Сам невзрачный

— Эй-эй-эй! Куда это ты собралась? — убедившись, что оба ее спутника вернулись из чащи невредимыми, Вася поднялась со своего места у костра и направилась прямо туда, откуда они только что примчались. Шура успела схватить ее за запястье. — И правда, зачем тебе туда? Там над трясиной что-то большое и страшное. Если не лошадь, так ее собрат. Вася посмотрела на подругу очень странно, той опять казалось, что девочка что-то хочет открыть, но не решается. — Лошадь в лес не заходит, а что-то страшное над полем не поднималось. У диких духов всегда так: каждый сам себе на уме и сидит в своем углу. — И откуда тебе это про диких духов известно? — покосился на Васю Митрич. — Оттуда. — Но оно может… — Если и может, то явно не хочет. Мы целый день сидим на его территории, и что? — Но это большое… — Если что-то в этом лесу сможет нам рассказать, где кости лошади лежат — то только оно. Митрич понимающе кивнул, а Шуре пришлось объяснять, что духи иногда вынуждены оставаться в месте, где пало их тело до тех пора, пока кости не истлеют. Обычно дух сбрасывает тело как старую одежду, но бывает, как в случае договора с шептальщиком, или какой-то другой противоестественной связи, он вынужден оставаться рядом со своими останками. Но уничтожь кости — и дух сможет идти дальше по дороге перерождения. — Так он в плену чужой воли? Значит Матушка-жаба тоже? — Дела Матушки-жабы тебя не касаются, — оборвал Шурины рассуждения Митрич, — я скоро сам из-за вас таким духом стану, вместе пойдем к этому страшному и большому, так уж и быть. Они затушили костер и побрели обратно на болото. Звуки насекомых, птиц, деревьев, по отдельности едва слышные, сливались в подобие обманчиво умиротворяющего белого шума. Обратный путь оказался длиннее и потому что никто не бежал, и потому что страшное и большое явно отводило им глаза, хоть и делало это вполсилы. Шура чувствовала, что вся эта магия, вся эта «работа» — какая-то игра, правил которой она не понимала. Игра эта была иногда пугающей, иногда бессмысленной. Возможно жизнь и смерть тоже были игрой, по крайней мере все эти духи так к ним и относились. Васю тяготило странное предчувствие: она не помнила, бывала ли раньше в этом лесу, встречала ли его хозяина, но запах стоячей воды был знаком ей очень хорошо. Земля под ногами становилась все более зыбкой, озерца, больше похожие на лужицы, отражали лунный свет. Когда лес окончательно расступился, открывая полупрозрачное небо летней ночи, Митрич недоверчиво поднял голову: все светила висели на своих местах и в обычном количестве. — Пришли, вот оттуда оно пялилось, — махнул он рукой на просвет над трясиной. Однако ни гигантского облака, ни других признаков морока не наблюдалось. Только тонкая дымка тумана размывала очертания пейзажа перед путниками. — Вы тут оставайтесь, а я пойду с ним потолкую, — произнесла Вася и прыгнула на ближайшую кочку. — Погоди, обвяжись хотя бы веревкой, — бросила ей вдогонку Шура, но фигуру девочки уже поглотил туман, с бережка была видна только скачущая маленькая тень. — Не волнуйся ты так, ты ей не мать все-таки, — одернул ее Митрич, но уверенность в его голосе звучала неискренне, сощуренные глаза тревожно вглядывались в бледную мглу, из которой слышалось неравномерное «шлеп-шлеп». Раздался всплеск, будто в воду бросили камень, и через мгновение из тумана донеслось: — Все в порядке! Что-то зашевелилось, забулькало под ногами у Шуры. Она сделала шаг назад и заметила, как из ряски высунулась мертвенно бледная рука, узловатые пальцы которой сложились в приглашающий жест. Шура дернула Митрича, тот с неприязнью посмотрел на мертвую руку, недовольно крякнул и пошел следом за Васей. Шура колебалась, страха в ней не было, только зловещая уверенность: никому не нужный старик, сирота и ведьмин подменыш — пропади они сейчас в этой глуши, как много людей вспомнят и пожалеют о них. Когда она вошла в туман, что-то влажное и холодное коснулось ее ладони. Шура отшатнулась, но увидала, что это все та же рука, тянущаяся к ней из молочной пустоты, будто предлагая опереться на себя. — Не лапай меня! — рявкнул Митрич спереди. Видно, ему поступило точно такое же предложение. Дымка вокруг непрерывно двигалась, закручиваясь и дрожа, слабые огоньки вспыхивали на считанные мгновения, поверхность под ногами была такой же непостоянной как и туман, и Шура крепко ухватилась за эту руку. Проводница оказалась крепкой и так ловко провела девушку к центру болота, что та даже не промочила ног. Перед ней открывалось небольшое черное озерцо, чуть поодаль то ли на камне, то ли на большой кочке сидело что-то маленькое и всклокоченное. Рядом с ним в неестественно прямой позе сидела Вася и пыхал трубкой Митрич. Шура подошла ближе: болотным духом был перемазанный илом малыш. Из-под сбившихся в колтун волос был виден только его рот с редкими зубами. Девушка прислушалась: речь малыша была тихой, и говорил он на незнакомом ей языке. Слова ребенка, казалось, воздействовали на Васю парализующе, но ни Шура, ни Митрич не могли знать, что дело не в том, что он говорит, а в самой речи. Когда Вася пришла на этот берег и поклонилась озеру, ей в ответ прозвучало: — Душа наша, сестра наша. Левая половина головы Васи резко онемела и взорвалась болью, левые ухо и глаз тоже перестали работать. Зрячий глаз заволокло алой пеленой, а в слышащем ухе сердце билось тяжелым молотом. Девочке казалось, что ее тело пронзает безжалостное лезвие, отсекая от него часть за частью под звучание ласковых успокаивающих слов. Отвратительное воспоминание вернулось к жизни. «Сестра наша, душа наша, пусть плоть твоя укрепит нас сегодня, а дух указывает нам и нашим детям и детям их детей путь и бережет от зла. Клянемся служить тебе и подносить дары. Будем же неразделимы в настоящем и будущем, как слуги и господин», — такими были последние слова, что она слышала в своей прежней земной жизни. Говоривших на этом языке много веков не было среди живых, а слова его никогда не были записаны, но сейчас здесь в ночи посреди нигде он звучал, перекатываясь и жаля. Маленький дух поднял ручки и растер слезы по Васиным щекам. — Мы рады, что ты не забываешь о том, что они делают с нами. Не забывай. Но и слез они наших не стоят. Выпей, это поможет от боли. Он передал Васе ракушку болотной воды. Девочка сделала глоток, — вкус был таким горьким, что она закашлялась — но боль и ужас начали отступать. С трудом подбирая слова древней речи, она обратилась к духу: — Душа моя, брат мой, ты наверное догадываешься, зачем мы пришли тебя беспокоить, — малыш кивнул, — дух лошади имеет полное право вредить проезжающим через его владения, но не по своей воле он связан с этим местом. Подскажи, где искать его кости. Мы отпустим его и продолжим свой путь. Ребенок издал разочарованное «тпр-р-ру» и снова кивнул, затем указал Васе за спину. — Хоть бы перевела, о чем вы толкуете, — буркнул Митрич и протянул болотнику только что прикуренную трубку. Малыш затянулся несколько раз и посмаковал дым, но возвращать трубку не спешил. — Если хочешь, я и тебя могу отпустить, — продолжила Вася. В ответ на эти слова поверхность озера заходила волнами, руки шлепали по воде, будто изображая смех. Рот ребенка растянулся в улыбке. — Отпустить? Ты? Нас? Когда время придет, мы с радостью отправимся дальше, но это место слишком хорошо, чтобы его покидать, — он еще раз приложился к трубке, — если хочешь ты можешь остаться здесь. И как тебе не противно быть человеком и водиться с людьми. Теперь настал черед Васи усмехаться: — Я просто позволила течению нести меня и взяла то, что никому не было нужно. Из-под спутанных волос не было видно глаз малыша, но он внимательно смотрел на Васю, изучая и пытаясь понять ее. Снова показались редкие молочные зубы. — Видим боль твоя прошла. Мы рады. Так и быть, поможем тебе плыть дальше. Раз мы друзья, мы дадим то, что вам нужно. — От нас тоже не убудет, чего бы ты хотел получить в ответ? — Три подарка от вас, три от нас, — болотник по очереди направил пальчик на своих гостей, пересчитывая их, — каждый отдайте нам по руке. Взамен: старый прах, семена свободы и правда. Вода снова заволновалась и раздались еще более громкие шлепки. — Да что он такое говорит? — Митрич устал оставаться в неведении, да и трубку свою он хотел бы получить назад. — Когда младшие толкуют, старшие молчат, — холодно произнесла Вася, не оборачиваясь. Болотник разразился радостным смехом, а озерцо едва не вышло из берегов. Запоздало девочка догадалась, что дух должен знать и новую речь, а на старой заговорил, чтобы смутить ее и запутать ее спутников. — Так и быть. Оставьте руки себе. Тогда пусть дьяволица отдаст свою косу, шептун отдаст свой дар, а ты отдай свистульку, на которой играла сегодня. Иначе не покинуть вам этого леса. Если они помрут здесь — пойдут ко мне в услужение на триста лет, а ты потеряешь и без того ненужное. Вася повернулась к Митричу и Шуре и передала им слова духа. — Как будто и не плата вовсе, подозрительно. Но что тут думать, будем долго решать да судить, он поди захочет чего большего, печень или руку. Забирай, что уж там, мне давно на пенсию пора, насмотрелся я на вас, — Митрич решительно закивал, и заодно замахал болотнику, чтобы тот вернул ему трубку. — Я не могу отдать волосы, — процедила сквозь зубы Шура, влажный воздух заметно потеплел, а туман рассеялся настолько, что путешественники смогли разглядеть, кому принадлежали все эти руки: белесые вздутые тела утопленников виднелись из-под черной воды. Болотник поежился, надул губы, и туман стал плотнее, чем прежде. — Да может она может, только покрепче держите, она баба у нас норовистая. Мы согласны! Не успел Митрич договорить, как малыш хлопнул в ладоши, старик почувствовал толчок в спину и скатился с берега, окунувшись в гущу мертвых тел, Пара десятков рук сплелись узлами вокруг Шуры, что-то свистнуло у ее затылка, толстая коса змеей уползла под кочку. Вася не успела заметить, когда помощники успели обшарить ее и забрать свистульку, а сквозь туман уже потянулась незнакомая мелодия. К ногам девочки упал узелок, скрученный из листьев кувшинки. Руки отпустили Шуру, оставив на ее голове лошадиный череп. Болотник встал на свои детские ножки и сделал шаг к Васе: — Душа моя, сестра моя, скатертью дорожка, — руки приподняли малыша, чтобы он смог дотянуться до щеки Васи и оставить на ней холодный поцелуй, — никогда не забывай. Словно младенца в колыбельку помощники погрузили духа в воду и вместе с ним исчезли в непроглядной глубине. Мелодия оборвалась булькающим звуком. Митрич с трубкой в руках, плюясь и ругаясь выполз на берег. Шура искала что-то во мху. — Где она? Куда запропастилась? — Тетя Шура, пойдем уже к костру. Батюшка не дай бог простудится. — Нет! Нет! Нет! Верните! — Шура била воду кулаками. Но озеро, ставшее совершенно обычным без утопленников и дымки, молчало. Не получив ответа, она встала в полный рост, казалось что она стала еще больше и выше, глаза ее горели красным, жар окутывал ее и расходился во все стороны. Заметив белеющий в зелени череп, Шура занесла ногу, чтобы раздавить его. — Не смей! — взвизгнул Митрич. — Летом ночи коротки, веет холодом с реки, Посчитай наоборот, тьма уйдет и гнев пройдет, — произнесла Вася скороговоркой. Нога Шуры так и не опустилась. Сама она замерла как изваяние воина. Вася подняла череп и передала его Митричу: — Иди, я ее успокою, — старику не надо было повторять дважды и он, стуча зубами, поковылял к лагерю. Оставшись с Шурой наедине, Вася как могла крепко прижалась к ней, она не знала, что говорить, только гладила ее по спине, пока та не остыла. Сапог наконец опустился на землю, и Шура обняла девочку в ответ. Шмыгая носом, она повторяла: — Прости, не знаю, что на меня нашло. — Ничего. Хочешь, я заговорю твои волосы и они будут длинными как прежде? Шура помотала головой. Добравшись до стоянки, они разожгли костер и молча просидели у него, пока Митрич не обсох. Когда небо над полем начало светлеть, Шура задумчиво произнесла: — Старый прах, семена свободы и правда. Что он имел в виду под правдой? — Митрич покачал головой: — Если бы, какая там правда. Мертвецы эти решили сказочку мне рассказать, пока я на сушу выкарабкивался. Говорили они не словами, а будто мысли мне в голову вкладывали. Гадость та еще! — Что за сказочка? — Тьфу на тебя. Ладно. Когда ничего еще не было…