дурная венера

феликс врезается многострадальным бедром в косяк, тихо скулит в рот, и хёнджин берёт всё на себя, начиная с самого ли — поднимая на руки, так безопаснее добраться до душевой без лишних гематом на нежной коже, взамен получая на собственной — феликс нетерпеливый, самую малость раздражённый после рабочего дня, где ему точно имели черепную коробку, и от того ещё больше горячий, больше кинковый; его внешняя хрупкость идёт вразрез с действиями, когда хёнджин к стене отшатывается, продолжая удерживать, а феликс целуется жадно, схватив за волосы, и низко стонет, вынуждая хвана закончиться как личность на ровном месте. феликс умел поражать направленные на него камеры и взгляды, умел очаровывать и сшибать с ног одним отточенным взглядом. хёнджин тоже попался, сначала на его грубую составляющую и их отношения — из огня в полымя постоянными ссорами и отсутствием нормального диалога, кроме как послать друг друга в пешее эротическое, добавочно — на французском, чтобы окружающие понимали какие между ними тёплые взаимоотношения. а потом попался на более искреннее: когда феликс нос морщил, если ему что-то не нравилось; как смеялся заразительно до слезинок в уголках, и улыбался широко, до пресловутых карих полумесяцев; купился на множество веснушек на лице, и как выяснилось позже — теле, на тонкую талию, но ощутимую силу в руках и ногах, потому что феликс далеко не похож на девушку, и удар у него поставлен в случае чего. и хёнджин под его силой плавится, с трудом воздух в лёгкие проталкивая; по горлу — горячие губы жалят поцелуями, и добраться до кабины становится с каждой минутой сложнее, когда бёдра в собственные врезаются, глухой стон выбивая. — венера, — предупреждающе рычит хёнджин, но вся инициатива песком сквозь пальцы; феликс не слушает, бёдрами двигая и дыша шумно, поплывше на хване фокусируясь; получается из рук вон плохо. — какой же ты... засранец... — от засранца слышу, — феликс с улыбкой зеркалит, вжимается плотнее и кусается сладко-больно по шее. — где твой зверь, старпёр? ну, же? успеешь понежничать. — у тебя завтра съёмка, синяки тебе не к чему, — хёнджин пытается оставаться рассудительным и ёнбока к рассудку возвать тоже, гладит совсем мягко вдоль спины, поднимая ткань; феликс её сбрасывает поскорее, принимаясь за раздражающие мелкие пуговицы, надеясь, что терпения хватит не вырвать их с корнем. — не похуй ли? всё равно замажут, — и на ухо бархатно шепчет, рубашку распахивая. — а я очень по тебе соскучился. пожалуйста? долго хёнджина упрашивать не приходится, сам на взводе и держится только ради приличия. его терпение кончается и одним ловким феликс щекой к стене прислоняется и гудит довольно, когда загривок прикусывают, прогибаясь послушно; до ванной они не дойдут, спальня - тем более, потом хёнджин его обязательно туда отнесёт, как всегда, феликс это знает и любит эту заботу, ровно как старпёра целиком. но сейчас ему нужно немного фривольности, немного грубее, чем обычно. и всё равно хёнджин нежничает, пока растягивает неспешно, сбегав за смазкой, потому что навредить не хочет этому любителю острых ощущений на эмоциях, поскуливающему на каждом движении, достаточно нужный угол найти, и все возмущения исчезают в зачатке. он заботится, взмокшие волосы перебирая; у феликса физически сил по нулям вредничать даже шутливо; хёнджин оставшиеся на коже укусы рассматривает, подмечая в голове, что их обязательно мазью надо будет промазать, чтобы надоедающе не ныли и не приносили дискомфорта; ли об этом не думает, вымотанный и довольный, улыбаясь слабо одним уголком на "я люблю тебя" где-то над ухом. он любит не меньше.