Быть с тобой навсегда

      Кроули двенадцать.              Он в очередной пафосной частной школе и, судя по всему, родители отвалили за неё больше, чем там учеников. Он, конечно, мог бы уговорить их на какой-нибудь интернат и не кататься с ними по Англии всю жизнь. Но он и так видел их раза два-три в неделю.       Отец, по его словам, работал в каком-то аду, а мать — волонтер по призванию, добрее самого Господа Бога. Богиня милосердия, странно хмыкали подпевалы отца, не замечая их отпрыска, рыжего и внимательного до странности.       В руках у Кроули новенький, пахнущий типографией комикс. То ли о супергероях, то ли о пришельцах. Кроули еще не разобрался, но сам выпуск очень дорогой и редкий, как и многие его вещи, и он взглядом ищет кому бы его показать.       Одноклассники гомонят на заднем дворе безликой массовкой, они Кроули не интересуют, вряд ли он тут надолго, заводить с ними дружбу? Увольте.       А вот те кудряшки, белые и легкие, слегка покачивающиеся на склоненной голове от весеннего ветра, выглядят многообещающе.       Кроули решительно пересекает двор, проходя ледоколом сквозь толпу и останавливается перед парнем, старше его на пару лет.       Парень не обращает на него внимание, полностью поглощенный книгой на своих коленях. Небольшие круглые очки поблескивают от солнца. Кроули возмущен и очарован. И видимо, он слишком громко прочищает горло, потому что парень слегка испуганно и резко поднимает свою кудрявую голову, вскидывает на Кроули голубые глаза.       — Ох, извини, зачитался, ты что-то хотел? Привет.       Кроули оглушен и нем, он коротко кивает, переступает с ноги на ногу и тянет новообретенному голубоглазому ангелу комикс.       — О, Марвел, узнаваемо, но я такое редко читаю.       — А что ты читаешь? — Голос Кроули будто решает, что сломаться сейчас и зазвучать петухом — самое время. Половое созревание отстой.       Парень тушуется и захлопывает книгу, рассеянно гладит ее по темной обложке.       — Шекспир. Знаю, выглядит странно, но мне нравится.       — Это м… Мило. — Кроули решает не уточнять, что мило вообще всё, даже оголённые нервы этой весной и парень напротив весь, полностью, от черных ботинок до кудряшек на макушке.       Ему стеснительно, но благодарно улыбаются и двигаются, приглашая сесть рядом на скамейку. Возможно, в этот раз он останется надолго.

***

      Кроули семнадцать и она заебалась.       Семейный ресторанчик, в котором она работала уже несколько месяцев окончательно ей опостылел. Все бы ничего, но он находился рядом с местной церковью и каждое воскресенье ресторанчик наводняли семьи прихожан, и работать приходилось на износ. Подносы оттягивали руки, а форма уже висела на ней мешком. Сколько она уже потеряла веса, пока носилась туда-сюда с языком на плече, Кроули и сама не знала.       Дагон, ее саблезубый менеджер, неодобрительно пялится на нее через весь зал. Кроули не смыла до конца свой будто въевшийся в кожу смоки айс, и вид у нее был как у потрепанный рок-звезды, волосы и те, стояли кошмарно. Прихожане тоже посматривали на нее странновато.       Но всё теряет смысл, когда заходит он. Наверно они ровесники, а может и нет, но Булочка не выглядит сильно старше или младше. У Булочки воздушные кудряшки, потрёпанная сумка, голубые рассеянные глаза. Он всегда приходит один, с очередной книжкой. Молчит, абсолютно без слов вкрадчиво тыкает в дурацкое меню — какао и пышки, — а потом сидит часами, читает, смотрит в окно, смотрит на Кроули.       Булочка не атлет, скорее, действительно — булочка, мягкая и румяная, но Кроули, тощую и злую, как какая-нибудь адская (сука) собака, мазало от него маслом на горячий тост.       Только он молчал. Она не слышала от него ни слова. И это, в общем-то, удерживало её от падения в его — она смела надеяться, — объятия. Она ни сколько не чуралась возможной немоты, это несущественно, а вот если он мог говорить? А она бы сплясала вокруг него ненужный неловкий танец «не дадим людям с ограниченными возможностями чувствовать себя не правильно» и естественно, всё пошло бы коту под хвост?       Кроули была тощей и злой, но при этом очень ранимой и тревожной.       Дагон скрипнула на неё зубами из своего тёмного угла. Кроули закатила глаза. Дамочке явно нужен дантист и ремни для крепления на стоматологическом кресле.       — Добрый день, — щебечет Кроули своим ни разу не милым голосом, но Булочка радостно ей улыбается и кивает, — вам как обычно?       Ещё кивок и широкая солнечная улыбка. Кроули, согретая ею с головы до пят, плавно плывёт на кухню, пребывая где-то на небесах. Поэтому она не видит стажерку, которая с круглыми от ужаса глазами застывает прямо перед ней, а в её руках полный поднос грязной посуды и чашек с недопитым кофе.       Ненадолго, конечно, через секунду после столкновения, под грохот и звук бьющихся тарелок, всё содержимое оказывается на Кроули. Кофе течёт по её фартуку, пачкает форменное платье и колготки, которые видели дни и получше.       Что-то, наверное, последняя, крохотная ниточка терпения с визгом обрывается, концом хлещет Кроули изнутри, и она взрывается.       — Ради всего! — Орёт она оглушительно, стажерка пятится к кухне, Дагон взвивается со своего насеста как кровожадная акула. — А, к чёрту это всё!       Кроули срывает фартук, бросает его себе в ноги и, похрустывая осколками под каблуками туфель, несётся на кухню, к крохотной вонючей раздевалке, хватает сумку.       Ей плевать на кофе, на Дагон, у которой от её выходки будто аневризма схлопнулась, она просто бежит и вырывается из ресторанчика, жадно хватая воздух.       Это давно надо было сделать. Она закрывает глаза и даёт себе минуту, пока не выскочит Дагон, прежде чем пойти куда глаза глядят. Рядом кто-то вдруг сильно шуршит одеждой. Мягкая рука осторожно трогает её локоть.       Кроули резко открывает глаза и поворачивается. Булочка стоит чуть поодаль и смотрит на неё с тревогой. Тянет блокнот.       «Ты в порядке? Я знаю хорошую химчистку, могу подвезти.»       Кроули шмыгает носом, невесть откуда взявшиеся слезы штурмом берут её и сами начинают течь из глаз. Булочка теперь суетится, рыщет по карманам, протягивает ей платок.       — Спасибо, — гнусаво мямлит Кроули и прижимает платок к лицу, — всё отлично. Что насчёт химчистки?       Булочка обрадовано кивает и забирает свой блокнот, торопливо выводит карандашом новые строчки и снова протягивает Кроули, смотря на неё мягко, так же мягко, какие на ощупь его волосы. Не то чтобы Кроули знала, но…       «Она недалеко, и вполне по карману студентам вроде нас. Меня зовут Азирафель, я рад, что ты в порядке, Кроули, всё будет хорошо.»

***

      Кроули двадцать семь.       Он топ-менеджер в какой-то дыре, у него бешеный график и впору застрелиться, да некогда.       Он скользит в толпе змеёй, уверенный и стильный, все его мысли только о громадном стакане холодного кофе из Старбакса на углу улицы.       Что-то внезапно толкает его в левую сторону груди. Не человек, боль кувалдой бьёт из-под рёбер, сбивает дыхание. Зрение едет набекрень, Кроули пытается вскрикнуть, но только мычит, и теряет управление над телом, начиная оседать на тротуар. Люди огибают его как сонные рыбы, не замечая его паники и болезненных всхлипов.       Кто-то подхватывает его сзади, хрупкая женская ладонь уверено хватает его за лицо, поворачивая его чуть на бок.       — Вам плохо? Где? Лёгкие, сердце?       Кроули опять мычит, половина лица как атрофировалась, слова теряются где-то на половине пути. Он в ужасе.       — Попробуйте улыбнуться? — Просит незнакомка, и Кроули пытается состроить возмущенное лицо, но похоже выходит так себе, потому что даже сквозь уплывающее зрение он видит, как у той напряжённо заламываются брови. Она хватается за телефон, а он окончательно гаснет сознанием. Только теперь почему-то не так страшно, а очень даже правильно. В каком-то глобальном смысле.

***

      Кроули тридцать три оборота Звезды и у него новенькое звание в Космическом флоте.       Он офицер, он воин, он бесстрашен и могуч, его бластер разит без промедления, но прямо сейчас он самоубийственно стремится стать никем.       Белая, странно-пушистая корневая система захватывает его ноги по самые колени. Грибница, поразившая целую, но крохотную планету в Красной системе добралась и до него.       Одним Создателям известно, почему Кроули дёрнулся на разведку один. Да и не нужна была никому эта разведка, планету собирались выжечь одним залпом, не обнаружив до этого ни одного жителя на приборах. Только ровное, голубоватое свечение одного единственного живого организма, медленно поглощавшего ландшафт.       Организм сочли неразумным негуманоидным паразитом.       Негуманоидным и тупым чувствует себя Кроули, когда понимает, что повёлся как кретин на звуки и вышел из капсулы почти нагой, с одним бластером и без связи.       Конечно, никаких звуков больше не было, а равнина быстро сменилась видом деревьев, белых, оплетенных тонкими, мохрящимися нитями. Одна такая добралась и до Кроули, очевидно засекая тепло и, пока он пытался от неё избавиться, но так, чтобы не повредить мундир, моментально размножилась и заполонила собой всю землю под его ногами, втягивая Кроули в себя как трясина.       Голубые вспышки на концах извивающихся усиков насторожили Кроули. Он оставил попытки выдрать себя из живого полотна и прищурился, всматриваясь в сень деревьев. Шлем, — атмосфера была близкой к той, к которой привык Кроули, но не до конца, — отлично пропускал звуки, дополняя их шумным дыханием самого Кроули.       — Я не причиню тебе вреда.       Голос раздался прямо в голове Кроули, и тот закатил глаза. Телепатия, отлично, паразит разумный и сверхнаглый.       Нити дошли до пояса, спеленывая Кроули ещё крепче. От деревьев отделилась фигура и двинулась в сторону Кроули. За её спиной качались белые крылья.       Короткие, рудиментарные рога на голове Кроули зачесались. Он дёрнулся, выругался и обессиленно обмяк, когда понял, что свободны у него только плечи и всё, что выше.       Фигура приблизилась неоправданно быстро. Лицо, сплошь состоявшее из беспрестанно роящихся нитей, улыбалось ему, коротко и светло.       — Ты услышал меня, Энтони Дж. Кроули. Теперь это только наша сторона, и она будет больше и больше с каждым мгновением, пока всё не станет нашей стороной.       Кроули бездумно кивнул и позволил снять с себя шлем. А дальше он стал счастлив, и никогда ещё за тридцать три оборота он так себя не ощущал.