Vorago

«Душа человеческая, во сне освободившись от тела, является одновременно театром, актёрами и публикой».

      Однажды Чимин сказал своей маме: «Хочу порезать себя на кусочки», на что она отреагировала весьма двояко. С одной стороны, свыкнувшийся с бредом взгляд, а с другой — удивление. Она не поверила и приняла за неудачную шутку.       А зря. Это был очередной звоночек, к которому нужно было прислушаться, а не обесценивать, хоть и мысленно.       На самом деле, тот, кто не умеет жить и получать удовольствие от жизни — всегда будет искать встречу со смертью. Угождай живому трупу сколько угодно, поддерживай его, корми подарками, да хоть звезду с неба достань — его эйфория перетечёт в мимолётную и он мигом потеряет интерес.       Чимину всегда будет мало всего, чтобы заполнить пустоту.       Он всегда это за собой замечал. Когда о чём-то мечтает и через некоторое время получает — снова окунается в болезненное «недостаточно». Желанное превращается в обыденность. Игрушка надоедает. Снова одна серость и пустота. Вновь поиски того, кто подпитает стимул жить, в очередной раз отдавая предпочтение страданиям.       Поэтому сейчас идёт наперекор самому себе: с приливом адреналина и расширенными зрачками окидывает вокруг бешеным взглядом, приступая рыться в аптечках.       Прекрасно.       Он нашёл один сильный препарат, поэтому дрожащими пальцами хватает содержимое, жадно наполняя рот ими в бесчисленном порядке, захлёбываясь следом водой.       Главное, чтобы его не спалили.       Стоит непоколебимо, словно ничего страшного не сделал.       Неужели он настолько себе недруг?       Парень бросает напоследок взгляд в окно, безэмоционально хмыкает, высчитывая мысленно последние секунды своей жизни.       Он много раз размышлял над тем, что бы хотел сделать и что бы желал реализовать в последний день бытия. Ломал себе голову, но не мог найти ответ на интересующий вопрос. Оказывается, ответ всегда был перед носом: он хотел бы прожить её в самой же смерти. Там, где близнец, там, где заставляют его чувствовать жизнь. Досадно, но что поделать, нет у него таланта думать, как здоровый человек, у которого полно амбиций.       А ещё Чимин много раз задумывался над тем, как чувствует себя человек после передозировки препаратами. Да, конечно же, дерьмово, тут без исключений. Он знал, на что шёл, и, по его мнению, это того стоит. Может быть, его спасут, чего не особо хочется, но, по крайней мере, он побудет там, куда болезненно желает вернуться.       Хотя бы попрощается со своим безумием.       Пак чувствует, как потихоньку начинает кружиться голова. Ощущение ассоциируется с моментом, когда неприятно укачивает в машине — по своему слабому вестибулярному аппарату он хорошо знаком с этим не очень приятным состоянием.       Следом начинает шуметь в ушах, наступает общая слабость, температура тела, которая через пятнадцать минут падает до минимума. Чимин бледнеет.       Вроде как вбираешь в лёгкие кислород, и напрасно, толку нет. Они не насыщаются. Одышка переходит в задыхание. Губы его приоткрыты от недостатка кислорода.       То ли жар, покрытый льдом, то ли мёрзлость под напором пламени — чёрт его знает.       Преисполнение отсутствия соотношения внутренней температуры.       Тошнота сдавливает горло. Детали мутнеют перед глазами. Тело отравляется и плотно сдавливаются кости. На коже набиваются в одно мгновенье тёмное жжение, и это чувство похуже, чем жалкое на запястье: «Твоя вечная обсессия — безумие».       Осыпается тело не лепестками тёмных роз, а многочисленным: Аментий. Аментий. Аментий.       Руки заполняются словами, туго и плотно прививаясь, затем переплетается в удушье шея, следом грудь, как портупея, обвивается, вплоть до притупления воздуха, а после сковываются ноги. Слова мелкие, но их так много, что можно выйти из своего нутра с воплями, скончавшись тем самым от невыносимой боли.       Он дома.       

* * *

      Ночь, словно чёрная паутина, обвивает комнату общежития, оставив лишь слабый свет уличных фонарей и мерцающую тень от луны на полу. Окно приоткрыто, и ветер, играя занавесками, приносит с собой запах сырой осени. Тишина стоит в комнате, словно нечто неизбежное, давящее на уши, как тяжесть приближающегося катаклизма. Юнги сидит на подоконнике, скрестив ноги и бросая задумчивые взгляды в сторону Чонгука, который нервно мнёт угол одеяла, избегая его взгляда. Они молчат, но что-то между ними витает в воздухе, невыразимое, зловещее.       Юнги погружён в мысли — новости об антиутопии не дают ему покоя. Всё, что он слышит о людях, которые засыпают и не возвращаются, кажется чем-то из чужого, неведомого мира, где реальность расползается по швам, как плохо сшитая ткань. Он пытается разобраться, неужели это действительно происходит? Как можно поверить в такое? Но каждый день приносит всё новые и новые истории.       Люди, уходящие в спячку, словно просто перестают быть частью этого мира. А также ситуация Чимина. О боже. То чувство, когда он смеялся над рассказами Чонгука, а в итоге жизнь заставила его войти в неимоверный ступор. Как же иронично.       — Это не укладывается в голове, — молвит Юнги, нарушив молчание. Его голос тихий, но наполненный растерянностью. — Как это возможно? По словам медсестры, а также журналистов, спящие уходят и не возвращаются. Это больше не просто слухи, Чонгук. Это реальность. Мир становится всё более пугающим. Чёрт, да это не только антиутопия, а целый апокалипсис.       Он поворачивает голову и пристально смотрит на Чонгука, который до сих пор молчит, словно его что-то тяготит. Тот наконец поднимает глаза на Юнги — его взгляд полон сомнений и тревоги.       Решает поделиться.       — Дружище, — начинает Чонгук беспокойным голосом, будто бы проверяя, способен ли он произнести то, что терзает его уже несколько ночей подряд. Борясь со странным головокружением, Чонгук признаётся: — Со мной происходит нечто странное. У меня, кажется, имеются первые признаки того, что мы сегодня услышали.       Юнги хмурится, его пальцы механически тянутся за сигаретой. Он затягивается и выдыхает дым, стараясь не выдать своей растерянности.       Только этого не хватало.       — Что ты имеешь в виду?       — Эти сны… — Чонгук запинается в поисках нужных слов. — Они такие… настоящие, что ли. В каждом сне я вижу его. Человека, который похож на Чимина. У него розовые волосы. И каждый раз этот парень играет со мной. Сначала я не понимал, что это за игра, но теперь… словно этот странник знает меня лучше, чем я сам себя. Как будто наслаждается тем, что может разрушить мою уверенность.       Блять, что? Звучит, конечно, весьма забавно, местами даже смешно. То есть, Чимин перекрасился в розовый, чего не было ни разу въявь, и домогается к нему? О боже. Чонгука скорее не пугает то, что ему снится. В первую очередь, вероятно, задевается эго стального натурала.       Ладно, это не то, над чем Мин должен смеяться. Чонгук настроен серьёзно, и это видно по его тёмным, сведённым в переносице бровям и по сжатым кулакам, благодаря которым виднеются вены.       — Похож на Чимина, говоришь? — его голос тих, почти шёпот, будто слова сами собой ускользают из уст. — Ты обсуждал это с ним?       Чонгук кивает, в его глазах читается неуверенность.       — Да. Я… рассказал ему об этом буквально сегодня в палате.       Чонгук глубоко вздыхает, словно собираясь с силами перед тем, как продолжить. Его голос звучит глухо, но в нём угадывается тревога, которая не отпускает уже долгое время.       — Я рассказал Чимину о своих снах. И… знаешь, что он ответил? — Чонгук на мгновение замолкает, переводя взгляд на окно, за которым ветер тихо колеблет деревья, словно шепчет им свои тайны. — Он сказал, что видел то же самое, что и я. Того же человека. Тот же сюжет. Мы оба были во сне, и не просто как случайные зрители. Мы видели друг друга, общались… — почему-то выговорить удаётся с трудом, и мысли по полочкам не складываются, а, напротив, рассыпаются, но с этой затуманенностью Чонгук пытается бороться. Отчаянно. Тяжело. Но старается.       А вот это и вправду звучит странно.       Друг не сразу находит, что сказать. Его привычное спокойствие начинает разрушаться под натиском нелепой, на первый взгляд, информации. Он приподнимает брови, пытаясь осмыслить услышанное.       — Во сне? Вы оба были во сне и… видели друг друга? — он смотрит на Чонгука, будто проверяя, не шутка ли это. Но тот серьёзен, его лицо выражает неподдельную тревогу.       — Да, — тихо подтверждает Чонгук, отводя мутный взгляд. — Сначала я подумал, что это просто совпадение. Ну, знаешь, бывают похожие сны. Но он описал всё до мельчайших деталей. Те же сцены. Те же слова. Тот же… человек.       Мин внимательно слушает, его взгляд медленно остывает, но что-то внутри него вдруг сжимается. Впервые за долгое время он чувствует, как окружающая его реальность становится зыбкой. Юнги вскидывает в удивлении бровь. Он быстро опускает руку с сигаретой и прячет её в тени, не желая, чтобы Чонгук заметил его растерянность.       Что-то во всём этом до ужаса неправдоподобное, но в то же время Мин знает, что они оба не склонны к фантазиям. Всё происходящее вокруг заставляет поверить в абсурд. Тем более что весь этот новый мир с его пугающими новостями о людях, уходящих в бесконечный сон, уже давно начал казаться каким-то сюрреалистическим кошмаром. В последнюю очередь хочется, чтобы этот бред коснулся его друга. В принципе, как и его самого.       — И что было дальше? — напряжённо спрашивает Юнги, не отрывая взгляда от собеседника. Не хочется лезть в это болото, которое лишь подкрепляет его диссонанс, но не спрашивать не получается.       Чонгук потирает лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя все следы ночных кошмаров, но они слишком реальны, чтобы просто так исчезнуть.       — Мы поссорились там, — выдавливает он из себя с горечью. — Из-за того… человека. Я не могу объяснить, что именно произошло, но он будто бы стравливал нас, заставлял чувствовать друг к другу что-то… тёмное. Мы ругались, обвиняли друг друга в чём-то нелепом, пока он смеялся и злорадствовал. А потом, в один миг, всё исчезло. Я не окунался в сон столь длительно, как Чимин, но, чёрт, эти яркие картинки перед глазами сводят меня с ума. Кошмар, цепляющий даже явь, в которой он бодрствует и воспринимает окружающий мир сознательно.       На самом деле, Чона можно понять. Учитывая состояние Чимина, да и в целом пациентов из больницы, по новостям — действительно становится не по себе. Страшно испытать незнакомое, тем более нечто такое устрашающее. Рационально поразмыслив, это и вправду не выгодно. Чем дольше спишь, тем больше тратишь своё драгоценное время. Учёба и работа катятся куда-то в глубину омута, и, кроме сомкнутых в бесконечности век, ничего не ощущаешь. Даже звучит не очень.       Лично Юнги не хочет докатиться до такого периода жизни, ведь дел у него полно, да и целей тоже. Он представить не может, сколько долгов набралось у Чимина — вероятно, множество. И, главное, чтоб его не выселили из общежития. Хотя тут смотря на понимание людей. Иногда попадаются ублюдки, неспособные на сочувствие, — плевать им на всё. А есть и другие: добрые, внимательные, видящие чужую боль и готовые помочь. Наверное, после всего этого безумия люди будут только и делать, что бежать, не оборачиваясь, и ночами не находить себе места от тревоги за себя и семью.       В это трудно поверить, даже в голове не укладывается. Чтобы такое происходило когда-то с человечеством? Да никогда в жизни.       Парень хмурится ещё сильнее. Его разум пытается найти объяснение, но ничего не складывается. Реальность всё больше напоминает фантастику, которая не поддаётся никакому логическому осмыслению. Всё это слишком странное, слишком невероятное.       — И каждый раз этот человек появляется в твоём сне? — сдавленно спрашивает Юнги.       Чонгук в качестве подтверждения кивает. Его голос совсем тихий. Будто бы он не хочет, чтобы кто-то посторонний услышал его откровения.       — Каждый раз. Он, как тень, которая знает обо мне всё. И чем больше я вижу его, тем сильнее я ощущаю, что теряю себя. Я боюсь, Юнги. Боюсь, что однажды я просто не проснусь. Как те люди… — он замолкает, будто осознаёт, что сказал больше, чем хотел. — И знаешь, что меня бесит больше всего? Во сне мне нравится то, что он творит со мной. Я — гетеросексуал, так какого чёрта это всё происходит? Мне никогда не нравился Чимин в интимном и романтическом плане, в чём тогда прикол моего подсознания? Зачем мне это всё снится? — в ярости шипит Чон.       Он откидывает голову назад, вплоть до жжения растирая веки. Томно выдыхает кислород, а после шумно сглатывает слюну, двинув тем самым кадыком.       — Прикинь, существует параллельный мир и там тоже есть мы? Это, конечно, звучит бредово, но блять. Как ещё объяснить это всё? Типа, озлобленные сущности, или как там их можно назвать, в общем, духи из мира снов хотят забрать души отсюда? Но зачем? Где эта параллель? На кой чёрт рваться в эту грань вселенной? — мысли не дают покоя. Они, как поток, заполняют черепную коробку до краёв.       Чонгук прав. Но, скорее всего, эти сущности затеяли войну. Мин мало что знает о мистике, паранормальщине, однако по-другому это никак не назвать. Вовсе не объяснить. Сейчас нужно лишь защищаться и следить за своим сном. Не поддаваться отделению души от тела. Не переходить черту.       Юнги опирается о подоконник и смотрит в окно, где медленно стелется осенний вечер. Его мысли мечутся между недоумением и бессилием. Всё, что он когда-то считал обычной жизнью, кажется теперь какой-то хрупкой оболочкой, которую этот новый мир готов разорвать в любой момент. Он хочет что-то сказать, но не знает конкретики мыслей. Слова словно застревают в горле, когда в голове крутится только одно — реальность разрушается. Всё, что происходит вокруг, часть какого-то огромного катастрофического плана, и они всего лишь пешки в нём.       — Мы привыкли верить в реальность как в нечто неизменное. Но что, если всё это — часть чего-то большего? А те, кто не просыпаются, просто ушли… туда, куда не должны были. Скорее всего, Чимин с этим тесно связан, и, возможно, он одна из тех душ, которую отделили. Соответственно, его в параллельных мирах несколько. Вероятно, мы не единственные во вселенной. Думаю, это всё является объяснением.       После сказанных слов Чонгука окутывает опасение с мощным притоком тревожности. Чонгук является одним из тех, кто настороженно относится к паранормальным вещам, как, допустим, параллельные миры, инопланетяне, призраки, ангелы и демоны. Он — сущий материалист, и пока своими глазами не увидит то, что не дозволено человеческим глазам — не поверит. Но, походу, этот самый момент наступил. Момент, который позволяет увидеть сюрреализм. То самое выражение подсознательного, иррационального и фантазийного, свободного от логики и социального контроля.       Он не готов. Но кого же это волнует?       — Не говори так. Мы не должны просто наблюдать за мучениями Чимина. Кто знает, вдруг и наши души раздроблены на части? — твёрдо настаивает на своём Чон. Его выбивает из колеи такое безразличие Мина, местами напоминающее смирение. — Нас это не волнует. Мы должны противостоять.       Но как именно — неизвестно. В этом вся суть. Чонгук бессилен.       — У тебя есть идеи? Думаю, что нет. Ты песчинка во всём этом. Спаси сначала свою задницу, которая, по всем рассказам, частично в опасности, — вдавливает истлевший бычок в пепельницу. Мин окидывает друга взыскательным взглядом, а после хмыкает.       Его настрой меняется, словно разумом управляет нечто зловещее. Странное ощущение, но тело наполняется свободой. Чувством, будто ему всё можно. Впервые он что-то подобное испытывает. Напоминает тот самый эффект наркотиков, когда на всё становится плевать, и вместо адекватного мышления, присущего всем людям, мозг начинает вкидывать аморальные мысли. Становится тошно от человеческих позитивных чувств наподобие страха, искренности, сопереживания, добродушия. Исключительная чёрствость. Не хочется следить за языком. Лишь насмехаться и злорадствовать. Руки наполняются нечеловеческой силой.       — Уже ночь, ложись спать. Так и будешь бодрствовать на фоне боязни сна? — заливается Мин тихим, ироничным смехом.       Чонгук краем глаза замечает изменения в поведении Юнги, но не придаёт этому особого значения. Не хочется с другом конфликтовать. Чон помнит этот момент обесценивания его рассказов, когда он поведал о странном поведении Чимина. Мин рассмеялся, сказал, что такого быть не может, что Чонгук просто с дуба рухнул и ему пора выспаться. И снова ему велят спать в момент его рассуждения, и подобное вызывает некий диссонанс. Что ж, его друг в какой-то степени прав. Морить себя бессонницей крайне глупо, да и маловероятно, что сегодня он встретится с розоволосым чертёнком. Такого совпадения быть не может, что именно в эту ночь он станет очередной жертвой. Кому он нужен?       И спустя двадцать минут окунается в крепкий, безмятежный сон, словно не спал несколько веков.       Спокойной ночи, мир.       

* * *

      Пустой сад мелькает пред глазами, а вскоре, немного соображая истину, Мортиус видит, что он мирно лежит в гробу, сложив руки на груди, как настоящий мертвец. Некомфортное, однако, помещение, а ещё здесь неприятно пахнет сырой землёй. Для тех, кто боится тесных помещений — сущий ад.       Пак является одним из таких.       Чимин пытается поднять руки, но они, оказывается, скованы шипами роз, которые больно въелись в белоснежную кожу. Точнее, чересчур белоснежную. Кожа прям бледная и светится в темноте, и от этого становится жутко.       Он словно земля, в которую посадили сад из роз. Чёрт. Как же страшно.       Неужели он умер, а после воскрес?       И кто же его спасёт? Вдруг Аментий не в курсе об этом и думает, что человек, по которому он болезненно тоскует — всё еще мёртв?       О нет.       Парень пытается кричать во всю глотку, но не получается. В ответ лишь глухой стон. Беззвучность.       О боже, нет, пожалуйста.       Шипение змей. Расширенные зрачки на максимум. Мёртвое тело дрожит, бьётся в конвульсиях, в обездвиженном теле — ощущение, словно он двигает внутренностями, а не самим собой.       Единственное, что сейчас живое в нём — разум, а тело, по всей видимости, мертво.       О Господи, и сколько это будет длиться? Получается, Морт, наоборот, убил самого себя в попытке вернуться к Аментию? Как он мог поступить так безрассудно? Он попал в загробный мир, и теперь Морт не сможет вернуться к тому, по кому до жути сильно тоскует.       А м е н т и й.       Мортиус до одури хочет к нему. Очень сильно. Ему невыносимо страшно.       А что, если он застрял в этой вечности? Что, если никогда не вернётся в реальность — туда, где его дом? Сколько это будет длиться?       А шипение змей гремит всё сильнее. Они проникают в сознание, душат его мозг, от чего дрожат и рассыпаются все кости. Да, именно это он чувствует. Морт превращается в тягучую пыль.       Или же просто прошло много лет и его труп иссушился?       — Безумная смерть. Безумная смерть. Безумная смерть, — шепчет без остановки змея, которая, по мёртвому ощущению кажется, что толстая, как дерево. Плотно окольцовывает хрупкую шею и сдавливает под натиском катастрофически сильным, а остальные его приятели ползут по холодному телу, скользят под одежду и шипят.       — Безумная смерть. Безумная смерть. Безумная смерть, — в очередной раз, как мантра.       Что же. Наделал. Чимин? На кой чёрт на ровном месте взял убил себя? Он больше не хочет провести свой самый последний день в самой же смерти. Как же он ошибался…       Пауки. Они мчатся в ухо парня и проникают в черепную коробку кучей, плодятся, накапливаются и снова плодятся.       Тело кишит в мёртвой хватке. Оно сковано.       Насекомые проникают в его органы — парень это очень ярко и эффектно чувствует, особенно когда разъедают до мелочей.       Проедают дыру в каждой клеточке и частички тела. Организма.       Очередной немой крик застревает в пленённом инсектами горле.       Всё чешется, зудит, кишит, въедается по самые щели, по самые кости. Это невозможно вытерпеть. Больно, больно, больно.       Лучше быть мёртвым трупом, нежели живым.       После того как глазницы стают последними жертвами в бою, дуэли сущностей, живущих под землёй — глазные яблоки, лежащие поверх праха, мирно уходят следом за течением тела.       

* * *

      Опиум раскачивался в кресле, «раздосадованно» скучая с приспущенными ресницами и лукавым блеском в глазах. Его губы изгибаются в игривой улыбке, когда он замечает парня, вошедшего в комнату.       Чонгук, высокий и статный, останавливается в дверях, его взгляд сразу ловит игривый свет в глазах розоволосого.       — О, привет, Чонгук, — самодовольно произносит Опиум. Его голос мягкий и сладкий, словно бархат. — Как приятно видеть тебя здесь. Ты сегодня выглядишь особенно привлекательно.       Чонгук, слегка удивлённый, приподнимает бровь, но не может скрыть лёгкую улыбку. Он подходит ближе, чтобы краше рассмотреть силуэт.       — Ты всегда знаешь, как сделать комплимент, не так ли? — отвечает он. Его голос ровный, но в нём слышатся нотки интереса.       Опиум встаёт с кресла, медленно потягивается, демонстрируя каждое движение с грацией и соблазнением. Его одежда, облегающая изящное тело, подчёркивает каждую деталь. Он приближается к Чонгуку, играючи дотягивается до его плеча, едва касаясь пальцами.       — А ты, Чонгук, как всегда, умеешь быть серьёзным. Не хочешь немного расслабиться и развлечься? — произносит мягким и манящим голосом, прижимаясь телом немного ближе.       Чонгук чувствует, как его сердце бьётся быстрее от близости Опиума и его кокетливых прикосновений.       — Развлекаться, говоришь? И что же ты предлагаешь?       Опиум смеётся. Его смех как лёгкий ветерок. Он проводит пальцами по груди Чонгука, поднимая бровь с игривым вызовом.       — Может, просто провести вечер в компании, где нет нужды в формальностях и заботах. Я уверен, что твоя серьёзность не помешает тебе немного отдохнуть.       Чонгук чувствует, как его лицо слегка краснеет от этой интимной близости и провокаций. Он с трудом удерживается от того, чтобы не прикоснуться к Опиуму в ответ, и с улыбкой отвечает:       — В таком случае, возможно, стоит рассмотреть твоё предложение. Но будь осторожен, — его голос становится мягче. — Ты знаешь, как легко перегнуть палку.       Парень поджимает губы в хитрой улыбке, слегка подёргивая плечом и привлекая внимание Чонгука к своим губам.       — О, я не переживаю за это. Люблю немного поиграться, но знаю, когда вовремя остановиться. А вот тебе стоит быть осторожным, чтобы не потерять контроль, — прижимается телом ближе, прерывая пространство между ними, и добавляет: — Или ты предпочитаешь, чтобы я держал тебя в напряжении?       Чонгук чувствует, как его нервы начинают трепетать от этих провокаций. Он делает глубокий вдох и смотрит на Опиума с новым уровнем интереса.       Опиум усмехается, медленно проводит пальцем по линии челюсти Чонгука, чувствуя, как кожа реагирует на прикосновение.       — Ты умеешь соблазнять не только словами, но и своим присутствием. Неужели ты сам не чувствуешь, как всё вокруг начинает пылать? — шепчет на ушко, оставляя горячие поцелуи на шее своей жертвы.       Чон берёт его руку и прикасается губами к его пальцам.       — Я чувствую это, и подобное ощущение невероятно приятное. Я думал, что, возможно, был не в силах передать свои чувства словами, но с тобой… все мои мысли становятся явью.       Время словно замедляется, и каждый момент становится вечностью, в которой они наслаждаются своей близостью и теплотой. Каждое прикосновение и взгляд напоминают, что эта химия не просто ощущение, а настоящее искусство, которое они творят вместе.       Или же подобное испытывает лишь Чонгук?       

* * *

      Перед сияющими глазами сад. Тот самый очаровательный и цветочный, где Морт побывал в момент, когда Аментий имел честь продемонстрировать ему растения, которые он никогда не видал. Такие существуют, вероятно, лишь в фантазиях. Или же во снах. Слишком красиво, чёрт побери.       Мортиус мечтал здесь оказаться, и подобное его до одури радует. Он заливается радостным смехом.       Открыв глаза, спустя мгновенье парни оказываются около цветочного поля и сада с красивейшими деревьями. Рай напоминает. Щебет птичек успокаивает душу и тешит нежным бальзамом слух. Здесь так очаровательно и прелестно, что дар речи потерять запросто можно.       Наконец-то сумрак наполняется светом.       «Вау, куда мы попали? — с блестящими от удивления глазами восклицает, бежит глубже к прелестному виду, ведь не терпится. Всё хочется потрогать, разглядеть и налюбоваться природой. Игнорирует приятную усталость и жжение в лёгких. Освещает улыбкой своей и протягивает ладонь. Аментий сплетает их пальцы воедино», — вспоминается парню, вызывая безмятежную улыбку на лице.       «Лепестки цветов кружатся в разрушительном танце вокруг них, осыпая волосы мнимыми блёстками, напоминающими сакуру. Но почему-то сакуры тёмные. Интересно. Морт вовлечённо их ловит, как снежинки, и тихо смеётся. Его светлая улыбка озаряет в размытости. Кружится вокруг да около, кончиками пальцев прикасаясь невесомо к очаровательным растениям. Он такие, кажись, видит впервые. Нереальные. С ними хочется быть аккуратным, ведь они такие хрупкие, хрустальные и нежные, что одно неверное резкое движение — и они испаряются мигом».       Он снова здесь. В том самом райском месте, куда мечтал вернуться. Но где же создатель этой красоты, который творит с его душой то же самое, что и своими волшебными руками — очаровательное цветочное поле, что покрыты лишь одними прекраснейшими цветами.       Пытаясь двинуться, Морт понимает, осознаёт, точнее, что у него нет ни рук, ни ног. Отсутствуют конечности. О боже, что за бред?       Съёживается, через секунду на него капает ледяная вода, которая с каждой росой увеличивается, превращаясь в хладный, мёрзлый дождь. О боже. О нет. Как же холодно.       Так странно существовать, но при этом быть скованным в собственном теле, будто бы его парализовало. Хочется разрыдаться, однако попытки не увенчаются успехом. Тотальное отчаяние. О Боги.       Юноша весь намок и, нахмурившись, слышит, как элегантная обувь шумно поворачивается в сторону его взора. Господи, почему человек вверху такой здоровенный? Гигант какой-то… Он же его раздавит сейчас.       Куда попал Морт? Неужели стал лилипутом? Или букашкой? А может, муравьём? Но будь он действительности таковым — убежал бы. Логично? Логично.       Человек перед ним садится на корточки, и в тот момент половина вопросов затмевается — это Аментий.       Шок. Ступор. Снова шок. Радость. Визг. Счастье.       Всё-таки Морт выжил? Да неужели? Не верится, что Безумие почувствовало то, что Мортиус к нему мчится, что он воскрес и его пора вытащить из гроба. Что он дома и очень хочет в любимые объятия.       Только вот вопросы в голове увеличиваются, и он не до конца осознает всё происходящее. Всё такое фантастическое, нереальное, как сон, но в то же время такое реалистическое.       Почему Аментий выше него на сто семьдесят пять сантиметров? Что за бред? Или же сейчас витает дух Морта, и, в самом деле, чувствует парень не себя, а лишь свой прах под ногами этого Божества? Непонятно, но очень интересно.       — Ох, моя роза, ты расцвела, до чего же я рад, — мурлычет игривый голос, завораживая своим дорогим шлейфом. Такой красивый в поблизости. Такие родные черты лица. Как же он скучал.       — О, нет, не плачь, мой цветочек, моя троянда, ты скоро будешь таким, как я, тебя просто надо поливать, или же, — с наигранной, издевательской усмешкой произносит, заливаясь ироничным смехом.       Или же…       «Можно вытерпеть любую адскую боль, с исключением, если её нанесёт само Безумие.       — Тебе нравится, верно? — впивается алым светом в очи Морта, выжигая в них буквально дыру. — Когда тебе очень плохо от меня, — заканчивает мысль, в обыденном жесте облизывая губы. Мелькает мрачным и, местами, безумным, гипнотизирующим взглядом.       — Мне нравится, да. Я сохну, как цветок, нуждающийся в воде, — шепчет Мортиус едва как в обездвиженности.       Мортиус чувствует, как из глаз катятся тяжёлые и густые слёзы с алым подтоном. Ноша так тяжела, что щёки воплями разносятся от того, как капли болезненно въедаются под кожу и прожигают в них свежую рану. Аментий их лишь исцеловывает пухлыми страстными губами, и труд вынашивать на себе росу становится полегче.       — Цветку не нужна вода, ведь твоим лепесткам его тяжело впитать в себя, — шепчет горячо на ухо, от чего каждое слово впитывается в слух, и, наблюдая, за забавной реакцией, мужчина усмехается шумно. Заправляет часть блондинистых волос за ухо в успокоительном жесте. Острым языком проводит по линии челюсти, оставляя на коже липкую влагу, после чего заливается гадким хохотом.       — Лепесткам нравится, когда их медленно поливают, — соглашается Пак, глядя с обезумевшей ужасающей улыбкой на лице в пустоту. Ожоги расцветают по линии, которую провёл полюбившийся разрушитель, но это не беда. — Им нужна вода в умеренном количестве.       — Ведь всему свойственно заживать, если лечить не спеша».       — Помнишь, мой красивый, м-м? Что ты говорил? О чём думал? — в заботливом жесте большим пальцем проводит по лепестку, улыбаясь мягко. — Ты ответил мне, что нужно лечить не спеша. И я тебя так буду лечить, моя ценность. Возможно, пройдёт неделя, месяц, а может быть, года. Я не буду тебя поливать, или мне сжалиться? М-м, детка? — хитрыми глазками играет, проводя острым язычком по пышным губам. — Я прав? — задаёт риторический вопрос, и роза лишь двигается влево-вправо в отчаянии, что-то пытаясь сказать, вымолвить, но, какая беда — бессмысленно. Не получается. Глухая тишина. — М? Да? Что говоришь? — пытается расслышать, однако в ответ лишь тихий шум ветра. — Ах, да, точно, я прав, — злорадствует дальше.       Мортиус в ступоре. Его глаза наполняются стеклянными, бедственными и отчаянными слезами, но он не может их выплеснуть — роза лишь наполняется росой. Чёрт, как же дурно.       Почему Аментий такой? Неужели он, в самом деле, лишь зло, которое охотится за ним? Но непонятно зачем. Так больно от этой мысли. Так разрывающе, что хочется иссушиться, меркнуть и погаснуть.       Его крылья сломлены, и чувства тоже. Вся надежда сломалась, поднялась ввысь и под болючим «не хочу» приземляется гулко, болезненно, невыносимо на землю. У него больше нет крыльев. Он заложник тьмы. Он несчастен. Мёртв. Лишь безликий цветок с шипами. Просто то, чему свойственно испепелиться через некоторое время, превратиться в «ничто», после того как лепестки падут на землю.       «Морт сам докатился до этого. Сам виноват, ведь позволил себе, как слепой, следовать смерти. Он виноват. Виноват. Виноват. Жалкий. Жалкий. Жалкий. Бесхребетный», — как вопль среди мыслей, которых в розе, в самом деле, нет. Лишь способен на такие бредни сумасшедшего.       — Да, верно, ты сам виноват. Пытался убежать от меня, покинул поместье. Как ты мог? Ты думаешь, я верну тебя после того, что ты наделал? Я не даю шансов, моя сладость. Думаю, ты это давно понял после того, как переспал с Чонгуком. Ты — истинный предатель, изменщик. Мне больно от всего, что ты наделал и натворил, — злобно шипит, сверля тёмными омутами, борясь с желанием раздавить к чертям собачьим то, что сам вырастил. Но борется с агрессией. Контролирует её. Каким бы ублюдком он ни был — в нём есть терпение, и во благо своей корыстности и одной сладостной цели, он этого не сделает, однако, без исключений, всё же помучает.       Они снова играют в его любимую игру «кошки-мышки».       Мортиус мышка, Аментий — кошка. Звучит очень соблазнительно, что аж адреналин в крови гудит, струится, мчится прямиком мозг, и колоколом ударяется с мощной силой, заставляя обнажать красивейшие зверские клыки. Как же чертовски классно.       — Помнишь, я тебе говорил, что дам время подумать о том, хочешь ли ты действительно здесь остаться?       «— Мы там, где души мелькают в изящных изгибах. Они велят присоединиться к подобной красоте неземной, — отвечает шестьсот шестьдесят шесть, ведя юношу вглубь светящейся манящей тьмы.       — Интересно.       — Хочешь остаться здесь? — произносит мужчина искушающе, проводя мимолётно рукой по утончённой талии, от чего младший вздрагивает.       — А можно? — брови хмурит Морт в недоумении, но предложение, вероятно, заинтересовало. Честь для него навещать столь нереальное изящество природы, которую он видит, признаться честно, впервые. Это какие-то новые виды растений, которые он упустил, или как?       — Не можно, а нужно.       — Но как же дом, учёба и работа? Я не могу всё так оставить.       — Я дам тебе время подумать, мой милый».       Морт помнит, будто это случилось вчера, но даже тогда не понимает, насколько всё было жестоко и бесчеловечно.       — Так вот, на самом деле ты не подумай, что я тебе этого времени не давал. Напротив, предостаточно и терпеливо ждал ответа. Видишь, какой я хороший и лояльный? — улыбается уголками губ, а после снова тошнотворно смеётся. — Судя по тому, как ты мчался сюда, как в тот день отреагировал положительно, желая остаться среди такой красоты, думаю, ты очень даже доволен произошедшим. Расцветай и сияй, драгоценность. Это вознаграждение и пытка одновременно.       Мортиуса убил свой же выбор.       Младший обессиливает, ёжится, закрывается. Вы когда-то видели, что такое происходит с розой? Вероятно, нет. Но вот и выпадает возможность лицезреть подобное. Под силой нечеловеческой и зверской можно сделать и сотворить абсолютно всё.       Морт молча принимает наказание, ведь он в неё верит. Верит, что виноват перед тем, кого любит — всегда так думал. И он готов понести наказание, хоть оно и до жути мучительное. Болезненное. Разрывающее лепестки, как крылья изящных и красивых, изысканных бабочек. Пусть будет так.       Да, хоть он и не провинился особо — сам не знает, как попал туда, где нет Безумия, то бишь Шестьсот шестьдесят шесть, в роде называющего шикарно и очаровательно «Аментий», но это лучше, чем смерть без него. Мортиус никогда не хотел убежать, а, напротив, мчался в его объятия, следовал за ним, скучал и терпел все те пули, которые пробивали раз за разом его тело и разум. Выносил. Подставлялся под них. Ведь любит.       Любит и будет любить, пока роза не иссохнет, пока шипы не съедят своего же хозяина. Свой цветок.       — Я вернусь, когда посчитаю, что ты достаточно отработал своё непослушание и неразумное поведение. Не переживай, красивая роза, не переживай, ты будешь жить. И любить тебя я буду до тех пор, пока ты не погаснешь в один миг, — сменив настрой, Аментий снова заботливо и любяще произносит низким голосом.       А потом — как ни в чём не бывало — вновь уходит, высокомерной, грациозной походкой, оставляет его гнить в собственной паутине одиночества.       Его ручной сгусток меланхолии, мазохиста разлагающегося.       И с тех пор надежда почувствовать себя больше не одиноким под очередным жесточайшим напором гаснет, как свет.       На улице дождь. Шторм. Шторм внутри Чимина.       Шторм истязает его.       Шторм истязает цветы, или же их «любовь»?