— Nox Halloween —
31 октября 2024 г., 09:40
«Mortem effugere nemo potest».
Густые стены гудят в конвульсиях, а в дыхательные пути пробивается насыщенный, острый запах сырости и бетона. Один гулкий шаг чёрных ботинков — и стены трещат по линиям, как это странное «бытие». Грубая хватка на шелковистых волосах и смирно оголённые, белоснежные колени, украшенные синяками, обжигаются, кровоточат, ноют и продолжают проезжаться по бетону в такт ритмичных толчков — жестоких, зверских. Ещё немного, и на них будут виднеться косточки. Кожа уже содрана. Бетон осыпан алой кровью. Пыльный пол блевотной заброшки и неприличные звуки. Пухлые губы, покрасневшие от длительных игр, старательно и угождающе проезжаются по крепкому члену. Боль и удовольствие смешиваются в контраст, одаривающим усладой. Пламенное дыхание застревает в горле. На уголках губ мужчины играет самодовольная полуулыбка. Зрелище перед глазами с ума сводит, дразнит. Сильные руки хватают партнёра за мягкие, диамантовые волосы. Крепко их сжимают вплоть до похныкаваний, кои слух его ласкают. Он скалится над хитрой лисичкой, как Божество, проницательными глазами изучает лик, и одна похоть открывается перед ним: робкие сверкающие глазки от выступивших горячих слёз, блестящие приоткрытые губы, вымазанные его смазкой, жажда, смешанная с тягостным желанием. Опиум отстраняется на миг, рот приоткрывает, куда сразу же нагло проникают окольцованные крепкие пальцы. По самое горло, словно его ими кормят. Он их послушно принимает, с хлюпом посасывает, стонет, от чего стены заброшки гудят в ответ, обзавидовавшись таким грязным играм. Ему так же мало, как Идолу, а потому последний нетерпеливо и более грубо насаживает податливый рот до развратных стонов и визгов, в очередной раз пронизывая его пламенным, жгучим между ног возбуждением. Опиум веки, накрашенные тенями, прикрывает, берёт так глубоко, что головка упирается в стенки горла. Розовые влажные губы плотно обхватывают член, разгоняя приятную вибрацию. Под настойчивым напором Идол берёт Опиума почти до рвотных позывов. Его крепкая грудь тяжело вздымается, капля пота скатывается по лицу, а из губ вылетают томные, едва слышимые стоны. Спустя пару секунд томных, агрессивных ласк, Идол усмехается шумно, очерняя спермой лицо, покрытое слезами. Изящным пальцем смахивает слёзы и с гадкой полуулыбкой на губах приподнимает точёный подбородок, проникая тёмными омутами вглубь сознания. — Это был самый неудобный секс в моей жизни, — Опиум пытается отдышаться. Он выглядит так распутно, что его снова хочется себе подчинить. — Но самый невъебенный, согласись. — Противный, — фырчит, вытирая остатки спермы, испачкавшие красивые губы. — Дай угадаю: тебе же нравится, когда я ублюдок, верно? — К чёрту иди. Читаешь меня, как книгу. — Всего лишь знаю твою истину, — самовлюблённо хмыкает, непринуждённо собираясь. — Нам пора. Веселье начинается, — звучит довольно многообещающе.* * *
Хэллоуин — это ночь, когда мир явный пересекается с миром тайным, когда привычная реальность с треском рушится, уступая место древним теням и магии. В этот миг осень достигает своего апогея, рассыпая вокруг багряные листья, что шуршат под ногами, как едва слышимые шаги тех, кто больше не принадлежит нашему миру. В воздухе висит особенная, напряжённая тишина, прерываемая только редкими порывами ветра, несущими с собой холод и запах прелой земли. Этот праздник наполняет ночь не просто мраком, но мистической атмосферой, заставляющей чувствовать древний ритм, бьющийся в каждом звуке. Тыквы с вырезанными ухмыляющимися лицами, как светильники души, озаряют тёмные тропы, ведущие вглубь вечера. На каждом шагу кажется, что за плечами ощущается чьё-то невидимое присутствие, что где-то совсем рядом скрываются существа, о которых люди давно забыли, но которые, может быть, помнят нас. Это не только карнавал страхов и масок, но и праздник памяти, когда мёртвые и живые на мгновение сближаются, танцуют хоровод. В это время границы размываются, и наш мир наполняется тайными знаками, обещаниями загадок и древних историй, ускользающих, как дым из костра. Хэллоуин — одновременно жуткий, мрачный и устрашающий праздник, но, чёрт побери, почему же он такой весёлый? Вся эта эстетика до жути крепко проникает под кожу, от чего вскипает адреналин: маскарады, всякие страшные образы. Для умелых косплееров вообще просто прекрасный день года. Их образами хочется любоваться бесконечное количество раз. Ох, но это ещё не всё. Ребята очень здорово постарались над блюдами. Многогранная фантазия позволила так приукрасить каждую еду в виде монстров и мифических существ, что дух захватывает в тот же миг. Над декором не менее славно поработали: тыквы, украшающие помещение; вечеринки; круг друзей-тинейджеров; манящие, жуткие образы; мистическая атмосфера — всё то, что заставляет чувствовать себя живым. В особенности Кэтрин. У неё каштановые волосы, которые мило кудрятся, очаровательная улыбка, заразительный смех и жизнерадостная натура. Невысокого роста, с красивыми формами, и смуглая кожа. Весьма дружелюбная, весёлая и энергичная. Она носит очки из-за плохого зрения, однако это не делает её хуже — напротив, как дополнение к такой интересной внешности. Сегодня она в образе оборотня, посему, как для умелого и профессионального косплеера, грим выдался очень даже экстравагантным. Макияж мрачный, будто она та самая тёмная сторона этих беспощадных хищников. Однако рукава прибавляют в образ элегантности и вычурности. Отлично. Это тот самый результат, оправдывающий всё её ожидания. Дом, как в американских фильмах, достаточно большой: стены высокие, и комнаты объёмные. Здесь просторно. Дома они без взрослых. Жуткая натура Хэллоуина впечатывается в стены. Но никто не обращает на странную атмосферу внимания, и люди продолжают слепо веселиться. У Кэтрин есть подруга по имени Камелиана, и она сегодня тоже выглядит великолепно. Парни на неё засматриваются, пялятся весьма многозначительно и бесстыдно, что заставляет её довольно улыбаться. Она любит излишнее внимание к своей личности, посему всегда старается преподносить себя специфически. Каждый находит себе дело: парни в кругу в не менее мрачных образах сидят гоняют в карты и выпивают, а компания девушек увлекательно играют в «бутылочку». Им всем очень весело и уютно. На фоне играет громкая музыка, что-то в стиле тяжёлого металла. Приглушённый свет заставляет страхом заселиться в каждом подростковом сердце. Кэтрин молча отходит налить себе натуральный апельсиновый сок, а Камелиана идёт вслед за ней, ведь они неразлучны даже в таких мелочах. — Ты слышала по новостям, что происходит в Калифорнии? — первая завязывает диалог Камелиана, пышными ресницами заинтересованно хлопая. По ней видно, что, несмотря на игривую натуру, её сегодня, да и в целом в последнюю неделю, что-то тревожит. Они жители Нью-Йорка, и у них, разумеется, нет столько заболевших людей. Минимальное количество, что непременно радует. Однако народ не придаёт этому сильное значение и дальше занимается своими делами. Всё в прежнем темпе: работа, учёба, личная жизнь, хобби. Абсолютно плевать. А зря. — Да, разумеется слыхала, — отвечает нейтрально Кэтрин, гулко ставя на стол прозрачный стакан. — И что ты хочешь мне этим сказать? — Меня произошедшее волнует, — признаётся девушка, заметно побледнев. У неё и так белая кожа, а сейчас она стала ещё более нездорового цвета. Камелиана обычно не такая тревожная, в основном флегматичная и стойкая, в голову ничего не берёт, так в чём же сегодняшняя проблема? — Ты серьёзно? О Боже, что с тобой не так, Ли? Почему ты не можешь в свой любимый праздник веселиться? Расслабься и не думай ни о чём. Возможно, просто новая волна болезни. Как та же коронка, допустим. Так что не переживай. Походим в масках годик, и ничего. Ты же знаешь, что ежегодно выходит что-то новое и необъяснимое, это уже должно быть для тебя привычным делом, — монотонным и строгим, местами раздражительным тоном говорит Кэтрин. Через миг она становится более мягкой и подбадривающим голосом молвит: — Ну же, где моя игривая киса Ли? — улыбается мягко, похлопывая дружески по худому плечу подруги. Камелиана согласно кивает и томно выдыхает, делая вид, что вправду её это больше не беспокоит. Подруга права. Такое происходит не впервые, посему уже должно являться нормой для них в целом. Им уже по семнадцать лет. Через год они достигнут совершеннолетия и окончат старшую школу, поступят в университет. Всё светлое впереди. Тогда зачем, как маленькие наивные глупышки, бояться слов журналистов? Они всегда утрируют и делают из мухи слона. Привычное дело, особенно для них. Не нужно настраивать себя на негатив. Камелиана поправляет шикарное готическое платье, которое на ней. В зеркале изучает свой бордово-чёрный вампирский наряд. Выдыхает воздух из лёгких. Она напряжена, но пытается не подавать виду. Сегодня вправду замечательный день, вечер и время. Тревога только портит настрой, посему краше просто ни о чём не думать, наслаждаясь бытием. Тем более Хэллоуин не каждый день, а лишь жалкий раз в год, так что портить себе праздник не хочется. Она сегодня прекрасна и очаровательна, волшебна и по-вампирски изящна. Корсет очень хорошо на ней сидит. Блондинистые, сияющие локоны вызывают мгновенно неординарный контраст. Обычно вампиры брюнетки, а она выделяется своей прекрасной внешностью: у неё острые черты лица, особенно линия челюсти. Выразительные глаза и губы, только нос при этом маленький и круглый. Смазливая, шикарная и пленяющая. Ей к лицу дерзкий образ больше, нежели слащавые розовые наряды. Она по натуре язвительная, тогда в чём её сегодняшняя проблема? Сердце будто предвещает нечто пугающее, устрашающее, разрушающее. Камелиана не привыкла к такому. Абсолютно. Это новое чувство, с которым она не может справиться. Не может контролировать себя и успокоиться. Даже Кэтрин тревожнее неё, но сегодня подозрительно непринуждённая. Что-то будет не так, и она это чувствует всеми клеточками тела. Будто их город так же настигнет апокалипсис. Ей словно дают под дых, когда резко выключают свет. И не только она шокирующе стреляет вокруг глазами — даже Кэтрин сглатывает плотный ком в горле. — Где Мелисса? — выдаёт сдавленно Кэтрин, и с тех пор антиутопия у неё внутри также возрастает с мощным потоком. Мелиссы нет.* * *
Мелисса в то время подпевает своей любимой песне, которая въелась ещё со вчерашнего вечера. Крутится в разуме, словно пластинка. Она сейчас принимает душ в ванной. Ей в один миг стало очень жарко, тело будто бы горело, посему захотелось девице охладиться. С ней такое происходит впервые. Возможно, у неё поднялась температура, однако возиться с этим сейчас не хочется. Всё, как всегда, не вовремя. Учитывая, что у неё нет никаких симптомов заболеваний, то маловероятно, что она подхватила что-то. Мелиссе сейчас проще просто быстренько остыть и выйти к подругам, а не поднимать лишнюю шумиху по поводу беспокойства здоровья. Она всегда такая: не любит жаловаться и делиться истинным самочувствием, будто бы этим фактором начнёт кого-то напрягать. Для неё всегда всё «отлично», даже если всё в самом деле плохо. Особенно праздник портить девочкам не хочется. Мелисса брюнетка. Волосы у неё, словно шёлк, длиною по плечи. К сожалению, ей пришлось смыть мейкап, над которым она довольно сильно старалась. Лицо настолько сильно горело, что опухло. Страшно, неприятно и жутко. Возможно, пошла аллергическая реакция после тонны косметики и шпаклёвки, однако подобное действительно служит весьма неожиданным сюрпризом. Подобного ранее не наблюдалось. Сердце начало быстро колотиться в тот миг, когда свет резко выключают. Чёрт, как же не вовремя. Еще вода почему-то до краёв наполняется. Не смывается и не плывёт по течению. Что происходит? Её стройные длинные ноги будто бы прикованы. Она окована. О боги, у неё, конечно, были пугающие фантазии в детстве, якобы монстр утопит в ванне, пока она моется, но фантазиям паранормальным разве свойственно исполняться? Жуть какая. Это точно какое-то недоразумение. Точно сон. Руки дрожать начинают, дыхание сбивается. Она леденеет с каждым мигом. Едва как глазными яблоками двигает. Замечает два странных силуэта, у которых, походу, на лицах маска гоустфейс. Сначала они заливаются ироничным, издевательским смехом, и в тот же страшный миг всё вокруг становится расплывчатым — её нехило так бьют и размазывают головой о стену сильным напором, буквально сверхъестественным. Животным. Даже хуже, чем звериным. Такой силы ни у одного живого существа нет. Худощавое тело Мелиссы раздробляется по кусочкам: череп разделён на две части, кости рассыпаются, а глаза вылетают, хлюпнув в ледяную воду, которая становится ещё больше холодной. Мёрзлой. Невозможно-оковывающей. Корпус сливается кровью со стеной. Мелисса мертва. Её частицы тонут и леденеют. Вода приобретает алый подтон. Девушка припечатана, буквально заточена и размазана по поверхности ванной комнаты. Крик.* * *
— Сладость или гадость? — соблазнительно прислоняется к стене Аментий, изучая хитрым взглядом парня. Подростки недоумённо разглядывают из ниоткуда взявшегося парня. Разумеется, сегодня Хэллоуин и таких гостей будет множество. Однако неожиданно выключившийся свет и незнакомый человек у порога кажется весьма странным совпадением. Что ж, ладно… возможно, кто-то просто хотел пошутить, но, в любом случае, попытка оказывается неудачной. — Гадость, — смело выдаёт высокий парень. Он не особо симпатичный, забавный и странный. Какой-то худощавый очкарик. Откуда у него столько размытых барьеров в голове? Так безответственно с его стороны. Будто этим самым подверг всех опасности. Но что поделать — ему интересно, что предложат ему вместо «сладости». А предложили ему пулю в лоб. Такой безжалостный, неожиданный и громкий. Убивающий за один миг беспощадно и резко. Мозг расчленён. — Ну, гадость так гадость, — игриво хихикает Опиум, который стоит сзади Аментия всё это время. Это он своим стволом умело и профессионально блестит. Творение его радует самого же себя. Труп так жалко лежит у порога… никому не нужный и несчастный. Они пугают тем самым круг подростков, кои разбегаются в испуге по разным комнатам. — Ах, куда же вы убежали? — надевает гоустфейс маску, заливаясь гадким, злорадным смехом. — О мой гроб, какая жалость, вам смерти не избежать! — восклицает громко, от чего стены расползаются по швам. Буквально трясутся, выдавая всю трагедию предстоящую. Птицы мигом разлетаются. Они стаей летят в более безопасное направление, вероятно, осознав, что здесь ожидает тотальное мясо и истребление. — Отличный ход, детка. Обожаю Хэллоуин именно за то, что можно хорошенько повеселиться, — произносит мужчина, хмыкая. Аментий давно ждал этого дня. — Потому что в обычные дни делать это скучно. Этот праздник создан именно для нас, — улавливает ход мыслей и, довольно мурлыкая, виляет своим «хвостом». Опиум с прекраснейшим настроением заливает керосин в пространство. Пламя разгорается — души насыщаются. Гулкий смех, отдающийся эхом. Стены расползаются, души истязаются.* * *
Кэтрин и Камелиана молнией взмывают на второй этаж. Огонь стремительно охватывает дом, наполняя его удушающим дымом. Ли охватывает ужас — именно этого она боялась больше всего. Предчувствие не обмануло её. Всё рушится. Это настоящий, безумный кошмар. Как же так? Почему? С какой целью? Как возможно подобное? В голове роятся тысячи вопросов, но ни один из них не достоин внимания — размышления сейчас сродни роскоши, за которую платят жизнью. Каждая секунда промедления — шаг к гибели. Разум отступает, уступая место древнему зову — выжить. Всё, что остаётся, — это слепая, всепоглощающая тяга к спасению, и, признаться, ничего более в этот миг не имеет значения. — Я же предупреждала! Говорила, что случится нечто страшное! А ты не верила, чёрт возьми! — восклицает дрожащим голосом охваченная страхом девушка. Слёзы бегут по щекам, как раскалённая лава. Боль, крик, паника — всё разом. Камелиана захлёбывается воздухом, срывается на вопль, когда языки огня почти впиваются в её нежное лицо. Дышать буквально нечем — лёгкие отравлены. Ноги почему-то бежать дальше не хотят, словно их парализовали. Они становятся тяжёлыми, как кирпичи, и будто мир превратился в слоумо. Ли так устала, да и не только она. В доме около двадцати человек. Насчёт Мелиссы так и ничего непонятно, неизвестно, хотя они уже весь дом обыскали. Однако, если бы они продолжили поиски — их сейчас бы не стало, как и остальных десятерых. — Да, ты действительно была права. Прости меня, — винит себя Кэтрин, которая бежит следом за своей подругой. Ей действительно стыдно, что она не поддерживала интуицию Камелианы. К таким людям, как она, следует прислушиваться, ведь у них какой-то особенный сигнал срабатывает. В то время когда тревожный человек беспокоится о мелочах, то она слепит из лилипута гиганта, а у спокойных и стабильных особое предчувствие. Она догадывается об этом лишь сейчас, к большому сожалению. Слишком поздно, а спасаться невозможно. — Мы все умрём! Я не могу дойти! — сдаётся девица, приземляясь с отчаянием на колени. Слёзы впитываются в её щёки, а паника оковывает в крепкой хватке всё худощавое тело. Она спотыкается о своё же грёбаное платье, когда так странно пытается не сдаваться. Встаёт — и в итоге снова падает, тем самым, к устрашающему сожалению, приземлялась прямиком лицом к пламени. Животный крик. Она сгорает дотла. Ступор. Оцепенение. Жуть. Слёзы. Сожаление. Сочувствие. Что за фантастика? Как такое возможно? Всё ведь было хорошо… Кэтрин в тотальном шоке останавливается, не веря своим глазам. Зрачки расширяются. Руки трясутся. Сердце гулко бьётся. Истерика, смешавшаяся с панической атакой. В голове крутится лишь «быть такого не может». Бежит после этих мыслей в пропасть следом за ней, дабы убедиться, правда ли это, и плюёт на предстоящую опасность. — Камелиана… Что… О нет! Нет-нет-нет, о Боже! — рыдает во всю глотку Кэтрин. Её вопль заполняет всё пространство, и в тот же момент адское пламя так же жадно достигает её беспомощное тело. Их настигает жестокая смерть.* * *
— Нехило мы расколбасили малолеток, — хохочет Аварис, снимая маску призрачного лица. Он ерошит рыжие волосы и довольно оценивает разруху. — Горжусь, — отвечает Авон, пряча руки в карманы. — Веселье только начинается, да? Пиздец жрать хочу, — садится на секунду на землю, чувствуя непривычный холод травы. — Как только вернётся Идол с Опиумом, так сразу шашлык навернём. Не бузи. — Ну ладно, — произносит непринуждённо и успокаивается. Полнолуние скрашивает атмосферу, и никто из парней зрелищем не любуется — им всё равно. Они не из тех, кто рассуждают о чём-то романтичном и эстетичном. Им фиолетово на красоту, ведь им нужна грязь. Им нужно мясо. — Ну и как тебе здесь? В мире людей, — уточняет, дабы не уснуть, предлагает тему для болтовни. — Хуйня ебаная. Наша Вселенная краше. Здесь нудно пиздец. Работа-дом, дом-работа. Учёба. Как люди ещё не подохли так скучно существовать? Сука, а ещё их эта натура ебучая жить так, как все. Это у них система какая-то или чип устроен в черепной коробке? Люди сначала рождаются, а потом идут в детский сад, следом, исполнится им около шести или семи лет — отправляются в ад по названию «школа». После школоты — колледж или университет, где каждый миг превращается в день сурка. Все свои ресурсы отдают на учёбу, днями и ночами не спят, готовясь к экзаменам. Достигнув определённого возраста, строят семью, рожают борщи и варят детей, стареют и сидят с внуками. А потом сдыхают. В рот я ебал такую жизнь. Авон слушает внимательно всплеск эмоций и высказывания своего братана, соглашаясь с ним беспрекословно. Аварис и вправду такого блевотного мнения о человечестве. В их мире нет ничего интересного. То пиздострадают из-за какой-то несостоявшийся любви, то бывших забыть не могут. У них всегда есть причина утопать в океане, который волнами затягивают их душу в бездну. Как тот же Мортиус. Что он из себя представляет? Просто сгусток пустоты и саморазрушения. Если посмотреть на его жизнь до того, когда с ним случилась беда — он вправду не получал от бытия наслаждения. Залезая в его голову, можно прощупать детали, где у него мелькали мысли о самоубийстве. Потому что он устал от однотипных тонов своих дохлых дней. Утро. Учёба. Общага. Чонгук. Подготовка к следующим дням. Душ. Сон. Ни грамма неординарности, ни грамма эмоций… возможно, поэтому в нём сформировалась аддикция к Идолу? Чёрт, какая-то заплесневевшая боль стала его частью. Его зависимостью. Кто он, если в нём нет эмоций? Кто люди в целом без них? Просто оболочка? Набор внутренностей? Жизнь не имеет смысла без чувств, ощущений и адреналина. Она становится никакой. Просто пустышкой. Мортиус желал себе смерти, а в конечном итоге получил нечто похуже, чем расщепление своего тела. Он получил испепеление души, благодаря которой у Авариса и Авона полно сил — они ими блещут. Звериная сила настолько стала яркой, что они смогли пробраться в ту химерную границу, которая им категорически запрещена. Пропасть стала пищей. — У нас лучше, — заканчивает мысль рыжик, приподняв нагло бровь, будто бы он этим гордится. Его хитрые глаза изучают космос. Так непривычно наблюдать на земле за тем, что он привык лицезреть наверху. Забавно даже. — У нас мы получили всё то, о чём мы мечтали. Там карт-бланш, а здесь какие-то тупые законы и рамки, которые придумали сами же люди. Бред тотальный. Кому они нужны? Почему нельзя по полной наслаждаться своей единственной жизнью? — Им похуй. Я считаю, что правила созданы для того, чтобы их нарушать. — Да… но здесь ощущения какие-то другие. Мы что-то чувствуем, и, бляха муха, хули это вызывает такие странные эмоции? — Мне тоже тошно от эмоций. Хер знает, как люди с ними справляются, ведь лично мне хочется от них только блевать. У нас они хоть притуплены и подавлены. Не ощущаются же, блять, так ярко. — Уверен, люди будут благодарны тому, что мы лишили их этой залупы, — угорает брюнет, надувая шарик из жевательной резинки, в кулаках сжимая обёртку от неё в честь Хэллоуина. — Чё, заскучали, малыхи? — появляется неожиданно мужчина, просвистывая, тем самым своих «щенков» призывая. — Я тебя в рот ебал. Ты нахуя так резко появляешься? — вскакивает рыжик, как испугавшийся кот, и недовольным взглядом обводит. — Пасть закрой. Выебываешься дохуя, — язвит Идол, после чего его пухлые губы расплываются в ядовитой улыбке. Он своим смехом заполняет всю улицу и проезжается смачным кулаком по лицу пацана, делая это мягко и наигранно. Лишь имитирует. — У меня чуть сердце не остановилось, пидорас, — брови хмурит и уже собирается плюнуть в это гадкое лицо. — А у тебя оно есть? — с высокомерной усмешкой подъёбывает стервозный на вид Опиум, а после вскидывает нагло бровь. — Пиздите много. Погнали веселиться, — Авон надевает обратно маску и в спешке мчит куда-то вдаль. Остальные бегут за ним в полнейшей темноте, но это не проблема — блеск их очей освещает всё вокруг, как лунный свет.* * *
Улицы узкие, а людей здесь, отмечающих Хэллоуин, множество. Все они в нарядах, радуются жизни, но это временно. Однако, когда весь этот «геноцид» начинается, они с шоком в глазах убегают с криками от непонятных и сильных пацанов. У многих не получается избежать жестокой смерти, следовательно, пули гулко влетают в головы нелюдишек. Взрываются на атомы. Месиво. Крики заполняют весь Нью-Йорк, а кровавый дождь наполняет с громким смехом весь негород. Из автомата истребляют тела, расчленяют и раздробляют кости. Топчутся, превращая в пыль. В то время Опиум подпевает себе под нос какую-то страстную песенку и шагает так соблазнительно, так тягуче ступает каблуками элегантной дорогой, эксклюзивной обуви. Точнее, такой у людей никогда не было и не будет, даже если у них в кармане миллиарды. Его блестящие розовые губы заглушают ночной шум, а выразительные глаза испепеляют даже то, что нельзя уничтожить. У него прекрасное настроение, походка дёрганная, но это лишь выдаёт его удовлетворенный настрой. Губки в привычности расплываются в гадкой улыбке, а издевательский хохот заполняет всю истреблённую улицу. Он брезгливо на каблуках поднимает ноги, дабы не наступить на тошнотворную человечину, и обводит помятые здания остервенелым взглядом. Веки его блестят от ярких теней, которые подчёркивают идеальный и унижающий взгляд. Опасная лисица служит сиреной для общества, но только не в тот момент, когда он краем высокомерных глаз замечает сидящего в тачке знакомого парня. Статный силуэт. Резкое воссоединение их удивлённых очей. Шок. Опиум так и застыл с битой в руках. Он только хотел раздробить эту тачку, побаловаться и повеселиться, ведь это единственное, что сохранилось в свежей заброшке, но его словно высшие силы остановили. Чонгук. Чёрт. Неужели это и вправду он? Как так? Опиум растерянно хлопает пышными ресницами и кусает малиновую на вкус губу. Бежит в его сторону, цепляется через труп и шипит недовольно, раздавливая каблуком череп, как жвачку на асфальте. Дойдя до нужного места, где освещение приглушённое и пахнет холодом с примесью природной свежести, он импульсивно и вспыльчиво долбится кулаком об стекло, заглядывая обжигающими глазами в бездну чужих тёмных омутов. Что Чонгук здесь забыл? — Беги отсюда! — цедит сквозь острые зубы, брови густые сводя в переносице. А Чонгук в ступоре смотрит на того самого розоволосого красавца из своих жгучих снов и поверить не может, что всё это реалии. То есть настоящий Чимин сейчас лежит в больнице, его здоровье стремительно ухудшается, точнее — он на грани смерти, а тут каким-то чудным образом его близнец стоит здесь с битой в руках и говорит ему отсюда свалить? Абсурд какой-то. Либо он снова спит, либо свихнулся окончательно. У Чона грим на лице, и он, как все, отходит от аута, который произошёл, к сожалению, в долгожданный праздник. Как его ещё эта лисица вычислила? Пища для размышлений. С раздражительным рыком Чонгук опускает стекло и приподнимает в удивлении бровь. — Что ты здесь забыл? Откуда ты вообще, блять, взялся? — рычит в ответ Чонгук, до испепеления сжимая руль. Опиум закатывает глаза от непослушания этого говнюка и, подавив очередной напор злобы, талдычит: — Какая, нахуй, разница? Сваливай сейчас, иначе ты сдохнешь, как и все! Его зрачки заполняются звериным сиянием. Настолько стеклянные и злые, что в один миг становится не по себе. Он дёрганный, постоянно теребит свои хрупкие запястья, волосы трогает и губы кусает, бросая в непонятное направление обезумевший взгляд. Кровь разбрызгивает стекло, и, кроме алой тьмы, ничего не видно. Ослеплён. Зубы стиснуты. Дело и вправду дерьмо, особенно тогда, когда он слышит гулкие шаги и рычащие, зверские голоса, приближающиеся все ближе. Вопросы уменьшаются в голове, и сейчас действительно нужно спасать свою задницу. Наблюдать за этим месивом не хочется, ведь это буквально хуже терроризма. Город оккупирован странными чуваками в призрачных масках, которые громят, уничтожают жестоко, бесчеловечно и аморально всё, что у них встаёт на пути. А Опиум не знает, что его остановило убить Чонгука. Он с отчаянием в глазах наблюдает за тем, как машина двигается с места, оставив после себя лишь аромат резины и дыма, заполняющие скоротечно лёгкие. Меланхолия сковывает. Смотрит на кровавые руки стеклянными глазами и, шмыгнув расстроенно носом, отправляется за своими.* * *
Пустая комната сдавливает Опиума. Стены бетона. Здесь становится душно и неуютно. Он тяжело сглатывает слюну от неприятного, горького послевкусия. Не желает сталкиваться с чужими глазами, посему свои, размазанные тёмными тенями, отводит, по-сучьи игнорируя присутствие старшего. — Выкладывай. Почему ты его не убил? — острым ножом разрезает по ломтикам яблоко. Идол ноги раскинул по сторонам, непринуждённо покачивает ими. Мужчина соблазнительно откидывается на спинку стула и покорно, не спеша ждёт ответа «пленника». — А зачем его убивать? Он ведь мой подопечный, и я не вижу нужды лишать таких жизни, — сам не понимает, правда ли это, посему то ли лжёт, то ли пытается найти себе оправдание — непонятно. Пространство заполняется гадким, раздражающим смехом. Таким издевательским и громким. Даже так. — Оу… хорошо. А почему тогда Морт не вызывает во мне эмпатию? Взгляни на него, посмотри, в каком он убитом состоянии. С какой стати ты впервые начал проникаться в человечину? Опиум, не разочаровывай, — вскидывает нагло бровь а-ля: «И что ты мне на это ответишь, дорогой?» Опиум виноватым взглядом обводит свои руки. Слова застревают в районе горла, и от этого хочется снять с себя кожу. Тупик. Чёртов тупик. Чувствует себя провинившимся ребёнком, которого отчитывают за баловство. Скукоживается и взгляд не может уверенный поднять. Даже неуверенный не может. Просто не способен на это. Будто если он это сделает — испепелится в нити их воссоединения глаз. А ведь действительно, почему он не лишил Чонгука жизни? Что повлияло? Почему чувствовал себя тоскливо, когда тот уехал? — Ты меня сейчас боишься, кукла? Кукла. Конечно кукла. Как всегда. — Нет, — приглушённо произносит. — Тогда в чём проблема твоего поведения? — потихоньку подходит хищно, подкрадывается, кровавыми пальцами цепляя острый подбородок. — В чём дело? Между нами образовывается стена, ты так не думаешь? — словно змей-искуситель, горячо шепчет на ухо, в очередной раз в жар бросая. — Я чувствую себя Иудой. — Возможно, ты он и есть? — расплывается в самодовольной улыбке. Шестьсот шестьдесят шестой нисколько не удивится, если его ручная киса вдруг решит нарушить рамки дозволенного и уничтожит барьеры, которые сам вбил в него. Это случится рано или поздно — игрушкам свойственно ломаться. — Увидишь. Голодные игры только начались, — стервозно шипит, нисколько боли не чувствуя, когда его подбородок сдавливают до хруста. Куклы ломаются, но только не Опиум. — Хорошо. Я разрешаю тебе поиграть, так даже интереснее, — вгрызается в пухлые губы с желанным напором, но Опиум на поцелуй не отвечает. Он лишь наблюдает исподлобья за обликом близнеца, пока тот страстно съедает его розовые уста. Ублюдок. Даже не боится, что тот, кого он подпустил так близко, и вправду может разрушить его планы. Вероятно, у него есть с козырь в рукаве, посему распоряжается карт-бланшем небрежно и бесстрашно, отдавая мнимую «власть» в его руки целиком и полностью. Зверя не победить, однако на поцелуй всё же не отвечает. — Ты думаешь, что найдёшь в Чонгуке спасение? Влюбляешься в него, ммм? — Нет. — Лжёшь, — прерывисто отвечает. — Ну же, доверься мне. Раскрой мне свои тайны. — После тебя. Я так и не узнал, кто для тебя Мортиус. Что за связь между вами? — Мне не сложно рассказать, киса, — нервно ерошит свои волосы, выжигая круг походкой около стула. — Касаемо Мортиуса долгая история, в самом-то деле. Он перерождённая версия меня, поэтому его душа особеннее. Она не такая, как у среднестатистических людей, которыми я питаюсь. Двести лет назад я так же, как и он, был обычным человеком. Ну, почти обычным. Во мне была отличительная черта, — монотонно молвит, пытаясь объяснить более обширно. Всю эту путаницу сложно понять, однако никто даже не обещал, что будет просто. Речь идёт о сюрреализме, где осознать сверхъестественную истину нелегко. — Какая? — спрашивает прямо, не боясь уже никаких секретов этого нечитаемого существа. Идол опирается руками о стул и облизывается, задумчиво растягивая каждое слово. Он преподносит истинную информацию аккуратно, дабы не звучало абсурдно для восприятия. — Я могу поведать всё, что угодно, но только не то, каким конкретно я был человеком. Думаю, последствия куда интереснее. Так вот, я ждал его перерождение двести лет. Я не чувствовал его в мире снов. Нам велено всегда ощущать наши версии, ведь они — часть нас. Но когда он наконец родился — я понял это с первой секунды. Это был словно сигнал… что, да, чёрт, наконец-то событие бутонами раскрылись! — восторженно восклицает. — С первых минут жизни я наблюдал за Чимином, и лишь тогда, когда он чисто физически уже стал сильным, я потихоньку начал вникать в его сознание. Такое возможно лишь с нашими половинками — теми, с кем есть подобная особенная связь. Он расцвёл, как цветок, и я смог пользоваться его вкуснейшей «пыльцой». Отныне он — моя пища. Моя сила. Ты знаешь, что случается, если две версии сливаются воедино? — И что же? — Объект превращается в атомною бомбу, — молвит завороженно, закусив пухлую губу. — Такая сила есть лишь в моих руках. Только моей личности впервые выпала такая возможность, понимаешь? Ни у кого нет перерождённых версий, она есть только у меня. И, даже умирая, я осознавал, что это не конец, а лишь начало. И вот я здесь, а Морт в моей ловушке. Прекрасно, не так ли? Я теперь столько всего смогу сделать благодаря ему, — от блаженства его глаза сияют. Он так сильно упивается этой истиной, что дрожит от наслаждения. Так выглядят счастливые. Это такая запутанная система, что Опиум даже растерялся в словах Идола. Он понимал, что этот «человек» — сплошная загадка и читать его можно бесконечно. У него столько тайн, и подобное безусловно срывает здравомыслие буквально с геометрической силой. В целом, ему кажется странным то, с какой вообще стати у Мортиуса идентичная внешность, как у них всех. Но чтобы прям перерождённая душа… чёрт, даже спрашивать страшно, как такое вообще возможно. Опиум не в курсе о законах Вселенной, он лишь знает, как в принципе работает мир снов «царство Морфея». Так же, как и все, появляется во снах людей, вводит их в астрал, как того же Чонгука, и добивается своего — повышает свой статус и рейтинг, подпитавшись очередной душой. Но и это, на самом-то деле, очень сложно сделать. Чтобы затянуть дух человека туда, куда надо, вынудить его остаться дольше положенного — десять часов максимум. Нужно использовать немало сил и потратить достаточное количество времени. Порой эта суматоха занимает года, а иногда — века. Посему такие, как Аварис и Авон, голодные и дичайшие — чрезмерно жесточайшие, ведь эта услада далеко не для всех. Только у Идола есть такая всемогущая слава и сила, врасплох уничтожающая всё вокруг за одну секунду. Он богат душами, у него есть целый сад, но об этом позже… Рабы из мира снов согласились на войну, ведь именно тогда они получат все для выживания: не будут голодны. И война происходит удачно, ведь две части версий слились воедино. — Так что у тебя с Чонгуком? — прерывает тягучую мысль. Чёрт, только не снова эта тема. — Ничего. Я просто прихожу к нему во снах и… — Трахаешься с ним? — догадывается беспрекословно легко. Обмануть Идола нисколько невозможно — он читает всех существ, как книгу. На кого бы он ни взглянул — видит в каждом открытую страницу с большими буквами. Огромными и плотными, кои можно увидеть даже с конца пространства. Издалека. Так он и догадался о желаниях Авариса и Авона — им нужен был красивый облик. А удачное личико на всей планете есть только у него. Только у Шестьсот шестьдесят шестого. — Прошу тебя, молчи, — приглушённо произносит, шипит, болезненно глаза прикрывая. Но в ответ слышит очередной раздражающий смех. — Ты не нужен человечине, — больно вгрызается в очаровательную шею. Нарушает личное пространство, как всегда, нагло, но когда он вообще спрашивал разрешения? Слова, которые испепеляют душу врасплох. Хочется на кусочки себя порезать, повеситься, убиться, в конце концов. Опиум не знает точный ответ своей разрушительной реакции. Он лишь в курсе о том, что от Идола получать негатив и желчь всегда напористо-истребляюще. Не хочется видеть в ласковом звере его истинную натуру, но и его поведение можно аргументировать. Возможно. Вседозволенность игрушки не ограничивается антиутопией. Он может сделать всё, что угодно, даже пойти наперекор чужим желаниям и целям — спалить страсть к розам. Но не может этого сделать… сделать конкретно что? Предавать? Вероятно, да. Не то чтобы Идола задевает «измена» — нет, нисколько, но когда «своих» предают, выбирают не убить, а именно оставить, потому что внутренние барьеры не позволяют… ведь что-то остановило… крайне омерзительно, что ли? Тошнить начинает, когда собственное творение поддаётся положительным эмоциям. Тошнит от человечности. Хочется весь мир перестроить в аморальность, внести лишь «злобу» в боготворение. Скоро так и будет. Религия — равно испепеление всего светлого. Исповедуйте тьму. — А тебе? Тебе, по-твоему, нужен? — с мерзкой горечью во рту произносит, отчаянно в тёмные глаза заглядывая. — Всегда был нужен. — Для чего? Для удовлетворения собственных утех? Ты настолько самовлюблён, что стабильно трахаешь самого себя? Поганый извращенец… — сам не знает, упрекает ли Идола, или просто спокойно констатирует факт. Словно смирился с этой правдой, и она отныне является нормой. Привычным делом. Потому что Опиум сам в этом погряз. Подсел. Его всегда неутолимо тянет к физической связи именно с ним. При одном виде, при одном улавливании аромата горького — сносит чертовски крышу. Хочется прикоснуться к себе с немым стоном на устах, сжать рукой между ног, на пах свой ноющий надавить. Так желанно и горячо, неконтролируемо изнывает всё тело от желания… розовые губы блестят от влаги, пальцы изящные плотно обхватывают собственный ствол и сдавливают. Всего себя. В момент возбуждения зудит всё крайне ярко: по простыни игриво проезжается в возбуждении, уголки губ приподнимаются в насмешке, а глазки хитрые пронзают чужие — не менее соблазнительные. Вы сталкиваетесь в жгучем зрительном контакте, от которого глаза приземляются прямиком в пропасть. Они оба и есть пропасть, посему спустя жалкие пять минут, когда Идол по-зверски съедает пышными устами чужие сочные — Опиум все же отвечает. Потому что снова тёплая сладость проникает под одежду, а желательно под бельё. В самое нутро. Стул уже становится достаточно удобным и мягким, и на ней ёрзать уже довольно приятно. — Мы квиты, — злобно усмехается, сдавливая буквально глотку до немого стона. Он её сдирает острыми зубами, а после сгрызает. А квиты они, потому что Опиум сам соответствует своим же словам. Приятно кончать на свой же лик и заглядывать в тёмные мужские глаза, сковывающие в похоти. После терзания эйфория обвивает тело — лишь расслабленный мурчащий тон, пьяная походка и стервозный смех. — Почему я чувствую себя пустым? Будто я ничего не умею, кроме как принимать и ублажать, — его действительно это волнует. Он даже боли не чувствует. Иногда даже завидует страданиям Мортиуса. Опиум не понимает, почему эти пациенты умирают, ведь каково это — умирать? Никогда не доводилось ему болеть, как люди в больницах. Да, возможно, о таком мечтают все болеющие мученики. Опиум даже не спорит, это и вправду классно, но вопрос заключается в жгучем и болезненном «почему»? Чем он такой особенный?.. …Так же кутаться пледом не приходится, когда то жарко, то холодно. Морозит. Температурит. …Пить чаи с мёдом и лимоном, чувствовать материнскую заботу в детстве, как это происходит в основном у нормальных детей. А что такое вообще «мама» и «папа»? Хороший вопрос. У него, кажись, лишь один отец — и это Идол. Отец, который использует его тело ежедневно, как бы мерзко это ни звучало. Да и Опиум, собственно говоря, не против — самого тянет к очередной дозе эйфории. Опиум ни о чём не осведомлён, и он ничего не чувствует, кроме пьянства с примесью блаженства, когда в очередной раз содрогается от оргазма и утопает в приятном сладком треморе. Пачкается в последствиях оргазма в бесконечном количестве, а после с жаром в теле просил ещё с искусанными губами — на коленях содранных ползал. Но самое удивительное это то, что даже сдирая ненароком с себя кожу, он не видит крови. Её попросту нет. Даже у Идола она наблюдается… у Авариса и Авона не проверял, но у главного существа в его жизни всё же есть. Опиум уже устал думать, анализировать, искать ответы на вопросы. Опиум не чувствует ничего, кроме оргазма и липкости сладостной между ног, но, прибыв в реальный мир — он впервые почувствовал боль. И обиду. И печаль. И саморазрушение. Но бутоны стремительно и целенаправленно подавливаются под подошвой, и его снова оковывает пустота. Привычное «ничего». Идол так и догадывался, что когда-то его творение об этом спросит. Каждый желает знать о своём происхождении, поинтересоваться каждой деталью биографии, дабы по пазлам сложить свою личность и прошлое. Понять, что он хоть что-то из себя представляет, а не скитается безнадёжно. Род. Хочет узнать именно его. — Кто я? Прошу, скажи мне, — спрашивает впервые за двести лет. Однако вряд ли получит ответ на столь желанный вопрос, терзающий катаклизмами… Этот вопрос был обречённо неизбежен. Особенно если учитывать то, что в реальном мире чувства обостряются, а рассудок, в свою очередь, яснеется вдвойне сильнее, чем обычно такое встречается в астральном мире. В то время когда во сне тебе не хочется думать почему здесь всё так — ты просто следуешь за сюжетом либо всю ночь, либо всю титаническую бесконечность, а после, вставая утром, на языке ощущаешь въедающуюся горечь, распространяющаяся насекомыми по всему телу. Мозг размывает сон, стирает все ненужные детали и оставляет лишь странное послевкусие. Ведь так нужно. Возможно. И оно сейчас исследует абсолютно каждую душу. Они застряли на этом этапе тьмы. Опиум в очередной раз задаётся вопросом: почему чувствует себя живым лишь тогда, когда попадает именно под шторм? Почему цветы его не истязают, а наоборот — питают и позволяют ярко расцветать? — Ты Опиум, — кажется, вроде тупой ответ, не информативный, пустой и не несущий за собой пользу. Но, на самом деле, в этих семи буквах больше истины и смысла, нежели в их диалоге «в целом». Но не все способны понять намёки из-за низкой осведомлённости. А сам слушатель своей биографии недоумённо обводит взглядом, не понимает: над ним либо шутят, либо действительно шутят. Конечно, какого ответа он ожидал? Всё, что происходит — неизбежная тайна, которую вряд ли ему раскроют. Парень лишь приглушённо существует, утопая в бесшумном шуме. — И я безнадёжно зависим от тебя, мой Опий, — шепчет напоследок горячо на ухо. Они и вправду безнадёжны.* * *
Чонгук, пребывая в своей квартире, в приглушённом свете раздражённо и агрессивно стирает с себя грим. Тёмная краска плотно припечаталась к коже, прилипла неприятно к ней, въелась по самые кости. Скрашивает даже душу в блёклый цвет. Стоя перед зеркалом и заглядывая в свои точёные черты лица, в мутный от злобы взгляд, хмыкает в растерянности. Что это было? Непонятно. Честно, он сейчас чувствует себя каким-то актёром из фильма ужасов, который по сценарию сталкивается с самыми абсурдными ситуациями на своем пути. Блять. Этот розововолосый парень не даёт ему покоя даже в Хэллоуин. Даже в реальности. Может, он сошёл с ума и всё ему это кажется? Мерещится? Может, ему снится до чёртиков реалистичный сон? А может, всё вместе? Абсурд. Раз уж всё на то пошло, то ему, кажись, придётся смириться, приняв новый мир. Новые реалии. Порой даже не особо удовлетворяющие. Увы, люди привыкают ко всему — даже к плохому. Пока будет думать о логике происходящего — с ума сойдёт и вправду. Или же умрёт. Окей. Ладно. Забиваем на всю эту ересь и углубляемся в истину. Предполагаем, что и вправду две параллели мира слились и первая часть хочет захватить вторую. Война. Чёрт, это даже голове не укладывается. Такое выдумать может только сумасшедший. При чём здесь вообще Чимин? Почему настоящий сейчас в палате в агонии меркнет, а второй — с битой в руках расхаживает по центру города, участвуя в некоем «терроризме»? Снова. По. Блядским. Полочкам. Ладно, в очередной раз ни черта непонятно. И это заставляет Чона иронично смеяться, обнажая ровные зубы. То есть, если напрячь мозг, второму близнецу от него что-то нужно? Но что? Таких обычных людей, как он — полно, но почему именно Чонгук? Почему не тот же самый Чимин? Вероятно, их связь гораздо теснее, нежели у Чонгука с ним. А ещё, к чему это тот розововолосый парень вдруг проникнулся к нему? Сжалился? Для чего, и с какой целью? На самом деле, этот вопрос его сильно мучает. Он не хочет иметь дело с чем-то паранормальным, но почему в глазах его было столько отчаяния? Сны… Тошнит от себя, особенно когда со стыдом вспоминает, что он вытворяет с этим парнем в грязных снах. Брюнет думал, что эти сны наконец закончились, оставили его в покое, но как только Юнги велел ему лечь спать — тот моментально затянулся и втянулся глубоко в «астрал». Распахнуть веки не получалось, и сделать полноценный вдох тоже. Двигать пальцами, менять позу — разумеется, так же. По ощущениям окован, а по совместительству просто парализован. Внешне умер, а внутренне переродился в иного человека с аналогичным обликом и единственным отличием — другой душой. Он там не такой, каким является в действительности. И подобное, к большому сожалению, контролировать не может. Опираясь руками о стену, тяжёлый вдох вселяется в тело. Он расползается по конечностям, очерчивает геометрические линии по острой линии челюсти. По кистям. Сковывает верёвкой талию, будто бы этим самым давая под дых. Тяжело дышать. Практически невозможно. А в зеркале мелькает лишь его силуэт тёмный. У него острые и точёные черты лица, крепкое и массивное телосложение. Классный Хэллоуин. Просто зашибись. Чон веки прикрывает и откидывает голову назад, обнажая крепкую шею. Нисколько не болезненный, но сухой ком застревает глубоко в горле. Омертвляет, не давая разрешения сглотнуть слюну. Он вспоминает недавние сценарии, произошедшие на днях. Ему сообщили о том, что Пак переборщил с препаратами. Благо он жив, но, к сожалению, попал в реанимацию. Он ещё ни разу не открыл глаза, лишь лежит бессознательно, витая чёрт знает где. Что повлияло на попытки самоубийства? Может, над ним так же издевались странные существа, только в сто раз хуже и жёстче того, как обходятся с ним? Есть это так, то Чону становится не по себе от мысли, что с подобным может столкнуться совершенно каждый. Это как постоянно слышать голоса внутри себя. А вдруг он не смог противостоять демонам на плечах, которые шептали ему бредни сумасшедшего? Велели покончить со своей жизнью? В таком случае, будь всё именно так, как Гук предполагает — он глубоко сочувствует своему приятелю. До изнеможения больно видеть его в таком состоянии. Чон каждый день навещает его и наблюдает сквозь стекло. Ежедневно Чимин худеет, сильнее черствеет внешне, буквально, к сожалению, плесневеет. И не только он. Многие сейчас в таком состоянии. Душа воет при виде маленьких беззащитных детей в полуживом виде. Истерзанные. Ощущение, будто с каждой секундой из них выкачивают все ресурсы, силы, красоту и остатки здоровья. Люди в возрасте такого не переживают, не могут вытерпеть и, соответственно, — скоротечно умирают. Кладбища забиты, и похороны организовывают несколько раз в день. Одни вопли, одни слёзы. Люди в чёрном бредят, мчатся в пропасть и идут следом за своими родственниками. Близкими. Любимыми. Человечество «истребляется» массово. Чонгук думает об этом каждую минуту. У него уже что-то наподобие хронической тревожности развивается. Благо он не похудел и не потерял природную красоту, однако его ярко мучает апатия. Каждый день для него служит сгустком ада. Чего-то тёмного, убивающего. Жизнь виднеется через призму чёрно-белых картинок. Шарахается каждого шума, как ребёнок, и постоянно видит во всём подвох. В университете не стало больше половины людей, и лишь единицы сейчас выживают. Интересно, а сколько проживёт он? В принципе, он мог бы скончаться уже сегодня, но странный близнец Пака позволил ему существовать. Даже думать о намерениях этого непонятного существа, а может быть, паранойи, совсем не хочется. Просто «благодарю» крутится в голове, что ли. Ибо чем больше он думает, тем сильнее ловит паническую атаку. С близкими пока всё нормально. Никто из членов семьи не умер, так с чего бы грызть себя? Да, других жаль, и видеть горькие слёзы неохота, но можно ли на это повлиять? Очевидно, нет. Попытка отвлечься на вечеринке Хэллоуина в такое ужасное время была крайне глупой затеей. Совсем не до этого. Однако в погоне за весельем люди лишились жизней. Так. Стоп. А зачем близнецу Чимина участвовать в этом крахе? Голова гудит от этих мыслей… В бессилии завалившись на диван, парень веки трёт от накатывающей усталости. Шум в бесшумности. На улице кровавый дождь и, кажись, это уже стало частью его жизни. Он тянется за телефоном и набирает выученный наизусть номер Юнги, который так же на период закрытия университета поехал к себе домой. Их разделяют бесчисленное количество километров, и от этого на душе достигает агония, вызванная, безусловно, одиночеством. Мин единственный близкий в его кругу общения, посему без присутствия друга становится крайне тоскливо и нудно. — Вечера, — в один миг неожиданно звучит долгожданный голос. Он, как всегда, спокойный, невозмутимый и даже в какой-то степени сонливый. — Давно не общались, дружище. Я успел соскучиться по твоему ворчанию, — едко усмехается, местами даже шумно. Мин это чувствует даже через трубку. Буквально видит эту усмешку. — Оу, даже так. А я — нет, — приглушённо смеётся Мин, издеваясь над Чоном. — Ладно, не бубни, и я по тебе соскучился. Прошла неделя, но, по ощущениям, будто бы месяц. Что у тебя нового? Брюнет закатывает глаза и, облизав пересохшие губы, отвечает: — Ужасно всё. Happy Halloween day, блять. Смекаешь, о чём говорю? — с акцентом произносит и, беспрекословно, с ироническими нотами. Куда же без этого. — Конечно. Я слежу за новостями. Даже задницу не поднимал, чтоб отметить этот жуткий день. Да и не до этого сейчас, учитывая, чё в мире творится. Конечно. Иного ответа Чонгук даже не ожидал. В принципе, Мин правильно поступает, ведь отныне явно не до праздников. А ещё его друг никогда не был фанатом Хэллоуина, и, пока все тусовались, он либо читал книгу, либо спал. Не тусовщик и к такому относится, как к детскому саду. Он лучше займётся чем-то полезным, нежели, как малолетний дурачок, будет раскрашивать своё лицо в дерьмо. — Ага… согласен полностью. А я сегодня всё же решил рискнуть. Сделал себе грим, тусил в центре, а потом там такая мясорубка началась… даже правоохранительные органы посдыхали. Мы все безнадёжны. — Мне интересно как ты выжил вообще, — серьёзно спрашивает, в глубине души переживая за Чонгука. А последний думает, поделиться ли со странностью, которая произошла с ним сегодня. Вероятно, ему не поверят и скажут лечиться в психушке. — Тот парень из моих снов… он меня спас. Тишина. — Что? Блять, ладно… — в ступоре отвечает Мин. Как это вообще возможно? Оказывается, Чонгуку и вправду кто-то подозрительный снится, не давая ему покоя. Что-то хочет от него, требует, и сейчас каким-то чудным образом перешёл в реальность. Это и вправду война между мирами. Не хочется в это верить, однако жизнь заставляет войти в сюрреализм. — Ты уверен, что это тебе не снилось? Может, ты с алкоголем перебрал? — не верит парень. Он в ауте, и это хорошо чувствуется по тону голоса. — Нет… лучше бы я был пьян. Дело в том, что всё это происходило в трезвом состоянии. В трезвом уме. Даже не успел на вечеринке толком расслабиться, постоянно было ощущение подвоха. И, оказывается, интуиция не лгала мне. Сегодня было довольно бурно, много народу собралось. Все отмечали. А потом их в фарш пустили… — борется с жуткими ощущениями, кои накатывают на него. И вправду страшно. Ещё бы немного, и он бы тоже умер от такого геноцида. В ушах всё ещё те взрывы, которые ловко и качественно травмировали его. Яркие вспышки, пламя, запах дыма. Из автомата стреляли. Много крови. Мёртвые тела, лежащие слоями. — Он меня спас, понимаешь? Я не осознаю намерения этого близнеца. Как будто он это делает не просто так и у него присутствуют корыстные цели. — Меня больше удивляет то, как персонажи из снов могут появиться в реальности. Не думал, что буду вынужден верить в астральный мир, в мистику и… сам понимаешь. Как он вообще выглядел? — Внешность дорогая и сияющая. В его свободной руке была призрачная маска. Оказывается, у всех участвующих в этом жестоком терроризме был такой образ. Умно, однако. Разумеется, с таким ходом их никто не вычислит. А ещё нападать в такой день… как символично, — устало произносит. — Тон голоса был злым, агрессивным, а глаза отчаянным блеском горели. Будто он в последнюю очередь хотел, чтобы мне навредили, — выдыхает жгучий воздух из лёгких. Этот взгляд он забыть не может. Он звучал, как крик о помощи, но кто знает, вправду ли это так, или же всего лишь догадки. Друг долго молчит, ничего не отвечает, переваривая всю эту бредовую информацию. Вроде жили себе спокойно, а тут внезапно такой кошмар происходит. Наяву. — А что у вас во сне? Что он там тебе говорит и чем вы каждый раз занимаетесь? Чонгук жмурится, ведь вовсе не хотел поднимать эту тему по определённым причинам. Он краснеет и стыдится. Гетеросексуальность буквально разбивается, как стекло, и у Чонгука в последнее время не может встать даже на девушку. Как бы странно ни звучало, но когда он фапает, то достигает пика лишь в момент визуализации образа этого соблазнительного, блять, близнеца Чимина. Так тошно от себя, ведь пока Пак в коме, он позволяет себе такие жуткие вещи. А что будет, если соседа по комнате, не дай Бог, не станет? Будет так же бороться со своим неожиданным и тягучим возбуждением, от которого хочется взорваться? В некрофилы Чонгук явно не подписывался. — Мы каждый раз трахаемся. В трубке гудит звонкий смех. Такой, что Юнги напополам сворачивается, как бумага, и до боли в животе хохочет. — Что делаете, блять? Повтори. Пиздец, бро, сочувствую. Мне аж самому стало стыдно, прости, — смахивает выступившую слезу, удобнее устраиваясь. Становится всё интереснее и интереснее. А Чонгук бесится. — Ну и чего ты смеёшься?! Это не смешно! Я и вправду заебался каждое утро просыпаться с бугорком. У меня рука болит дрочить! Я гетеро, блять! — шипит сквозь зубы. Ещё минута, и он сбросит этот звонок. — Бедолага. Если честно, я думал, что там твою душу мучают, издеваются над тобой. А-ля на грани смерти. Оказывается, там лайтово время проводишь. Ничего себе ты особенный персонаж конечно. Во сне ебут, а в реальности спасают. Трупы тебе завидуют, отвечаю. — Ой, всё, пока. Я хотел от тебя понимания, а ты вытухаешь! — раздражённо нажимает на кнопку «сбросить звонок», пока друг отчаянно-издевательски просит прощения, а Чон с румянцем на щеках телефон безжалостно бросает на кровать.* * *
Гроб открывается. Над трупом стоят четверо близнецов, однако сущность их до нутра отличается. Братец первый усмехается, братец второй, вместе с третьим — скалятся, клыки обнажая, а четвёртый обводит стервозным взглядом. Гроб открывается. В ней мелькает исхудавший, измученный труп. Воскресает и недоумённо глядит на троих. Уста открываются, шок размножается. Братец первый снова усмехается. Да, он та самая любовь всей его жизни, ради которой Морт заключил сделку со смертью, душу свою отдав в руки «Господа». Он доверился, вследствие чего свой же выбор его истерзал. Мортиус мёртво двигается. Морт — воскресшая, мёртвая кукла. Обессилен, ведь братья «выпили» всю его чёрную кровь. Отныне Мортиус лишь оболочка, которая едва передвигает глазными яблоками. Возможно, сам Морт состоит лишь из глаз, и, в самом деле, он уже давно умер. Воскресли лишь его глаза для взора истребляющего. У Морта тело пробито червями. Они его буквально сожрали. От тела лишь остался скелет, а красивая голова, на удивление, цела. Кроме запаха земли ничего не чует — он сам уже как её часть. Что от него теперь хотят братья? Убили, истерзали, чай пьют из розы, наполняются энергией, так на кой чёрт не дают трупу покоя? Тревожат, мучают, издеваются… Особенно тогда, когда Опиум его грубо хватает за патлы, которые, на удивление, в порядке, и сжимает так, что мёртвые губы издают пустой звук. Сил нет даже кричать. Дышать. Жить. Существовать. Розу давно не поливали. — Детка, мы скучали. Побалуешься с нами? Смотри, какую мы вкусняшку приготовили благодаря тебе. Спасибо, наш любимый, жалкий близнец, — дразняще произносит, заливаясь гадким смехом. Морта, как куклу, сажают за стол. Он в ту же секунду обессиленно падает, но Опиум злится и грубо хватает его, припечатывая плотно к сиденью, что в ответ позвоночник младшего рассыпается, как пыль. Привязывает туго к стулу и звонко шлёпает, словно обезумевший, по бледным, худым щекам. От этого удара труп сильнее разлагается, будто бы он какая-то тоненькая ткань, к которой стоит прикоснуться — и та порвётся моментально. — Дрянь, сиди смирно! — шипит, хватая грубо за челюсть, взглядом тёмным испепеляя. — Не беси меня! Заливается злорадным смехом, высокомерно наблюдая за тем, кого так сильно ненавидит. Тошно от одного вида. В то время Аментий, Аварис и Авон кладут на стол столько мяса, что поражается даже мёртвый разум Морта. Человечина… смердит даже тогда, когда из невинных людей сделали шашлык, до этого тщательно промыв. Омерзительно. Хочется плакать, но внутри настолько нет воды, что даже капля горького не стекает по избитому лицу. — Потанцуешь со мной перед трапезой, драгоценная моя любовь? — приподнимает нагло бровь Аментий, строя из себя романтика. Он с вальяжной статной походкой приближается ближе, словно нечто зловещее — хотя он таковой и есть. После чего кланяется, как принц, элегантно, нежно и трепетно обхватывает кисти парня, или же трупа, своими. — Оставь нас. Мне нужно с ним поговорить, — предупреждает близнецов, чувствуя на себе прожигающий взгляд любимой куклы. Они кружатся в мёртвом танце, пока музыка классическая обвивает их тела в долгожданных объятиях. Мелодия звучит так тревожно, будто описывает всю трагедию, случившаяся с бедным парнем в эти ненастные дни… — Мой милый, я о тебе не забыл. Думаю о тебе днём и ночью. Скучаю… — лжёт. — Но, увы, зверь во мне победил, и я выбрал такой путь во благо себе, — с наигранной досадой произносит, прижимая труп к себе вплотную. Чужая голова постоянно откидывается назад, от чего вечно приходится контролировать положение неконтролируемого тела. — Ты ведь меня простишь? Ты же любишь меня, верно? — шепчет на ухо и следом смеётся, как псих. — Наша любовь ведь бесконечна, да? Ты во мне, а я в тебе. Нас с самого начала что-то связывало… Какая-то искра. С первых минут влюбились друг в друга, с ума сходили вместе, от любви крыша ехала… — или же только у Морта. Высокомерно бровь изгибает от повышения эго. — Я так хочу тебя любить. Ты знал, что это моё проявление любви к тебе, м-м? Ах, да, я настолько тобой зависим, что, чёрт бы меня побрал, заточил тебя в себе! — восклицает с обезумевшим восторгом. — Ты же не против, да? Конечно, ты ведь послушный мальчик. Я не ошибался в тебе. Спасибо, что родился, иначе бы я без тебя пропал, — впадает в шок и голову склоняет, прижимает Мортиуса к себе так, будто его сейчас отберут навсегда. — Наша любовь бесконечна… ты во мне живёшь… я тебя всегда чувствую, мой прекрасный ангел, — обхватывает ладонями щёки, от чего тело свисает и весь вес в основном уходит на голову. Ещё немного, и Аментий без шуток её оторвёт. — Скажи, что любишь меня! Скажи! Скажи, что наша любовь бесконечна! Почему ты молчишь, я ведь не лгу? — трясёт тело бледное всей силой, которое, как пыль, рассыпается отчаянно. — Ты не согласен со мной, гадёныш? — рычит и вальс элегантный прерывает. Пока слух усладой ласкает прекрасная музыка, пока его «принцесса» не двигается, отказывается танцевать, что доселе задевает, он решает поставить точку над мучеником и заставить его это сказать. Мортиуса со всей мощью кидают обратно, от чего он гулко плюхается, ударяется и череп в очередной раз разбивает. Опиум жёстко сжимает челюсть парня, заставляя открыть рот, и безжалостно суёт в рот куски жареной человечины. — Ешь и наполняйся силой. Ты нам нужен. Ты наш фильтр, и без тебя ничего не получится, — с фальшивым тоном мурлычет Опиум. Он то поглаживает копну волос, то сжимает в своих цепких кулаках. И вправду ведь — без Морта ничего не получится. Здесь присутствует связь, определённый механизм и порядок логической цепочки. Когда сыт младший — сильнее близнецы. А мёртвого можно накормить только такими, как он сам: мучениками, пережившими жестокую смерть от рук кого-то из четырёх. Но и поиздеваться, разумеется, хочется. Почему бы и нет, собственно говоря? Опиум брезгует подобное есть, посему руки пачкать о грязь весьма не охота. Однако унижать и мучить так бьёт приятно по его натуре садиста, что получает истинное удовольствие от такого состояния врага. У Морта уже живот увеличился в размерах, будто он на девятом месяце беременности. Парней это не волнует — лишь добивают сильнее. — Пиздец, он щас лопнет. Ты как в мешок набираешь камни, — хохочет Аварис, сидя по-турецки на траве. Он аппетитно ест какую-то жирную ляжку. Непонятно, это женская или мужская, но это не отменяет того факта, что на вкус она очень даже экстравагантная. — Аментий, ты повар от Бога, — комментирует Авон, с дичайшей жаждой вгрызаясь клыками в мясо. Он так голоден, что рычит, как кот, которого не кормили вечность. Как змея, поглощает очередную жертву крайне жестоко. Глаза у него темнее туч, кои сейчас над ними повисли. Едва ли свою руку не откусывает, пока на две части с хрустом разделяет еду. — Приятного вам аппетита, щенята. Все для своих любимых помощников. Награда отныне будет часто. Скажите спасибо Морту, — усмехается шумно, пятерней зачёсывая назад шикарно уложенные волосы. Сам он далеко не дурак — не ест подобное. Нет нужды, ведь его подпитывает кое-что другое. Идол лишь грациозно выпивает цветочный чай, салфеткой остервенело вытирая уголки губ. — Я щас кончу от вкусноты. Походу, в человеческом мире нехилые только сами же люди. Их только есть, иначе они ничего из себя не представляют, — Аварис грызет даже кости, как пёс. У него весь рот заляпан, руки измазаны кровью. Взор затуманен истинным блаженством. — Фу, как вы можете такое есть. Воняет же, — Опиум осуждающе и брезгливо обводит взглядом рыжика и брюнета, мило морща нос. У него лапы завоняли, пока он увлекательно «накачивал» Морта расчленёнкой. Тот даже не жевал и целиком прямо в глотку совал, запихивая в сам пищевод. — У напыщенной суки не менее напыщенные потребности. Конечно, это же не твои интересные люксовые деликатесы, — язвит в ответ рыжик, посасывая удовлетворённо палец. Он поднимается и стряхивает с себя лишние детали, рыча от блаженства. — Это было сильно. Остальные усмехаются и наблюдают за мрачной картиной. — Если не скажешь то, что я тебе велел ранее — я буду должен пойти на вынужденные меры. Хочешь, чтоб Опиум трахнул тебя в таком состоянии? Не заставляй его становиться некрофилом, — заботливо сдувает пыль, проводя большим пальцем по обсохшим губам. В ответ лишь слышит сдавленное и хриплое: — Я ненавижу вас. Оу, всё же он может говорить. Это хорошо. Только он говорит не так, как надо. Не то, что нужно. Не слушается. — Сам напросился. Опиум, валяй. А последний лишь послушно кивает, вызов принимает, ловким движением справляется с ремнём, а после — с ширинкой джинсов. Надевает обратно на себя призрачное лицо, ведёт соблазнительно своим сексуальным телом, устраиваясь между худощавых ног. Наклоняется к уху и шепчет горячее: — Happy Halloween, darling. Близнецы, как психи, лишь веселятся, смеются, танцуют и поют в масках, украшая всё вокруг Хэллоуинскими замашками. Им весело. Было и будет. И в тот момент воскресший умирает безнадёжно. Вновь.
