Vorago

      Настроение близнецов чередуется.

«Какова цена их тел? Что они из себя представляют? Есть ли в них хоть какой-то смысл, или же они — ходячие пустоты?».

Как набрали скорость, так и убавили.

      Мягкая на ощупь постель ласкает подушечки пальцев, затем добирается до оголённых плеч и шеи. Чимин едва приоткрывает сонные глаза и хмурится, пытаясь понять, где он находится. И правда, где? Эта мысль заставляет, хоть и с инерцией, изучать пространство: комната уютная, выглядит роскошно, даже величественно. Такое чувство, что он находится в пентхаусе. И почему «как будто»? Всё именно так и есть.       Удивительно.       Горло неприятно саднит, а стреляющая боль в голове заставляет его раздражённо зашипеть. Но привычное дерьмовое самочувствие сейчас отходит на второй план — Чимин в шоке от того, где он оказался. Это точно не сон. И точно не то поместье, где он был раньше.       Парень лежит на огромной кровати в позе звезды и смотрит на высокий потолок с красивой люстрой. Рядом с кроватью панорамное окно, за которым виден бассейн. Сейчас вечер. За окном раскинулся красивейший пурпурный закат с малиновыми оттенками. Картина навевает ассоциацию с тем первым днём знакомства с Аментием, когда Чимин благодарил небо за избавление от одиночества.       Уголки губ глупо приподнимаются в сухой усмешке. Забавно.       Чимин выдыхает воздух из пустых лёгких и переворачивается с боку на бок, от чего позвонки начинают хрустеть. Ему сейчас так тепло, так спокойно, что не хочется портить этот момент уединения.       Ему непривычно чувствовать себя нормально. Нейтрально. Никак.       Непривычно не чувствовать боль.       Постель такая нежная на ощупь, что кожа ловит блаженство и не желает отрываться от мягкой, словно ватной, поверхности. Ему так удобно, что совсем не хочется вставать и двигаться дальше.       Ведь жизнь продолжается, а смерть так и не пришла.       Чимин пытался. Но ничего не получилось.       Парень улавливает какой-то аппетитный аромат, доносящийся откуда-то, но не может понять, откуда именно, — ведь он впервые в этом месте. Что это может быть? Реабилитация? Но слишком уж шикарная. Такое ощущение, словно он — знаменитость, которая может позволить себе жить в таком спокойствии и роскоши.       Организм всё ещё требует сна, но разум разгорается авантюризмом и любопытством. Хочется всё изучить, вынюхать, исследовать — слишком уж ему интересно утолить жажду познания. Правда первое действие совершает иначе: сначала Чимин медленно подходит к зеркалу. И тот, словно испуганный кот, он резко вздрагивает, будто видит там не себя, а призрака.       Господи… Кто это? Что это? Точно не Чимин. Нетнетнет. Этого просто не может быть.       Сложно описать внешний вид Чимина вкратце: у него столько изъянов, что нужно каждую деталь вычленить и объяснить.       В зеркале он видит не человека, а живой труп. Чимин в ужасе. Он до ужаса худой, словно оживший скелет, покрытый тонким слоем синеватой кожи, будто только что выбрался из гроба и странным образом оказался в этом доме. Всё тело покрыто ранами, шаги неровные, дыхание срывается на хрип. Кожа бледная и холодная, на губах нет ни капли цвета — лишь голубоватый оттенок отчаянно цепляется за жизнь. Глаза пусты, лицо измождённое, а костлявые очертания тела слишком выдаются: выпирают рёбра, фаланги пальцев кажутся оголёнными, словно без кожи.       Парень отворачивается и ёжится. Ему страшно. Очень страшно. Некомфортно находиться в собственном теле.       Невыносимо.       Снова.       Что за непостоянность? Что за мнимое спокойствие?       Тяжёлый выдох…       У него всегда был страх выглядеть именно так. Чимин мечтает быть крепким и мужественным, а теперь он словно лишь набор органов. С побитой душой, разложением и полным разрывом связи со своей личностью. Кажется, мозг отделили от тела — мыслить логически практически невозможно. И ещё страшнее, что каждая попытка проанализировать всё, что с ним произошло, приводит к панической атаке, с которой он не в силах справиться.       Чимин сглатывает слюну и настороженно осматривается вокруг, а затем решает не зацикливаться на своём ужасном состоянии — это лишь усиливает боль. А её он сейчас совсем не хочет чувствовать.       Он и так натерпелся.       Спустившись по лестнице, Чимин медленно поворачивает отёкшую голову то вправо, то влево. Красиво. Здесь безупречно красиво и роскошно. Но что-то ему кажется, что это всё — очередной сон, ведь как ещё на подобное реагировать?       Чимин не помнит ни вчерашний день, ни себя. Не помнит в целом прошлое. Он — ходячая амнезия. Просто тело, способное глупо мыслить.       Этот так называемый пентхаус действительно впечатляет своим интерьером: минимализм, эстетика, изысканный вкус. Он одновременно утончён и строг, сочетает в себе поверхностную мудрость, готичность и дух древней Греции. Как будто владелец этого дома так же очарователен снаружи, но в душе тяготеет к эстетике восьмидесятых и девяностых, к науке и тайнам прошлого. Есть комнаты, которые напоминают музей: изящные статуи, сувениры, камин, пианино, стол, заваленный медицинскими журналами. Ух ты. Вот это контраст.       Хозяин, оказывается, очень серьёзен. У него даже есть библиотека. Многие книги написаны на латыни и древнегреческом.       Картины… Шикарные картины, которые, как кажется, Чимин сам может писать.       Почему-то Чимину становится грустно, словно ощущает дольку ностальгии. Будто бы написание картин конкретно его предназначение.       Неужели владелец дома тоже такая тонкая натура?       Чимин проводит с восхищенным выражением лица по чистой поверхности стола пальцем, задевая предметы.       Всё вокруг — совмещение роскоши, мудрости, искусства, медицины, атмосферы аристократии и чего-то величественного поражает Чимина до глубины души. Здесь живёт многогранная личность, душой застрявшая в средневековье. Это особенно заметно по изысканному вкусу в одежде. Серьёзный и грациозный мужчина, вероятно, одинокий — ни намёка на женское присутствие или роскошь.       Чимин краем глаза замечает скульптурную мастерскую. Ничего себе. Там верстаки, рабочие столы, гончарный круг, инструменты и печь. А ещё изящные скульптуры женщин, каждая настолько аккуратна и утончённа, что даже прикоснуться страшно. Одно неловкое движение — и хрупкая красота будет разрушена. Как и весь этот дом, в котором хочется только сдувать пылинки и избегать лишних прикосновений.       Неужели он снова спит?       Сумрак. Малиновый закат уже уступает ночь. Остаётся только мягкий ветер, который бережно касается юноши, словно обнимая его.       Зеркала. Чимин боится смотреть в них, ведь ловит очередной триггер. Он не хочет на себя смотреть.       Он бежит прочь. Бежит вверх. Бежит к свету. И вдруг останавливается, растерянный, с лёгким ступором. А самое удивительное то, что он не понимает, кто сейчас перед ним. Черты лица размыто всплывают перед глазами, но не столь ярко, как хочется…       Красивый мужчина мелькает в не менее красивой кухне. Он одет в простой хлопковый фартук, завязанный вокруг талии, с пятнами муки и следами пролитого соуса — явные признаки увлечения готовкой. У него широкие плечи, и эта деталь сразу привлекает внимание. Словно он воплощает собой защиту и безопасность, но при этом излучает спокойствие и гармонию.       Милый.       Чимин не сдерживает тихого смеха, и этот звук привлекает внимание мужчины.       Сокджин оборачивается в приятном удивлении. Это неожиданно — он не думал, что его юный гость проснётся так быстро. Он мешкает, на мгновение столбенеет, но не теряет самообладания. Этот мальчик в его руках, и только от Сокджина зависит, будет ли Чимин жить дальше.       — Добрый вечер. Меня зовут Сокджин Доусон, я врач, а ты — мой подопечный. Чувствуй себя как дома, — мягко произносит мужчина, ненавязчиво накрывая на стол. — А ещё я обещаю тебя хорошенько откормить, потому что ты, Чимин, слишком худой. Ничего, это вполне исправимо, — мужчина излучает позитив, спокойствие, дружелюбие и комфорт.       Чимин взволнованно хмурится, недоверчиво метнув взгляд и не зная, как отреагировать. Сам врач решил взять его к себе и предложить такие шикарные условия? Да кто он такой, чтобы на него тратил время и ресурсы такой статный, богатый, по всей видимости, врач? Удивительно и необычно. Юноша не знает, как себя правильно вести в этой ситуации, что говорить и как реагировать на такое заявление. Однако вариант сопротивляться кажется бессмысленным — всё равно в уязвимом состоянии и ему вправду не помешает помощь. В ином случае куда Чимину деваться? Негде даже остаться. Стыдно и неловко.       Но думать об этом не хочется.       Живот предательски урчит, болезненно и громко, заставляя юношу скукожиться и поднять взгляд, полный печали. Местами Чимин выглядит несчастным.       Он облизывается и, как котёнок, осторожно приближается к столу, будто адаптируется к новому дому, ведь в прежнем его поддерживала лишь боль.       — Эм… спасибо? Правда, спасибо, — тихо произносит он, его голос эхом отзывается в пустых стенах, словно ещё не мог осознать происходящее.       Перед глазами всё размывается, а движения Чимина медленные, тягучие и ленивые. Будто он — бомба замедленного действия.       Сокджин мягко улыбается. Разве за доброту благодарят?       — На здоровье, Чимин. Приятного аппетита, — произносит он, а рука невольно тянется к помятым волосам, которые такие же грустные, как и их обладатель.       Хозяин блондинистых вьющихся локонов вздрагивает, как будто не привык к нежным прикосновениям. Но что поделаешь, если ему так хочется помочь, что руки тянутся к этому мальчику, не в силах удержаться? Это либо безусловность, либо же высокий уровень эмпатии. Или же совсем другое и необъяснимое.       Чимин коротко кивает, пытаясь подавить смущённую улыбку. Он аккуратно тянется за салатом, ведь именно он привлекает его внимание. В меню — стейк и другие вкусности, но честно говоря, Чимин настолько голоден, что не обращает внимания на то, что ест. Он, конечно, не ведёт себя как дикий зверь, напротив, трапезничает культурно, но импульсивно. Очень боится показаться наглым и невоспитанным, но тело по непонятным причинам не контролируется.       …А ещё Чимин в шоке от того, как этот красивый мужчина по имени Сокджин готовит. Зачем так вкусно? Даже в ресторанах не так. Вкус насыщенный, яркий, утончённый. Это еда Богов, честное слово.       Его новый знакомый не ошибается ни в чём — специи в меру, всё поджарено идеально. Даже салат нарезан аккуратно, местами эстетично, порой даже с ноткой творчества. Вкусовые рецепторы Чимина ловят блаженства, а веки прикрываются в удовольствии. Он попал в рай?       Сокджин снимает фартук и аккуратно откидывает его в сторону, демонстрируя шикарную фигуру, от которой Чимин едва не давится. Парень отвлекается от еды и с восторгом в глазах обводит врача, поражаясь его красоте. Аж становится неловко от своих мыслей.       Действительно как Аполлон. Даже лучше.       С чего бы Чимину с первых минут знакомства зацикливаться на чьей-то внешности и проникаться мелкой симпатией? Такие ощущения для него новые, если не учитывать опыт с паранормальным. Как, допустим, с Аментием. Да, возможно, история повторяется: красивый мужчина, взявшийся из ниоткуда, вкусная еда, ласковое обращение. Кажись, его Вселенная проверяет на то, насколько он учёл кармический урок.       Врач не сверлит мальчика взглядом и оставляет его в покое. У него в голове роятся вопросы, но он понимает, что Чимин и так многое пережил, и не стоит перегружать его мыслями. Лучше дать время и не тревожить юного гостя лишними словами.       Сокджин чётко помнит его состояние в больнице, но почему-то именно в ту ночь, после долгой комы, он очнулся. Что-то тревожит этого парня, и это становится очевидно с первых минут, с первых строк его очаровательных, но разрушительных речей. И по тому мёртвому взгляду.       И по стихам. Доусона они смущают больше всего.       Чимин — человек-загадка с мучительным прошлым и не менее тяжёлым настоящим. В нём скрыта тайна, которую Сокджину хочется разгадать, но исключительно во благо Чимину, а не себе.       Возможно, хотя бы ради человечества, если теории Доусона окажутся верны.       Времени тянуть нет, но лучше на пациента не давить и просто за ним наблюдать. Возможно, он сам о чём-то полезном расскажет. Однако Сокджин не собирается бездействовать, дожидаясь снова какой-то информации от заболевшего. Даже сейчас крайне неэтично накидываться на медвежонка после долгой спячки и допытывать, наплевав на чужие чувства.       — У вас комфортно, — неожиданно прерывает его размышления побитый голос, от которого хочется испепелиться. Такое ощущение, что говорит с ним живой труп. — Всем всегда было на меня всё равно, а тут забота, что ли?.. Я умирал в одиночестве, на меня даже не смотрели. Я говорил, но меня не слышали. Я спрашивал, но на мои вопросы не отвечали. Порой мне казалось, что я стал призраком — все вокруг живы, а я — дух, скитающийся в мире людей. Не знаете, что это может быть, Сокджин? — заканчивает он мысль, пропитанную глубоким отчаянием.       Чимин, как довольный кот, которого хорошо вымыли и откормили, вдруг подходит ближе и упирается ладонями в подоконник. Да, ему всё ещё нехорошо — желудок начинает болеть, ведь он давно так сытно не ел. Слабость в теле не уходит, а голова всё так же невыносимо болит.       Чимин снова много думает, снова страдает, но уже менее сильно, ведь находится в комфортных условиях. Но надолго ли?       А потом он заглядывает глубоко в глаза. Так, что становится не по себе, ведь этот взгляд проникает в душу. Эти мёртвые глазки читают мысли, вонзаются вглубь черепной коробки и оседают там тяжёлым комом. Сокджин никогда раньше таких не видел. Он наблюдает за безумными глазами, за пустыми, за весёлыми, за отчаянными, но не за мёртвыми, чёрт побери.       У него дома разлагающаяся нечисть, от которой даже не хочется избавляться. Есть в нём что-то, какая-то странная очаровательность, которая манит и манит.       И он просит спасения. Чимину просто нужна помощь.       — Я бежал и бежал от себя, но в конечном итоге упал в яму. Предсмертные крики тянули меня всё глубже. Земля душила меня, жадно всасывала, и я от самого себя начал давиться. Понимаете, к чему я клоню? Чем больше я бегу, тем сильнее погружаюсь в бездну сознания. Не понимаю, почему так. Возможно, я болен? — он едва не падает, когда залезает на подоконник и беззащитно прижимается к холодному окну. Словно хочет спрыгнуть, но что-то удерживает его на этой гнилой земле.       — А сейчас что чувствуешь, Чимин?       — Боль. Сильную боль. Но смешанную со спокойствием. Спокойная боль, — заключает Пак, заливаясь самоироничным смехом.       Сокджин берёт себе на заметку, правда, печалится, но не показывает этого. Настрой заражается. И если он будет излучать негатив, то в конечном итоге подавятся им все вокруг.       Он кратко кивает, наливает им чай с мелиссой, включает успокаивающую музыку, поджигает свечи и снова направляется к панорамному окну. Сокджин не из тех, кто любит заботиться, но сейчас по необъяснимым причинам ему хочется действовать иначе. Непонятное желание — спасти. Или хотя бы облегчить чужое состояние.       Однако если проанализировать Чимина, то можно сделать вывод, что он человек, страдающий одиночеством. Он пессимистичный, меланхоличный домосед. Такие мало кому нравятся, к сожалению.       Люди его возраста любят тусить, зажигать, творить глупости, но с психикой Пака такое не прокатит. С ним нужно много разговаривать о чувствах, заботиться о нём и помогать, поддерживать. Сокджин тоже домашний, поэтому в какой-то степени понимает пациента.       Чимину просто нужен тот, кто примет его таким, какой он есть. Чтобы никто не пытался его поменять. Да и в целом попытки перестроить и отредактировать человека является махинацией абьюза.       — Не умеешь дружить с болью? — спрашивает Сокджин, и этот вопрос почему-то кажется таким очевидным. Это разрушительная правда, всегда скрытая под слоями паутины в его черепной коробке.       Чимин аккуратно берёт в руки чашку ароматного чая, ощущая контраст между температурой его ледяного тела и горячим напитком. Он делает глоток, легко обжигается, но даже не против — хоть что-то согреет.       — Хороший вопрос. Да, возможно, это так, — отвечает он, немного задумываясь.       — Так и думал. Боли боятся почти все, и это даже касается людей с разными видами зависимости. Они пытаются убежать от нежелательных мыслей, но те, как тени, гонятся за рассудком, как люди убегают от них. Боли спешат подружиться с нами, служат балансом, ведь жизнь состоит как из чёрных, так и из белых полос. Это неизбежность. Понимаешь, о чём я? — Сокджин, сложив руки на груди, непринуждённо произносит эти слова.       Его взгляд, полный рассудительности, направлен в сторону окна, а на губах появляется лёгкая улыбка.       — Мы должны, точнее, — он выделяет слово. — Всё человечество обязано научиться адаптироваться даже к чёрным дням. Пожимать им руку, возможно, устроить чаепитие и поговорить по душам, как мы с тобой. Пойми это. Умей ладить с темнотой, ведь даже в сумраке есть свет.       По коже Чимина пробегают мурашки. Они подкрадываются глубоко под кожу, но с таким слабым напором, что ощущение становится странно притягательным. После этих слов насекомые в его голове, кажется, перестают кишеть яростно. Их словно погружают в холодную правду, дают по заслугам. Словно консультируют не только Чимина, но и его тараканов в голове. Удивительно.       Мозг расслабляется так же, как и его худое тело. Он чувствует, как легче становится дышать. Теперь никто не воюет с ним, никто не душит, никто не рвёт глотку. Точнее, это он сам делал с собой, даже не замечая последствий. Он довёл себя до этого — до гнилой туши.       Души и плоти.       Это он довёл себя до этой точки.       Аромат мелиссы заставляет насекомых, пожирающих его разум, временно прекратить свою деятельность. Мозг, уже до предела съеденный, на мгновение расслабляется, и даже стенки черепной коробки перестают трещать, словно давая ему возможность хотя бы на несколько жалких минут почувствовать облегчение.       Разговоры с Сокджином успокаивают его.       И это, чёрт побери, самое забавное.       Всё вокруг кажется таким нереальным, местами даже смешным. Братец снова решил поиздеваться? Но Чимин больше не ведётся — по крайней мере, старается. Он прожил двадцать три года, и с первых строк своей жизни его душа тренировалась разлагаться, чтобы потом восстанавливаться, даже если это восстановление длилось лишь секунду. Беспокойство не покидает его, и он привык к этому с самого начала. В этом вся ирония.       Мужчина шумно выдыхает воздух и ставит чашку обратно на стол. Он внимательно следит за пациентом, за его сменой настроения, за эмоциями на лице. Тот борется с собой, и это, если честно, хорошо. Одно дело — добровольно умирать, а другое — пытаться что-то предпринять во благо своему благополучию.       Сокджин повидал немало душевнобольных. Зачастую люди даже не пытаются помочь себе. Они не просят о помощи, полагаясь на то, что кто-то за них всё решит. Доусон не смеет их осуждать — не позволяет себе этого, проникаясь сочувствием и эмпатией. Он понимает, что людям с тяжёлой стадией депрессии очень трудно, и они, как правило, видят лишь чёрно-белые картинки. Мужчина доволен тем, что Чимин делится своими мыслями и доверяет их. Из него не нужно вытаскивать слова клещами. Чимин податлив.       И ему, снова-таки, нужна помощь. Причём очень сильная. Здесь не просто назначение курса лечения душевнобольному — это целая борьба с чем-то сверхъестественным. Сила Божья неподвластна никому, но на основе своих знаний и с помощью опыта, как сталь, можно хотя бы немного облегчить страдания мученика.       Хотя бы выслушать, разделить чувства и эмоции, поддержать и успокоить. Просто побыть рядом, ведь, по словам пациента, всем было всё равно на его вопли, и он сам, слипающейся густой слизью, скатился к романтике смерти.       — О чём сейчас думаешь? — мягко интересуется Сокджин абсолютно поверхностно и ненавязчиво.       Лишнее давление вызвало бы взрыв. Доусон умеет завоёвывать доверие людей, и это не секрет — это дар. Возможно, его душа чистая и искренняя и люди к таким сильным личностям начинают тянуться.       По словам медсестёр, Чимин вообще ни с кем не желал вести диалог, но почему-то конкретно с ним продолжает разговаривать, а также делится своими душевными терзаниями.       — Много чего. Вот сижу и думаю о том, бывает ли такое, что врач забирает пациента к себе. Что-то здесь не чисто, — поднимает мрачные глаза и притягивает ноги ближе к груди, чувствуя лёгкий холод, пронизывающий кости.       — Ты просто не привык к человеческому отношению. Мои намерения невинны. В первый день нашего знакомства я оставил тебя в больнице, однако ты всегда спрашивал у медработников, где я и когда вернусь. Так длилось около недели, и я принял решение забрать тебя к себе. Дом у меня большой, места хватает. Думаешь, это мне в тягость? Более того я человек, любящий всё исследовать, и мне интересно узнать твои тайны. В хорошем смысле, разумеется, — спокойно говорит Сокджин, посчитав нужным подойти ближе к Чимину.       Юного гостя почему-то начинает сильно трясти. Очень жаль его, ведь он долгое время провёл в реанимации. Не функционировал несколько месяцев, поэтому пугается при каждом взгляде, прикосновении, вообще при любом проявлении внешнего мира. Даже на птиц за окном он смотрит настороженно, глядя на них умным, местами безумным взглядом. Будто бы понимает их. Это, бесспорно, выглядит странно, но Сокджину не привыкать. Долгие годы работы дают свои плоды.       — Обнимите меня, пожалуйста, — с мольбой в голосе произносит он, жмуря веки. Перед глазами всё мутнеет, и контролировать слабость в теле не удаётся.       Вдруг сильные мужские руки притягивают его ближе к себе, и в этот момент чувство безопасности и защиты охватывает Чимина.       Чёрт, это такой интимный момент.       Они молчат вместе.       Сокджин чувствует, как сердцебиение юноши ускоряется до максимума. Чимин льнёт ближе и даже не желает отлипать — ему очень страшно. Невыносимо.       Перед глазами проходят разные силуэты, сцены из астрального мира, насилие и боль. Идол, Опиум, Аварис и Авон, Агуст Ди. Все они перед его глазами, беспокоят душу и что-то от него хотят. Вопли заставляют оглохнуть, но бесшумность в шуме и помутнение перед глазами рассеиваются, когда он снова оказывается в уютной комнате.       Свет включён. Его тепло укутывает, приносят какие-то лекарства. Пальцы, жадно воссоединённые с Сокджиновыми, не хотят отпускать — ведь тогда Чимин упадёт в тягучую бездну.       — Я помогу тебе, Чимин. Ты только борись, хорошо? — эти слова снова помогают сделать болезненный вдох, от которого голова кружится и начинает тошнить. Но блевать тянет лишь тогда, когда он один в комнате, без врача. Тот силён духом, и, соответственно, более-менее отвлекает его от невыносимых мучений.       Хочется выйти из собственного тела, но смерть так и не наступает. Веки безжизненно закрываются, забирая его чёрными когтями в загробный мир, но не до конца. Чимин умирает и воскресает. Из-за этого становится ужасно вдвойне.       Это самая мучительная агония.       Слёзы стекают по щеке и разъедают кожу. Тело становится пушинкой, и даже лежать становится сложно. Сидеть — тем более.       Его кости словно рубят на части, а затем отдают псам на трапезу.       Крик. Крик. Крик. Немой крик. Боль.       Чимина тянет блевать, но он борется с этим чувством, ведь больше всего на свете он не любит это ощущение. Чимин ненавидит выблевывать свой желудок, не переносит асфиксию, ведь подобное стало его обыденной и чрезвычайной привычкой.       Самая нелюбимая привычка.       — Чимин, всё будет хорошо, поверь мне, — повторяет, как мантру, Сокджин. Его душа болит при виде такого состояния этого несчастного мальчика.       Он никогда не видел такую боль. Сокджин, впрочем, повидал многое, но не такое. Людям хотя бы помогает лечение и лекарства, но Чимину — абсолютно ничего, как и другим, заражённым подобной болезнью.       Будучи антисоциальным, тем, кто презирает и осуждает людей, почему-то не хочется вносить Сокджина в этот ненавистный ряд. Он правда хороший. И, будучи гнилью, стыдно даже высказываться в негативном ключе о добродушном человеке, который тратит сейчас на Чимина время, хотят тот ему никто. А это уже знак.       Всё же Чимин, оказывается, умеет уважать, просто правильный человек ему не попадался.       — Пообещайте мне не уходить. Пообещайте, что я буду счастлив! — истошно кричит Чимин, до хруста сжимая ладонь врача.       — Обещаю. Ты будешь настолько счастлив, что тебя стошнит от этого света.       Чимин болезненно усмехается. Дрожь в теле немного стихает.       — Я вас не напрягаю хоть? — парня это и вправду волнует. У него такое ощущение, что он тратит чужое время и доставляет неудобства.       — Глупый. Это мой осознанный выбор, и мне, наоборот, хочется за тобой присматривать. Я буду вынужден иногда уходить, но обещаю, что буду рядом столько, сколько потребуется.       Вот это да. Сокджин такой заботливый, добросердечный, сильный и умный. Почему он так влияет на Чимина? Никто никогда не заглушал его чувство одиночества, а сейчас этот человек спасает одним своим присутствием.       Нет, Чимин не влюбчив, но он высоко ценит таких, как Сокджин. Многие инфантильные личности воспринимают такое человеческое отношение как нечто должное, но Пак, напротив, замечает и уважает это. Если тот его спасёт, хотя это вряд ли возможно, но если хоть немного успокоит и утихомирит, юноша будет благодарен до конца своих дней.       Сокджин перебирает мягкие блондинистые волосы Чимина и разглядывает его симпатичное личико. Да, он очень худой, но это исправимо. Да, побит жизнью, но это тоже можно сбалансировать.       — Я знаю, о чём вы думаете, — неожиданно произносит Чимин. — Наверное, размышляете о моей красоте. Но не лгите себе, я некрасив, и это объективная правда. Я с самого детства ненавижу себя. Меня постоянно сравнивали с девочкой, говорили, что я недостаточно мужественен. Глядя в зеркало, я каждый раз бежал блевать, и сегодня со мной это опять случилось. Я стал тем, кем боялся быть. Что может быть хуже, господин Доусон? — со слезами на глазах произносит.       Он лежит сбоку, кормя подушку своей внутренней бурей, пока Сокджин сидит рядом и каждые десять минут проверяет то давление, то температуру. Постоянно даёт пить воды, кормит маленькими порциями.       Такой милый.       Сокджин ничего не отвечает на эти слова. Лишь задаёт неожиданный вопрос:       — В состоянии сейчас встать?       Любопытство мелькает в его голосе. Да, Чимину нехорошо, но более-менее терпимо. Становится интересно, к чему клонит врач.       — Да, спасибо, уже лучше. А что? — сглатывает слюну и поднимается.       — Увидишь.       Спустя несколько минут Чимин снова оказывается в том месте, где заглушал свой авантюризм. Получается, Сокджин планирует создать скульптуру с его внешностью или же собирается нарисовать его? Поразительно. Этот мужчина не так прост.       Вместо того чтобы разливать пустые слова о его индивидуальной красоте, Сокджин сексуально усаживается на табуретку и, сводя густые тёмные брови, вовсе невинно командует, что ему делать.       В комнате приглушённый свет создаёт особую атмосферу, и от этого Чимин более-менее отвлекается. Скульптуры странно смотрят на него, но этих дурных мыслей парень не придаёт особого значения.       Видимо, у него просто едет крыша.       — Сокджин, что вы задумали? — на губах играет смущённая улыбка.       Чимин ухмыляется, лениво приподнимает уголки губ, сухо усмехается, но никогда не улыбается смущённо. На него этот врач странно влияет, и от такого чувства становится непривычно. Эти эмоции — для юноши в новинку, и он не знает, как действовать в такой ситуации. Возможно, нужно просто расслабиться и поменьше думать.       — Задавай поменьше вопросов. Просто наслаждайся моментом, — приказывает мужчина, готовя материалы. От этих слов у него возникает чувство тревоги, напоминая Аментия, но почему-то из уст Доусона это звучит более правдиво. Это внушает доверие.       — Можешь не раздеваться, я и так справлюсь.       Но в Чимине играет азарт.       Невозможный. При том, что у него максимально побитое состояние, он берёт и делает всё наоборот. Сокджин недоумённо вскидывает бровь и не верит своим глазам.       — Чимин, я говорил не раздеваться.       — Что, вы меня не видели? Таких пациентов, как я, у вас было множество, — игриво мурлычет он.       Сокджин качает головой от шока. То есть ещё десять минут назад Чимин бился в конвульсиях, а сейчас хочет, чтобы Доусон нарисовал и слепил его голым? Ладно, так уж и быть… Просто немного поражает такая сторона этого милого мальчика.       Чимин остаётся голым. Почти. Он как-то неловко устраивается на шикарном диване, видимо, стесняясь своего худого тела. Да, ему кажется, что если он оголится, то посмотрит страху в глаза, но почему-то становился ещё хуже. Сокджин этот дискомфорт улавливает моментально.       — У тебя, Чимин, очень красивое тело. Это не субъективное мнение, а объективное. Меланхоличная и разрушительная эстетика. Знаешь, какое блаженство и вдохновение я ловлю, когда рисую тебя? Ты очаровательная модель. Будь раскрепощённее.       — Благодарю. Мне, что ли, вправду приятно?..       От таких слов Чимин чувствует смущение, смешанное с неловкостью. Раньше он никогда не слышал подобного в свой адрес, а потому его мысли путались, пока душа будто сжималась от неопределённости.       Кожа бледная, словно холст, подчиняется плавным движениям кисти мастера. Линии и изгибы соблазнительно подстраиваются под ритм его руки, будто стремясь найти причину для того, чтобы полюбить себя, или поддаваясь непостижимому желанию открыть истину.       Сокджин поразительно красив. Это ощущается даже в тишине.       А Чимин… Чимину стыдно. Нестерпимо стыдно. Его щёки едва окрашиваются искрой надежды, но паранойя глубоко въедается в сознание, заставляя чувствовать себя скованным. Каждый вдох напоминает удар током.       Тревожность и паника прячутся за изломами души, выставляя напоказ лишь обманчивое спокойствие.       Сокджин, кажется, живёт в своём мире, где царят гармония и покой. Чимин, напротив, охвачен хаосом. Мысли путаются, порождая страхи и сомнения. Почему он испытывает интерес к этому человеку? Почему эти чувства вообще возникают?       Зачем? Для чего?       Эти вопросы преследуют его, отравляя сознание. Он ищет в них смысл, но находит лишь горечь разочарования. Ведь с самого детства Чимин знает: светлые моменты мимолётны, а тьма остаётся надолго.       Он заранее приготовился к худшему. Разве Сокджин не такой же, как все? Разве его забота — не способ добиться чего-то? Логика подсказывает: доверять нельзя. Но разве можно судить о настоящем через призму прошлых бед?       Чимина терзают сомнения. Всё вокруг кажется таким зыбким. Кожа дивана холодит, а в душе воцаряется пустота. Перед ним Сокджин — спокойный, умиротворённый, полностью поглощённый своим творчеством. Этот человек словно не замечает внешнего мира. Не видит ни боли, ни отчаяния, которые остаются за окном.       За этим окном обитает тьма. Чёрный дождь, вопли, слёзы. Там нет слова «всё будет хорошо». Там всё сливается в бесконечное ничто.       Попытки спастись, понять себя, принять и полюбить — всё оказывается тщетным. Везде триггеры. Везде лица. Ненавистные, уродливые, вызывающие отвращение. Их смех и злорадство разъедают душу, обрушивая её в бездну.       Чимина настолько поглощает собственные мысли, что он теряет ощущение реальности. Где он? Почему здесь? Куда делся Аментий? Ведь раньше всё было иначе… Аментий приходил, целовал, пусть и не признавался в любви словами, но давал понять: он рядом. Теперь всё исчезло. Остались только боль и пустота.       Чимин поднимается. Его взгляд стеклянный, а движения отрывистые. Он подходит к Сокджину и смотрит на холст. Картина потрясающая. Но кровь. Почему она вся в ней? В горле застревает истерический смех, когда он видит эти глаза.       Его глаза. И одновременно чужие.       Сокджин встревоженно что-то говорит, но Чимин не слышит. Только крики и гул в голове. Он трёт дрожащим пальцем чёрную слезу, а пурпурное небо, кажется, рушится на землю.       И вдруг, будто ни в чём не бывало, Чимин улыбается — безумно, зловеще:       — Вам бы подошло имя Люмьен.       Сокджин сглатывает. Его взгляд опускается на руки, залитые кровью от осколков, и, видимо, он на мгновение задумывается о вызове священника. Всё вокруг лежит в руинах.       — Люмьен? — переспрашивает он, ошеломлённый.       Чимин тихо смеётся, проведя худым запястьем по губам:       — Потому что вы каким-то чудом светитесь среди этой беспросветной тьмы… Я слеп, но почему-то вижу вас. Какой-то абсурд, не находите, господин Доусон?       Чимин содрогается, а его тело словно парализовано. Ему ничего не понятно. Или, быть может, он просто разучился понимать.       

* * *

      Ироничен тот факт, что люди реагируют на агрессию агрессией. Порой он испытывает сильнейшее чувство ненависти, неприязнь и зависть — чёрт, это просто эмоции. Принцип детерминизма. У каждого явления есть причина, и даже если русло мыслей и слов, по мнению социума, отвратительные.       Люди ненавидят тех, кто ненавидит всех вокруг. Но они даже не спешат спросить, почему человек это чувствует и что им движет. Лишь бы упрекнуть в том, что раздражитель и провокатор долбоёб, наплевав при этом на его прошлое.       В чём проблема просто проигнорировать объективно дерьмового человека? Не обращать на него внимания? Напротив ведь, многие отрицательные люди упиваются отчаянными попытками доказать в том, что он мудак, ведь индивид перед ним распирается, тратить энергию, время и силы.       Идол усмехается.       Чрезвычайно Идол считает, что, поддавшись шёпоту Дьявола, прислушавшись к ласкам агрессии, которая берёт верх над телом — унижение, оскорбление, противная, липкая смесь из гнили. Это самый настоящий позор и ущемление, ведь конкретно в озверевшем состоянии, где пелена прожигает глаза пламенем, добираясь следом до рассудка — человек слаб не только перед другими, но и перед собой. Это попытка внушить своему неконтролируемую разуму то, что губа дёргается из-за реакции мозга, что это просто такой день, такой момент, что он не такой на самом деле. Что монстр, смотрящий на него в зеркале — всего лишь паранойя, галлюцинация, ложь и неудачная шутка сознания.       Идолу хочется блевать тёмным ядом от себя, когда он поддаётся этим чувствам. Ведь злоба поистине максимально портит его властный образ. Она делает его слабым щенком, побитым псом — в зрачках безумных мелькает слабость, в них заметно, что его задели, вывели на эмоции, повлияли, смогли подмять под себя славненько, придавить мордой к бетону, ударить голову, заставляя её истекать кровью, заполняющую черепную коробку.       Кровь ударяет, наполняется без остановки, и та, в свою очередь, взрывается, как атомная бомба, как и глаза его злобные тоже.       Идол ищет свои фрагменты лица в тумане, без глаз ориентируется через органы чувств, ходит в пустоте и, как слепой, жалко ищет то один слизкий глаз, то второй, не менее влажный и кровавый. Затем уста свои, которые вечно в самодовольной ухмылке. После нос, брови, ресницы, щёки, уши, черепную коробку, конечности, органы… Он ищет, ищет, ищет, хочет закричать, но не способен на это, ведь его не существует.       Нет ни рта, ни мозга, дабы тот подал сигналы и импульсы. Нет ничего.       Он копошится, раздраженно трёт тело вплоть до царапин, ему некомфортно в своём теле, судорожно и тесно. Перед глазами больше не монстр. Там снова тот образ его расчленённого тела, от чего Идол отрицательно качает головой и повторяет безумное «нет-нет-нет».       Он поворачивает голову, та хрустит, но всё же подчиняется приказам сознания. И там так же мелькает его изуродованный лик: отчаянно красуется помятая каша, миллиард морщин и трещин, словно он тесто, которое нехило помяли. Напоминает какой-то орган, который всю жизнь ежедневно травили ядом, алкоголем, наркотиками и никотином. Окунули в серную кислоту и держали сутки.       На него нападает какое-то сумасшествие, от которого Идол возвращается в прежнее состояние.       Спустя два века его образ тщеславного, самодовольного, идеального, как с обложки журнала, внешности, разрушился. Коварность, безразличие — ведь поистине пофигизм для него проявление непоколебимости и силы, нежели напротив.       Идол не хочет, чтобы его видели в слабом контексте. Не хочет, ведь в своё время он уже достаточно так гнил в слабости, как Морт.       Морт. Морт. Морт.       Самый главный триггер. Из-за него он часто вспоминает свою беззащитность и уязвимость.       Идол в маске хладной жестокости, скручивающая кости. Он амбассадор контроля над каждой своей эмоцией, мимикой и движением.       Мужчина сглатывает острый ком, ёжится, не прекращая зрительный поединок с самим собой. Он наклоняет голову набок и заливается ироничным смехом, стеклянными глазами разглядывая своё тело, обрубленное на куски. Рука отваливается, швы на шее расходятся, от чего сильнее напоминает себе сломленную куклу. Рёбра разломленные — их тяжело сломать, но врагу удалось это сделать. Идола распилили бензопилой, как дерево, намотали тугой верёвкой, не позволяя даже дёрнуться, и псы голодные жадно раздирают его кости в клочья.       Нет-нет-нет…       Мужчина чувствует, как в глотку набираются муравьи, которые желают там поселиться. Они нашли свой дом тогда, когда он потерял. Потерял своё тело, свою душу и свою честь.       Нет. Нет. Нет.       Губы криво усмехаются. Нет. Нельзя поддаваться слабости. Идол сильный. Он сможет. Раньше же мог. Что же тогда сейчас?..       Мужчина чувствует, как тело гноится с каждой секундой, наполняется всякими бактериями и микробами, от чего противно фырчит и сплёвывает грязную слюну с кусками червивой земли.       Противно. Очень противно.       Он тянется за каким-то ножом и начинает проводить, словно бритвой, им по лицу, от чего куски гнили падают на землю. Идол сбито дышит, лёгкие наполняются током, а сумасшествие накатывает с каждым мигом всё сильнее и сильнее.       Дурно. Очень дурно.       Идол отрезает всю деформацию и патологию, как на операционном столе. Боль жгучая, тянется так медленно, не давая даже выдохнуть. Только хирург он сам для себя, в этом вся ирония.       Муравьи, прилипшие жадно к коже, падают на мраморный пол так же, как и иные загноения подкожные. Блять. Как же это мерзко. Идол словно паразит, пузырчатый, как семена лотоса, соты пчёл. Он как масштабная экзема. Акне. Кожное заболевание, которое невозможно вылечить — никогда не мог.       Он — ходячий раздражитель для трипофобов.       И блюёт он так же мелкими паразитами.       И рыдает ими.       Состоит из подобного.       — Вы обязательно поплатитесь за мою смерть, — в конвульсиях рычит, бросая на себя сумасшедший взгляд.       Да, Идол очень озабочен своей внешностью, его волнует мнение социума — никогда себе не позволит показаться слабым и уязвимым. И это вполне аргументированно для того, кто жил в этом долго. Его триггерит до мелких, но глубоких порезов. Он кишит целиком.       Идола вроде как пустили через мясорубку, но он со стервозной улыбкой собирает в мусор остатки, которых с каждым разом всё больше, и сжигает к чёрту слои собственной гнили. Теперь он снова тот, кем ему нравится быть.       Тот же пленяющий, идеальный, сексуальный ублюдок.       

* * *

      Аргументированный долбоебизм людям нравится больше, чем глупый и взвинченный. Люди любят красоту и обходят стороной дурных и несостоявшихся — даже слушать их не станут. Люди верят сладкой лжи, даже если она будет сочится ядом и колким максимализмом уничтожить мир врасплох.       Высокопочтенность и высококачественность очень ценится в бытие: краше нести красивую чушь, нежели броскую и необдуманную, по мнению общества, самовыражение и самопроявление, которые же сами разукрасят неуважением.       «Нужно уважать мнение других!» — говорят они и сталкиваются нехило головой о кровавый асфальт после очередной аварии — люди и вправду глупы, неконтролируемы, противоречивы и склонны не только к активной жестокости, но и к пассивной.       Тонкость в преградах с мысленным поединком заключается в бреде необдуманности — так считают они. А если быть точнее — люди. Главное в социуме надменная мордашка, скверность и настойчивость.       Слабаков отнюдь не рассматривают нездравомыслящие — то бишь в социуме, увы, практически все таковы. Состоят из кишащих в черепной коробке тошнотворных дум, душностью и тем же самым неаргументированным долбоебизмом.       Они самих себя презирают.       Потому что сами же являются сущими деградантами.       Поэтому Аварис таким вырос. Его воспитал социум.       Воспитали своими позициями и стали же моментально осуждать. Подобное как минимум вводит в транс, ведь Аварис учился у тех, кто его окружал. Наблюдал, набирался опыта и знаний, возможно, даже разочарования — не помнит точно, однако это не отменяет сути.       Аварис смотрел на чужую глупость и высчитывал это за разумность, а затем наоборот, но ничего не кормило его стальными желаниями стать тем самым «вопреки».       Поэтому он сейчас позволяет себе быть долбоёбом из разряда «максимализм» и высокомерной, подавляющей походкой, хитрым взглядом стреляет и убивает всех присутствующих тушек, несёт пожизненную ересь и думает о ней, пока стенки черепной коробки не начнут трещать и кровоточить — плевать, дело привычки.       И как только заядлая скука сшивает мозг, каждый миг чрезвычайный напоминая о колючей боли, он мычит недовольно и стискивает челюсти, а затем — кулаки.       Шея хрустит, а после болит от самой нелюбимой привычки Авариса, из-за которой его скелет уже не вывозит и по шарнирам распадается. Боль стреляет в область уха, а затем глаз, скручивает и выворачивает настолько, что искусанная до крови губа с наглой, высмеивающей усмешкой начинает бурлить от высокого содержания токсинов внутри.       Широкая ладонь протирает то веки, то скулы, хаотично и дёргано тянется к рыжим волосам. Он шмыгает носом и охуевает от жизни. Каждая мысль — очередной бред душевнобольного, каждое действие — равносильно убийствам, и почему-то конкретно в этот момент кажется привлекательным свой же братец, свой бро, браттела, братишка.       Вообще Авон тихоня. Замкнутый, тихий, хоть и объёбанный своей отравой. С ним иногда скучно, но он и не обязан развлекать такого инфантильного пидораса, как Аварис: вечный авантюрист, считающий, что все ему всё должны.       Ладно, не суть.       Аварис выходит из ванной с полотенцем вокруг бёдер. Холодный, местами даже ледяной душ заставляет взбодриться и думать обо всём бредовом и не бредовом одновременно. Однако странную сексуальную тягу так и не смог утолить — под струей льда ещё сильнее возбудился, пока рыжие волосы становились ещё более контрастными, напоминая огонь.       Капли «дождя» соблазнительно очерчивают мышцы рук, то бишь бицепсы и торс. Парень он сильный, с мощным телосложением — фетиш душить жертв своей бицухой. Губы пухлые, а тени под водой размазываются, делая вид его ещё более шлюховатым, едким и опасным.       Тёмные круги под глазами, стиснутая челюсть, грозность. Лопнувшие губы, забивная походка, капюшон, рваные джинсы, очки — о да, это всё про него.       Аварис — это сильный удар вплоть до сотрясение мозга, побои, раны, переломанные кости, синяки, швы, ядовитые когти, выкаливающие глаза. Аварис — это про грубость, дерзость, мотоциклы, наглость, семки, адидас. Это заброшки, грязные кроссы, сумасшедшие идеи.       Парень залетает в комнату и наблюдает за Авоном, который страдает какой-то хуйнёй. Этот долбоёб любит ебать себе мозг какой-то поеботой, от которой мозг кипеть начинает. Он собирает 3D-пазлы, и это, на самом деле, пиздец. Нужно всё циферку к циферке склеить, затем построить то, что изображено на коробке. Может быть, башня, замок, и многое иное — даже думать неохота.       Аварис удивляется терпению своего братана, ведь, попробовав в первый и последний раз у него, во-первых, трещал позвоночник настолько, что хрустел ещё полчаса. Зрачки чуть не взорвались в гиперфиксации. Агрессия так наполнила его, что он в итоге разъебал всё то, на что потратил три часа точно. Тогда Авон с него так ржал, прям как ебучий конь, что Аварис хотел сильнее набить эту угорающую морду.       — Хватит хуйнёй заниматься, — произносит рыжик, кусая за раз половину яблока, которая истекает соком по подбородку, противно вымазывая крепкие руки.       Сосредоточенный Авон собирает цифры по порядку. Он собрал больше половины и, как озабоченный, глаз не сводит от своего творения. Так что на лепет джинджера ему вообще по хую.       — Чё? Блять, сваливай, щас расхуяришь мне тут всё, — злобно зыркает, протирая острый подбородок. Он сидит в кепке, в какой-то чёрной ветровке и в рваных напрочь джинсах.       Аварис же практически голый — хотя чего Авон не видел? У него точно такое же тело. Дело не в этом, просто зачастую такой мутный взгляд братана означает, что тот не прочь кому-то всадить. Главное, чтобы ему такое не предложил — у него будет травма.       Однажды по пьяни они пробовали трахнуться, но это было настолько ржачно, что они закончили, как только начали. В итоге они разделили одну шлюшку на двоих и выебали её так, что она потеряла дар речи. Что сделали парни потом с ней, и так понятно — безжалостно отобрали душу и схавали тело, как голодные щенята, жаждущие кости.       — Лучше бы так в рот брал, как собирал это говно, — с насмешкой давя на сознание собрата. Тот так бесится, что Аварис получает удовольствие от подобного зрелища.       — Чё?.. — Авон вскидывает бровь, не веря в эту поеботню, которую слышит. Блять, что за…       — Тебе научить, как пидорасы трахаются? — гадко усмехается, приближаясь ближе. Он напрочь сносит то, над чем его браттела старался. Похуй. Раз такой терпеливый, то вытерпит во второй раз.       Глаза у рыжика такие же пламенные, как и его волосы. Парень нагло припечатывает телом в кровать, нависая с дичайшей жаждой. А тот охуевает вдвойне сильнее.       — Тебе потрахаться не с кем? — задаёт вполне логичный вопрос. Он сам не против снять напряжение, ведь явно не неженка, ломающаяся, как девственница на выпускном. Просто интересно, почему именно он, когда Аварис даже насильно может взять себе шлюшку на ночь. В принципе, как и Авон.       — С братишкой я ещё не пробовал. Прикинь как будет необычно. Мне так не хватает новых эмоций, мой мелкий призрачек, — хватает грубо за челюсть, заставляя на себя зырить.       О Боже, какой же он…       Авон хмурится, растатуированной рукой пытаясь оттолкнуть, но не получается. Их сила идентична, но почему-то он так слаб сейчас перед ним.       Не по-братски, а по-пидорски.       Дожил, блять.       — Ты хочешь меня выебать, что ль? Если что, я против, чтоб мой зад оттарабанили, — сухо смеётся, ощущая лёгкую непривычность и неловкость. Типа он всегда воспринимал Авариса за бро, никак за любовника, соответственно, подобный контраст выбивает из колеи.       Говорят, что сексом дружбу не испортишь — Авон согласен с этим, он точно никогда не испытывал симпатию к брателле. Да, были минуты восторга его карт-бланшу, которая сильнее его, но не более.       Аварис красиво убивает, и с ним всегда весело. Не будь его, Авон бы сгнил нахуй от скуки. Ему нравится ржать, как тварь, пока рёбра внутри не треснут от того, как он нагибается и сжимает со всей силой их.       Любит валяться на полу с ним, жрать человечину, делать вместе шашлык, драться за органы или за шлюху. Нравится с ним напиваться в хламину, курить, набивать друг другу морду, пробираться кому-то в сон и пугать так, что можно высрать свой кишечник. Нравится подъёбывать друг друга, гонять в плейстейшен, попивая параллельно пивко. Нравится пиздиться в заброшке за сгнившую вонючую косточку, вытухая от ржача. Нравится кого-то буллить вместе, унижать, ломать.       Каждый блядский раз это так весело, так расслабляет, что свободная жизнь без рамок, без тюрьмы и без законов.       Тут можно всё. Абсолютно всё. И от этого хочется поблагодарить существованию смерти. Покой в самом деле есть.       Но понравится ли Авону перейти якобы дружескую черту и поебаться с тем, с кем буквально вырос? Или же ему стоит поменьше думать и пробовать все конченные идеи, которые стреляют в мозг?       Как говорится: живём один раз.       Авон живёт вечно, но даже в вечности хочется попробовать на вкус гибель.       — М, жаль, а я так хотел заставить кончить твой зад, — проводит ладонью по широким плечам. — Но да, тебе не идёт быть нижним, — заключает, внимательно думая, как бы поступить. — Только мне ваще на подобное похуй, главное абсолютно не это.       — Ты конченный, внатуре, — не сдерживает смех и нахуй стягивает с себя всё. Одежда валяется небрежно, мешая под ногами, а стальной член гудит от желания. Как же невыносимо, хочется зашипеть от тока возбуждения, который проходится по телу.       Они оба не те, кто целуются — хуй клали на прелюдии. Аварис и Авон — это не про ласку, не про заботу, не про страсть. Они про ебанутый, уебанский быстрый секс, грубый, неаккуратный и болючий, от которого наступает тахикардия. Бёдра начинают гудеть, а член — выть. Они про слюни, укусы, некрасивую еблю, противную и тошнотворную.       И каждый раз, когда они кого-то трахали, даже тогда спорили, огрызались, в поту утопали, снова срались, ведь их члены не влезают в жертву. Аварис нахуй толкает Авона, жадничая, а тот нападает на него и ебашит так, что челюсть трещит месяцами.       Они много раз втихаря, взяв попкорн на двоих, зырили на трах Идола и Опиума. Да, порой они тоже не нежничали, но зато со стороны они были дохуя эстетичные. Каждое движение красивое, манящее, а самое главное — они пылали страстью. Их чувства сдирали кожу смотрящего от силы.       В какой-то степени жаль, что они больше не такие. У них отнюдь одна война, ненависть и презрение. Вряд ли что-то будет так, как раньше.       И вот сейчас Аварис сидит блять, как быдло, заставляя своего бро ему отсасывать. Блять, Авон готов поклясться — такого придирчивого чувака он в жизни и нежизни не видел. Тот не так берёт в рот, не в том темпе хуй его вбирает, не так дрочит и не так посасывает.       — Ты щас нахер пойдёшь, хуйлуша, — отлипает от покрасневшей головки после долгих игр. — Я щас свалю и ты сам будешь давиться своей шпалой, — фыркает Авон.       Аварис задыхается дымом от самокрутки, ведь смеётся. Нет, ему нравится, но выебать заодно мозг вместо рта — его новый фетиш. Рыжик откидывает голову, покусывает губу, ведь ещё немного и он обкончается нахуй.       — Кусачка, успокойся, норм ты сосёшь, — сжимает кулаки и челюсти, направляя.       Авон удивляется его биполярному настроению и, несмотря на уебанское настроение, которое испортил Джинджер, продолжает с пошлым хлюпом брать в рот.       Аварис грубо хватает его за волосы и долбиться в глотку. И, чёрт, какого хуя он получает больше удовольствия, чем с другими? Его волшебную палочку пробовали многие, пытались удовлетворить, но это был настолько сухой оргазм, что и врагу не пожелаешь.       Какого-то чёрта Авон отстраняется и моментально вгрызается в чужие губы. Свой привкус непривычно ощущается на языке, оседает так же, как вопросы в голове. Что это было?       Аварис вовсе не рассчитывал, да и подумать не мог, что тот его засосёт. Причём так жадно, по-зверски, что рот непроизвольно шире открывается и стонет, и язык извивается, ноет аналогично, как и клыки, которые сдавили.       — Мне кажется, будет пизже, коль напьёмся в клубе и подцепим кого-то. Не нрав мне по хуям прыгать, как и тебе, — отлипает от губ с привкусом сигаретного дыма.       — Н-да. Ну ок, погнали, — тяжело вздыхает и закатывает глаза, как настоящая капризуля и вредина.       

* * *

      Пацаны залетают в клуб, где их знают и любят все. Их грозная аура въедается во всех марионеток, которые здесь находятся. Да, некоторых красивых кукол они заточили здесь — зато не будет скучно. Многие боятся сюда заходить будучи во сне. И не зря.       Абсолютно плевать. Им надо, чтоб их развлекали.       Громкая музыка долбит уши, но это дело привычки. Авон плюхается на диван, сливаясь с неоновым светом, и наливает себе что-то да покрепче. Аварис же со своим фирменным рукопожатием здоровается с коллегами, которые тоже приходят повеселиться.       Им всем нравится тусить здесь. Поэтому постоянно вечеринки и тупые вечера проводят онли здесь, трахаясь, обкуриваясь, или же, когда подобное заебёт, гоняют либо в карты, либо в нечто иное.       Вообще, другие жители царства Морфея жопу целуют этим близнецам, решившим открыть в центре их территории клуб. Внатуре, подобного ранее не хватало. Их серая, однотипная жизнь съедала из-за безэмоциональности, и такая возможность разъёбывает каждый день от веселухи.       Другим астральным существам нельзя что-то строить в их мире. Только хату своей мечты, не более. Но устраивать подобный движ дома такое себе удовольствие, ведь куда краше, когда есть специальное место для расслабления.       Разумеется, только Идол весь такой особенный, которому можно всё. Хоть мясной отдел, как на рынке, с человеческими органами. Он высокопочтенный и с самим высоким рейтингом, а также статусом, поэтому Главные — хотя Идол сам им является, может позволить себе всё, что угодно.       И этим «всё что угодно» он балует Опиума, давая ему всю роскошь, имеющуюся в их мире и также в параллельном. Но что поделать, тот выбрал себе наихудший путь.       — О, Аварис, родной мой, давно не виделись, — подходит сзади одна девушка и слух ласкает своим певчим голосом. Парень моментально оборачивается и самодовольно усмехается. Он знает эту даму. Её зовут Делила, и у неё такая же сущность астральная, как и у него, как у Авона, Идола. Не менее популярная, умелая и жестокая.       А также она бывшая любовница Идола. Когда-то очень давно, когда он только был новичком, то Делила с ним трахалась, да и в целом у них были какие-то шуры-муры. Та бегала за ним очень долго, Идол юзал её для секса, но через некоторое время вовсе потерял интерес. В подробностях он не рассказывал, лишь на хуй посылал, когда кто-то из близнецов поднимали эту тему, но, в принципе, похуй даже. Всралось им.       Она так же питала интерес к Опиуму, единожды был перепихон, и то случайно и вне планов. Видимо, Делила хотела в нём увидеть излюбленного Идола, но так и не смогла, ведь создатель и проект максимально разные. Разумеется, оба стервозные и с острым языком, но ауры отличаются. Подобное больше всего её ввело в диссонанс.       Но вот Аварису и Авону похуй, они с ней флиртуют, пьют, играют на раздевание, однако спустя такой длительный срок их знакомства они ещё ни разу не переспали. Возможно, кого-то из близнецов триггерит тот факт, что это недобывшая Идола, соответственно, если он узнает, то отреагирует неодобрительно — хотя, вероятно, его никаким боком не волнует жизнь этой девушки, но всё же может быть такое, что, возбудив раздражитель, снова станет тревожить Идола. Он не портит ещё одну мозгоеблю.       Девушка она, в любом случае, красивая. Волосы у неё тёмные, но с красными, вьющимися прядями, глаза выразительные, страстные, соблазнительные, как её имя — она ему соответствует. Губы чувственные, а фигура очень привлекательная. У неё офигенный вкус в одежде. Носит корсеты, пышные готические платья, всегда с веером в руках, мрачными украшениями и с бордовой помадой.       Она выглядит, как жена Идола — представить страшно, какими пленительными были бы дети. Идол сам по себе роскошный, дорогой и мужественный, и такая женщина под боком только дополняла бы его образ. Но что поделать, он уёбок, которому не нужна любовь.       У него есть цель, и, кроме неё, он никого не видит. Видел Опиума, но и эта куколка угасла, ушла и теперь в самых настоящих, болезненных увечьях. Обидно ли близнецам? Да, хоть они и бессердечные, но эту малютку они растили все втроём, видели его первые шаги, слышали первое слово, нянчились, кормили (ох, как же это было забавно, когда Аварис и Авон оставляли чадо без еды, ведь не могли приготовить те специальные рецепты, которые писал сам Идол). Последний злился и приходил им обоим давать нехилых пиздюлей, после которых они ходили с разбитой мордашкой.       Хорошие были времена, на самом деле. Детство Опиума — самое лучшее, что только было в их сознательной жизни. Жаль, что прошлое не вернуть, ведь растить и баловать этого розововолосого чертёнка было очень весело. А сейчас он взрослый парень, сломленный и несчастный. Какие тогда няньки они для Опиума, если забили хуй на него ещё давно? А Идол тогда кто, раз уж так дерьмово выполнил свой «отцовский» долг?       Аварис застывает камнем, и он, кроме шума в ушах, ничего не слышит. Он абсолютно забыл про еблю, про Авона и Делилу, которая стоит напротив него около трёх минут, странным взглядом обводит и что-то говорит встревоженно. Рыжик встряхивает головой и трёт широкими ладонями лик, пытаясь прийти в себя.       — Ой, соре, милая, я чёто задумался. Привет, конечно же. Чё как ты? — с помутнением перед глазами произносит Авон, поднимая на Делилу тяжёлый взгляд. На его голове капюшон, а пряди волос практически закрывают глаза, не позволяя тем самым разглядеть в точности то, что в его глубинах сознаниях таится.       — Да ты просто замолчал, когда я подошла. Мало ли, — жестикулирует руками девушка, снова хитро улыбаясь. — Ладно, проехали. У меня всё круто, а вы как? Слыхала, что у Идола великие успехи. Я очень за него рада.       Агада. Знала бы, что творится с Идолом, охуела бы точно. Но, как всегда, мы верим только шикарной оболочке и, кроме неё, ничего не видим.       — Да тоже всё заебато, — не углубляется и быстро меняет тему. — Мы вот погонять пришли, давно не расслаблялись, — намекает на их веселуху с раздеванием. Бупсы у Делилу красивые. Блять. Ход мыслей выбивает из колеи. Аварис снова сжимает веки.       — Мы по вам скучали. Все рады, — тепло улыбается, присаживаясь грациозно на диване.       Аварис забивает на свои мысли и толкает язык в щёку. Он раскидывает ноги по сторонам, выдыхая душный воздух из лёгких.       — Чё загрустил? — сразу замечает Авон. — У тебя какая-то биполярка, внатуре. То трахаться не хочу я, теперь ты. Мэйби нагнём Делилу? Зырь как она на нас смотрит, — брутальным голоском произносит, покуривая.       Аварис пускает странный смешок.       — Запал на бывшую шлюху Идола? — зыркает на аналогичную мордашку, как у него, но с другим цветом волос. У Авона они чёрные-чёрные, а также тату гораздо больше, чем у Авариса.       — Ноуп. Прост хотя бы сегодня не будем грешниками, которые насилуют тянок и бойчиков. Она бы сразу прыгнула к нам на хуй, а это выгодно и быстро.       В принципе, похуй, кого трахать, лишь бы переспать, повеселиться и съебать грызть души. Морочиться влом.       — Ну лан.       …Они не из тех, кто любят целоваться, но рядом с аристократичной девушкой нужно быть джентльменом, а не быдлом. Два языка проникают в её сладкий рот, руки блуждают по утончённому телу и сдирают в клочья платье.       Авон усаживает её на колени так, что та сидит спиной к нему. Он жадно, точнее, по-зверски сжимают её пышную грудь, пока Аварис играется с язычком Делилу, страстно целуя. Девушка томно стонет, вся мокрая и помятая, охотно поддаётся и послушно позволяет себя ласкать.       Блять, они долго гоняли в карты, много пили и танцевали, а сейчас, чисто для галочки, собираются трахнуться, ведь поспорили на это. Делила нисколько не против, наоборот, является инициатором.       Их дыхания смешиваются. Они валят её на кровать, затем принимают такое положение, что трахают Делилу и параллельно вместе больно целуются. Их дерзкие взгляды ошпаривают пространство, а тяжёлые стоны дурманят разум.       Их толчки глубокие, грубые, безжалостные. Делилу нравится. Ей мерещится Идол, и она быстро от этой мысли по-грязному кончает, с громким стенанием сжимает двух жадно вбивающихся мужчин внутри себя, от чего те, по-зверски намотавшие её тёмные волосы, рычат, вдалбливаясь в девушку так, что у той голова кружится.       А затем на Авариса что-то находит. Он небрежно выходит из Делилу и, грубо схватив своего браттелу за патлы, даёт ему пощёчину.       — Ты совсем спятил? Псих! — растерянно, с отчаянно спавшим возбуждением и желанием кончить зыркает на рыжика.       — Опиум! Да чё ты за близкий человек, буквально родитель, забил на него хуй?! Ему тяжело, а мы тут шпилидохаемся! — Аварис, скорее, кричит на себя, чем на Авона.       Девушка уже успевает ливнуть от этих ебанутых на всю голову.       Аварис стреляет взглядом дверь и челюсть сдавливает, думая. Опиум витает в каждом углу, мерещится, будто бы зовёт на помощь, и от этого глотку сдавливает демонической хваткой.       Он хочет уродливо рыдать, так как понимает, что ничем не сможет помочь, ведь те стены может разблокировать только хозяин.       — И что на тебя нашло? — Авону аж самому стало, мягко говоря, такое себе. Он смотрит на лицо близнеца и весь дрожит от этого вида.       Дожили.       

* * *

      Встреча. Та самая встреча, которой никогда не избежать. Она гналась за Идолом целые двести лет. В муках, в страданиях и в мыслях ночных. Тревожных и сложных. Невыносимых.       И вот наступает та самая встреча, а лицо Идола описывает только сарказм, ехидность и стервозность.       Его главное правило — не показывать уязвимость даже под дулом пистолета. Исключительные спокойствие, сила и терпеливость.       Лишь гадкая усмешка, идеальность. Идол любит дразнить и выводить из себя, доводить до исступления.       Идол сидит за великолепным столом, где много дорогой еды. На нём эксклюзивный костюм, который подчеркивает всю его власть, всю его энергетику доминирующую. Волосы идеально уложены, зализаны назад, на лице ни единого изъяна. Губы пухлые, страстные, поднимаются, ведь вспоминает своего «дорогого» гостя.       Идол раскидывает ноги по-наглому, откидывается на спинку стула и, смеясь над думами, едва не захлёбывается вином. Морщит веки и ладонями широкими прикрывает рот. Чёрт, как же смешно.       Этот «великолепный» мужчина не звонит в звонок, не стучит в дверь… Он к чертям собачьим разносит её, рыча, как зверь, грозно стреляет взглядом опасным, кислородом отравляет пространство! Не щадит ни единую мебель, картину, парфюм, одежду, посуду… Не щадит ничего! Абсолютно…       И вот Идол усмехается, дразнится, опирается о стену, появляясь в поле зрения испепеляющих глаз.       Вот, значит, как.       Поменялся враг его, причём очень сильно. Весь такой царь самоуверенный. Весь такой важный и дорогой.       Идол поджигает сигарету, преподносит её к безупречным, пухлым губам, вдыхает дым и едко морщится, а после сокращает расстояние соблазнительной, тягучей походкой и выдыхает дым прямиком в лицо чужое. Причём с таким напором, что тот раздражается и хватает крепко челюсть.       А Идол, ни единым мускулом не дрогнув, лишь начинает сильнее давиться смехом, таким ужасным, насмешливым и отвратительном, что врагу излюбленному становится не по себе.       У Идола меняется вдруг выражение лица, становится таким наигранно-раздосадованным, опечаленным и сожалеющим… Он, словно псих, начинает якобы рыдать, пальцами прикасаясь к раненому глазу гостя, и выдыхает с такой тяжестью…       — Ох, бедненький… Было сильно больно?.. — наклоняет голову набок, стеклянными глазами страшит. Он надавливает на глаз, от чего Агуст шипит и желает фальшивую заботу засунуть глубоко в глотку этому стервозному паршивцу. — Больно?.. — повторяет, а затем снова улыбается, раздавливая в клочья.       — Закрой свою гнилую пасть и скажи мне, где Юнги! — рявкает Агуст, прижимая того за шею к себе, приподнимая. Но без толку — никакой испуганной реакции не следует. И даже ответа нет. Яд сочится под кожей, вытекает, разгоняя силу до высшей степени, однако лебединая шея не ломается, держась до конца, и это раздражает больше всего.       — Ш-ш-ш, чего ты? Успокойся. Пойдём, чаю выпьем, или, может, потрахаемся, — отбивает ловко жалкую ручку с не менее жалкими попытками его задушить. Мелкая грязь. — Давно тебя не ублажали, верно? Так давай приласкаю, приголублю, мой милый зверёнок, — мурлычет на ушко, краем безумных глаз наблюдая за реакцией Агуста. Она такая раздражённая, что Идол получает истинное блаженство. А сердце-то как стучит… Неужели у такого труса получится забрать его победу? Ха! Смешно-то как!       — Закрой. Свой. Ебальник. И. Скажи. Мне. Где. Юнги, — выделяет каждое слово сквозь зубы, с ненавистью в глазах пытаясь вырваться из хватки.       — М-м-м… Где Юнги?.. И вправду, где же он? — впадает в сильный шок и копошится, ходит туда-сюда, пока не получит пощёчину. — Его псы сожрали, — смеётся прямиком в лицо.       Ладно. Раз уж эта тварь хочет, чтобы его правила игры приняли, то хорошо, без проблем. Раз уж Идолу не хватает игр в жизни, то он ему устроит такое, что мало не покажется.       Идол хочет страстную войну, так, чтобы когда голова отваливалась, но при этом губы терзали поцелуем. Хочет чувств. Хочет адреналина. Ему не нужен детский сад из пушек, стрелялок игрушечных… Он не против ножа в спину — но, какая жалость, всё равно не умрёт.       Идолу не хватает ярких эмоций. Хочется побаловаться. Возможно, Агуста убьёт своя же слабость, до которой доведёт его Идол своими умелыми руками? Лёгкая смерть слишком скучна, хочется медленного кровопролития.       Отдать, быть может, своё тело на растерзание? Да что стоит то тело, коль душа недовольна? Миллионы? Миллиарды? Ха, как смешно. Тело — всего лишь пища для насекомых под землёй, не более. Лишь житель гроба в бесконечной тьме.       Оно и так сейчас гноится, слоями кишит, воет, ноет и хнычет жалко, а душа желает развлечения, победы, ведь, возможно, лишь тогда излечится мёртвая плоть.       Куда хуже, если предела уже не имеется?       Хочется Агусту отомстить не просто физически, но и морально. Ведь, опять же, зачем травить червей под землёй? О них хотя бы подумать нужно… Никто не думает, а вот Идол заботится о таких же противных существ, как и он сам.       Когда-то Идол был слаб перед Агустом, а сейчас силён настолько, что может красиво сгрызть шею.       — Слыхал, что ты тут нехило так трахером устроился. Видать травмировал тебя настолько, что устроился секс-куклой, — Агуст принимает игру, меняется в лице и сжимает упругую задницу этой твари, которую мечтает расчавкать снова. Без остатка. Стереть в пыль. Превратить в блевотину, которую переедут камазом.       — Не копошись у меня в штанах, — язвит Идол с азартом в глубине тёмных глаз.       С каких пор его начал заводить секс с врагами? От одной мысли низ живота шипит, как змея. Чёрт, как же весело. Идол такой сумасшедший. Это так непредсказуемо. Серьёзно, что ли? Другие бы убили или же плевались ядом, избегали, говорили, как ненавидят…       Однако есть ли смысл в напрасной трате энергии? В любом случае псих не сменит своё мнение и сделает по-своему, выберет довести, добить и забрать квинтэссенцию антиутопии.       Идол ради собственной выгоды готов на всё.       — Тварь, — шипящее, острое и тошнотворное.       Какая ему, блять, разница? Забавный тип.       И вот они сидят за столом. Всё же Идол уговорил его пойти составить ему компанию этим, якобы одиноким вечером.       Агуст нервно дёргает ногой — чёрт, как же это до жути смешно. Идол закусывает язык, дабы не захлебнуться от забавы, сковывающей кости смертельной хваткой.       Бедный мальчик, поел совсем чуточку, ковыряется, как лялька, которую тяжело заставить поесть.       — Не бойся, я тебя не собираюсь отравлять, — ухмыляется Идол, слизывая змеиным языком вино со своих губ.       Агуст хмыкает, ничего на это не отвечая. Лишь говорит следующее:       — Красивая у тебя однако мордашка сохранилась. И не скажешь, что ужасное творили ранее с ней, — а вот это, конечно, не следовало говорить. Хотя Агуст Ди и бестактность — верные, но токсичные друзья. Идол, по крайней мере, следит за своей речью, лицемерит — ну и что с того? Это лучше, чем мнение, которое никому нахуй не сдалось.       — Вот бы мне кто-нибудь его снова изуродовал… Было бы очень чудно, — грустно произносит.       Идол чувствует на острой челюсти снова холодные пальцы, которые заставляют поднять взгляд.       — Ты пиздабол, — смотрит прям в душу, приближается, от чего остаётся лишь один сантиметр расстояния от их губ. — Пиз-да-бол, — со злобой растягивает по слогам.       — Нет, ты правда правильно тогда сделал, — намекает на собственное расчленение. А ведь правда, если бы не его смерть, то заполучил бы он такую власть? — Я тебя не осуждаю. Будь я зол, то устроил бы бедствие, — губа криво усмехается, рука нагло тянется к пряжке ремня мужчины, а глаза хитрые так и выжигают в нём дыру.       Снова.       

* * *

      Сегодня есть, а завтра — нет. Как же забавно. И это касается не только смерти. Один день с ума сходишь по человеку, борешься с воспоминаниями, которые грызут рассудок, а на следующий день не помнишь ни единую эмоцию, испытываемую в момент того истребления.       У каждого свой срок: кому-то требуется месяц, чтобы забыть, кому-то полгода, год, два и, возможно, три. Но факт остаётся фактом: всё забывается. Забывается улыбка, забываются чувства, разговоры, личный мир, страсть, ваша любовь, которая максимально интимна и хрупка. Забываются все те громкие слова, обещания, мечты, совместное «надеюсь, что когда-то у нас…»       Прикосновения угасают, гематомы на коже исчезают — даже на подушечках пальцев больше нет отпечатка любимого человека. Аромат становится чуждым, связь разрывается, и люди становятся друг другу никем, хотя ранее всё было равносильно Вселенной.       Есть ли смысл верить, сильно привязываться и придавать отношениям чрезмерного значения, ведь в любом случае ничто не вечно? Каждая любовь забудется, каждые горячие поцелуи охладятся, воспоминания сотрутся. На место одного придёт другой. На место другого — иной. И этот круговорот бесконечен.       Маленькому мальчику предстоит сегодня познакомиться с кое-чем интересным, по словам папы. Тот профессиональный создатель снов, и все, кто хотят здесь выжить — обязаны выполнять свою миссию.       Опиума не раз забирали с собой посмотреть за теми кошмарными сценами, которые создают для людей его папа и две нянечки-призраки Аварис и Авон. И сейчас, когда он достиг десяти лет, Опиум обязан научиться. Обязан сделать первый шаг.       — Ну и что? Что мы будем делать сегодня? — нахмурив красивые тёмные брови, спрашивает ребёнок у одного из близнецов.       — Сегодня мы научимся самым простым вещам. Тебе просто нужно присниться этому мальчику, которого ты щас видишь через портал, — спокойно проговаривает Аварис.       — Но зачем это делать с детьми? — жалобно скулит мальчик, с сожалением глядя на того очаровательного юнца, который смирно спит.       Сквозь глубины виднеется ребёнок его возраста. Знакомится с данными, его зовут Чон Чонгук. Он кажется милым.       — Не только взрослым должны снится кошмары, мой милый. Дети с этим сталкиваются чаще всего. Наша задача не смотреть на возраст. Нам чуждо сопереживание. Ну же, ступай, — вмешивается в диалог Идол с мягкой улыбкой на устах. Очень забавно наблюдать за тем, как его творение скитается между добром и злом, не зная, что выбрать. Однако нужно сделать всё, что угодно, дабы его мальчик вырос самым жестоким и бессердечным сновидцем.       Опиум пробует сделать то, что велят ему старшие, и он вдруг оказывается в просторной комнате у этого Чонгука. Тот услышит шорох, и из-за чуткого сна сразу распахивает веки. Перед ним мелькает парень с розовыми волосами, и он сияет вдали, ослепляя.       — Кто ты?.. — Чонгук теряется и сглатывает слюну, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее, обжигая лёгкие. Он никогда ранее не видел такого человека, тем более ночью. Неужели бабайки существуют? Неужто мать его обманула, сказав, что это всё фантастика? Быть такого не может!       Облик странного существа превращается во взрослый, и он с хитрой ухмылкой на устах подходит ближе. Вплотную. Устраивается между ног этого забавного, испуганного крольчонка, затем подбородок цепляет, заставляя поднять взгляд на него. У мальчика они как бусинки, до жути шокированные.       Ощущение, словно он парализован от страха.       Опиум, будучи неопытным, не знает, как действовать. Ему непривычно во взрослом теле, да и по какой-то причине не хочется пугать этого юного мальчика. Да, Опиуму очень весело страшить людей вместе со старшими, но в одиночку и тем более с таким чудесным, крохотным комочком…       Что с ним происходит? Отец его учил не проникаться к людям, не чувствовать жалость, но он снова грешит. Нельзя. Нельзя. Нельзя…       — Отныне я твой постоянный гость. Страшный гость, — парализует тело ребёнка сильнее для показухи старшим и принимает облик мрачный, страшный, с пастью.       Он решает побыть просто параличом, ведь творить жестокие вещи с чадом вовсе не охота… Во-первых, тот травмируется. А во-вторых, Опиуму просто не хочется.       …Шлейф.       Спустя некоторое время Чонгук сидит в своей комнате и что-то рисует. Тот приятный аромат застревает в нём. Он кошмарил во снах, обжигая кожу и разум.       Ему уже не десять, а целых тринадцать. Тот инцидент случился всего раз, но каждый миг вспоминается этот парень с розовыми волосами. Поэтому он сейчас сидит и рисует его.       Глазки блестят, а мозг максимально напряжен, ведь Чонгук очень хочет освежить память и, как странно ни звучит, нарисовать того очень красивого парня. И у него это получается.       Он сидит, нахмурив брови, и слезами осыпает бумагу. Но вдруг Чонгук чувствует на себе нежное прикосновение. Ну ничего себе! Это существо возвращается! Мальчик оборачивается, с восторгом глядя в пленяющие глазки.       Тот на вид гораздо старше. Уже такой взрослый мужчина…       И вдруг ему задают вопрос:       — Кого же ты нарисовал, милый мальчик? — Опиум прижимается сзади, всё ближе и ближе, многозначительно, с жаждой в голосе. Так мило, что его не забыли. Что его ждут, что по нему скучают. Жаль, что он без разрешения не может появляться чаще, ведь Идол не позволяет быть вне присмотра.       — Вас! Я нарисовал вас! — восторженно восклицает, утопая в бездне хитрых глаз мужчины.       А Опиум заливается самодовольным смехом. Почему-то так приятно подобное слышать конкретно от этого человека. Он так мил, и спустя три года значительно вырос. Что же будет, когда ему исполнится восемнадцать? Ох… Мужчина непроизвольно закусывает слегка розоватую губу.       — Неужели я тебя тот раз не напугал? — обводит настырным взглядом каждый участок белоснежной кожи.       — Я был напуган… Но почему-то ваш аромат казался таким сладким, что я больше очаровался, нежели разочаровался. А ещё вы очень красивый… Такой розовый, милый... Кажетесь добрым даже в кошмарных снах, — с истинным восхищением произносит Чонгук так глупо и наивно, будто бы подобными сладкими словами заставит незнакомца остаться на подольше. Будто бы у него есть шанс на нечто большее…       Опиум спустя три года благодаря старшим становится профессиональнее, он погубил очень много душ и научился всему, что от него требовали. Опиум повидал очень многих, но почему-то конкретно его сладенький Чонгук-и так сладко пленит?       Он облизывается и, демонстративно зачесав прядь волос за ушко, ухмыляется. В нём заигрывает азарт. Кажись, Опиум уже кажется кошмаром для Чонгука, ведь формулирует ловко в том зависимость и нужду, при этом ничего серьёзного не предприняв.       Совращать несовершеннолетнего неохота, поэтому Опиум потерпит столько, сколько надо. Однако, судя по всему, для Чонгука самое худшее наказание — это не видеться с ним вообще. Но что поделать, совесть не позволяет усугублять ситуацию.       — Чонгук-и, — берёт маленькую ладошку в руки. У него они холодные. — Я обещаю тебе, что вернусь, когда ты станешь постарше. Будешь ждать меня покорно, м-м? — сладостно растягивает каждое слово, завораживая властной и горячей энергетикой.       А Чонгук тает, отводит глазки-бусинки в сторону, краснея и смущаясь. Господи, у него даже ушки краснеют! Куда же деваться?.. Не верится, что у него правда есть шанс. Есть попытка быть с Опиумом.       Чонгук льнёт напоследок в тёплые объятия, впитываясь вдвойне сильнее манящим ароматом. Он так манит, дурманит, съедает, что даже прощаться не хочется. Ведь от одной мысли начинает внутри всё болеть…       Но Чонгук вытерпит, он сможет и дождётся.       — Я обязательно вас дождусь.       Пока молод — аромат свеж, сладок и невинен. Свежие опиумы лишь приятно дурманят разум невероятным ароматом, но отпечатком остаются в сознании.Вовсе по-ангельски. Вовсе невинно.       И вот Чонгуку исполняется семнадцать. Он уже взрослый, серьёзный, но всё такой же влюблённый в свою музу.       Чонгук ждёт его каждый день, каждый миг, каждую минуту и секунду. Очень ждёт, считает дни, и те, как назло, идут невыносимо медленно. Каждые сутки равняются гибели, разрухе и саморазрушению. Но он смог.       Парень страстно учился, дабы быть для него умным. Тренировался, ходил в спортзал, участвовал в соревнованиях, чтобы при встрече тот загадочный парень, взявшийся из ниоткуда, оценил его тело. Чтобы он понял, что Чонгук уже достаточно взрослый.       Чонгук-и очень хочет, чтобы на него снова смотрели те глаза, полные соблазна и страсти. Желает всей душой, чтобы наконец-то он был достойным для него.       И вот в ночь своего дня рождения юноша оказывается в солнечном месте. Словно он попадает в рай. Там птицы очаровательно щебечут, вокруг прекрасные животные наподобие кроликов и белочек, убегают, ведь они дикие и не привычны к людям.       Чистое, сверкающее озеро, природа, от которой Чонгук в восторге… И цветы. Красивейшие цветы. Чон аккуратно вырывает её, дабы оставить себе на память. Как же пахнут…       Также сменяется его одежда: на нём белая рубашка, которая хорошо демонстрирует рельефное тело, которое он добивался долго. А также брюки, подчёркивающие стройность ног. Выглядит, как принц из сказки, но такой миловидный. У него в руках почему-то перо и чистый лист, который использовали в средневековье.       А также очаровательная улыбка, райское настроение, словно предсказывающее, что…       Вдруг появляется он — тот самый великолепный мужчина. У Чонгука сердце млеет, стучит так быстро, что отдаётся эхом в ушах, и от волнения снова краснеют белоснежные щёки. Неужели ему не солгали? О Господи…       Тот ходит задом наперёд так ловко, даже не падает. Ухмыляется и ест ягоды. Он так сексуально откусывает малину и клубничку, что те стекают по его точёному подбородку… Восторг.       — Ну, привет, Чонгук-и, — снова использует своё любимое уменьшительно-ласкательное. — Ты так вырос, прям не узнать, — с загадочной улыбкой произносит, чаруя тем самым. — Догони меня! — вдруг резко подрывается с места и со смехом бежит по тропе.       Растерянный Чонгук бежит за ним, ведь упустить его не хочется. Лёгкие горят от нехватки воздуха, но, чёрт возьми, как же он счастлив! Снова увидел желанного, и всё же догоняет, прижимает к дереву, пытаясь параллельно отдышаться.       Их дыхания смешиваются и соединяются так же, как и завороженные глаза. Они острые и страстные одновременно.       Чонгук сглатывает слюну и молвит, едва дыша:       — Я ждал тебя целых пять лет… — взгляд его грустный, но в глубине зрачков сверкают звёздочки от радости. — Очень ждал…       У Опиума не менее сбившееся дыхание, и он со страстью в глазах охватывает уже взрослое личико его Чонгука.       — И я тебя ждал. Очень ждал. Ты такой молодец. Мы такие молодцы, — звучит так искренне, так чувственно. Опиум поглаживает того по широким мышцам, облизываясь. Его маленький мальчик вырос, стал мужественным и крепким, и от этой мысли прошибает током. Жаль, что им нельзя быть вместе…       Между ними такая связь, и Опиум не понимает, почему. Какого чёрта Чонгук так сильно обворожён им? Да, он сам почему-то проникся, будучи мелким, но так ведь не должно быть… У них разные сущности, возможно, поэтому их на запрещённом уровне так влечёт друг к другу?       И вот счастливый Чонгук сидит на траве, читает стихи, которые посвятил своей музе долгие пять лет, пока тот лежит у него на коленях и ласкает слух бархатным смехом.       Почему именно он? Чем ему так повезло? Что он такого сделал, что получил такого чертовски красивого человека?       — Как же зовут тебя? — вдруг прерывается и задаёт вполне логичный вопрос. И вправду, как же нарекать его?       Опиум хитро щурится, думая над тем, как вернее поступить. Идол его учил анонимности — это правило всех астральных.       — Секрет, Чонгук-и, — расплывается в хитрой улыбке и играется с мягкими волосами мальчика. Они тёмные, блестящие, шелковистые, податливые и вьющиеся, а также длинные, посему щекотно касаются лица Опиума.       Чонгук фырчит недовольно, очаровательно и забавно дуется, ведь очень хочет узнать его имя.       Наклоняется и хочет поцеловать эти слащавые губы, о которых мечтал каждый миг своей жизни. Они не давали покоя ни на крошечную секунду за эти пять лет. Заставляли терять здравомыслие и самообладание, в одиночестве умирать, теребить отчаянно уста.       Губы Чонгука безумно хотят трепетно коснуться, слиться, воссоединиться и смешаться с этими желанными, излюбленными соблазнительно розоватыми устами.       Этот розоволосый парень такой безупречный. У него глазки улыбаются, губы чувственные, профиль с ума сводит так же, как взгляд, фигура и стройность тела. Пышная задница, красивые ноги, тонкие пальцы, утонченная талия… Чонгук о такой кукле может только мечтать.       Почему он так красив, что хочется въесться в его кожу? Жить внутри него и не вылезать? В рёбрах покоится и постоянно слушать его сердцебиение… Чонгук хочет рыдать от влюблённости. Он не хочет с ним прощаться ровным счётом никогда.       Хочет целоваться так, чтобы губы болели. Чтобы они стёрлись в прах.       Превратились в жалкое «ничто».       …А эти фаланги пальцев так заботливо, с любовью массируют его кожу головы, что Чонгука от переполнения чувств начинает трясти.       Но Чонгука окунают в холодную воду, произнося то, что он не хотел и не хочет слышать:       — Маленький, нам нельзя. Тебе ещё не исполнилось восемнадцать.       Чонгука очень сильно трясёт. Он чувствует короткий чмок на щеке и умиление от его надутых губ. Почему его снова дразнят и не дают насладиться? Неужели он не заслужил?       Шлейф снова исчезает…       

* * *

      Любовь — это болезнь. И Чонгук это понимает сразу.       В особенности после необоснованного желания сломать. В худшем случае — убить.       Убить душевное слияние и все его проявления. Чонгук ненавидит испытывать любовь, нежность и тепло, потому что он холодом пропитан изначально.       Чонгук. Чёрт возьми. Вспомнил.       И вот Опиум с опаской смотрит в эти безумные глаза и дичайше страшится. Больше всего он боялся довести своего любимого мальчика до такого… Но Опиум ведь старался приходить редко, ведь чувствовал с самого начала, что он странным образом влияет на Чонгука.       И он не ошибается.       Опиум всё так же всхлипывает. Глаза щиплет от долгих слёз, они кислотой въедаются в самые зрачки, разъедая. У него мелко дрожат конечности, личико покрасневшее. Каждая секунда — и всхлип, всхлип, всхлип.       Ступор.       Чонгук пихает остатки человечины в рот и ёжится, борется с помутнением разума, но когда появляется ещё один триггер в лице Опиума, то его разъёбывает окончательно. Склоняет голову вбок и поднимает уголок губ, хмыкая.       Чонгук заметает за собой следы, а после как ни в чём не бывало ставит чайник. Но не прекращает съедать Опиума взглядом настырным, испепеляющим, диким. Чонгук молчит, ничего не говорит, но из-за тишины хочется закричать так, чтобы глотку псы разодрали в клочья.       — Чего ты стоишь там, как сиротинушка. Подойди ближе. Выпьем чаю.       Этот голос… Больше не такой, как раньше. Он безумный, как и его взгляд.       Опиум подходит ближе. Да, очень страшно сделать шаг, ведь он равносилен пропасти, но Опиум попросту не может не подойти.       И он это делает. Тянется дрожащей рукой, с болью в глазах трогает холодную щеку Чонгука, чувствуя, как того всё сильнее парализует. Не прикасается в ответ, а только со ступором в глазах каменеет.       — Чонгук-и, что случилось с тобой? — шепчет с горечью в тоне, изгибается от боли, врасплох уничтожающая. — Почему ты съел Юнги? — глупый вопрос, ведь, вероятно, Идол с ним что-то гиблое натворил. Представить страшно, как тем самым травмировал.       — Я его не ел… Не было такого, — сглатывает слюну, бегая глазками туда-сюда. Правда, тошнотворный привкус на языке говорит об обратном. Кровавые зубы гудят неприятно. — Чай… Нужно выпить чаю, — отстраняется, оставляя после себя лишь холод.       Опиум судорожно выдыхает, веки прикрывая. И вправду нужно выпить чаю…       У Чонгука явный шок и биполярное настроение, потому что в один миг он то испуганный котёнок, то безумный и хитрый.       Горячий чай обжигает стенки горла, и это так непривычно. Опиум почти такое не пил, но сегодня захотелось сжечь кипятком свою глотку.       Опиум чувствует на себе навязчивый взгляд, от которого становится так некомфортно, как будто тысячу муравьёв залезают под кожу, копошатся…       У Чонгука безумный взгляд, приподнятые уголки губ. Он, по всей видимости, расслаблен. Самодовольный, откидывается на спинку кожаного стула, но при этом нервно дёргает ногу. Так, что сейчас, кажись, пол сломается.       — А с тобой что случилось? — с надменной усмешкой произносит, теребя пальцами свою губу. Его взгляд и вправду до чёртиков голодный, ненормальный, нездоровый.       — Он… Он поднял на меня руку, ведь я переспал с Чимином.       — Переспал с Чимином? — Чонгук чувствует, как отрава сдавливает глотку, волнение накатывает с бешеной скоростью, сжимая внутренности тиранической хваткой. Он некрасиво, буквально уродливо корчит лицо, будто бы съел кусок говна. Губа дрожать начинает. Чонгук их поджимает до боли в зубах.       — Ага…       — Но почему? Я ведь тебя ждал… Ждал, как раньше… Какого чёрта, Опиум?! — подходит ближе, агрессивно приподнимая чужой острый подбородок, буквально приказывая смотреть на себя. А тот сглатывает едкую слюну, стыдливо отводя взгляд. — Я тебя ждал, — с горечью повторяет.       Ждал, как раньше? То есть он всё вспомнил? Нет, только не это. Их прошлое только добьёт Чонгука, куда хуже?..       — То есть ты всё помнишь, верно?       — Конечно. Как мне забыть розовую милфочку, которая старше меня на сто пятьдесят лет?       Опиум тошнотворно хмыкает. А ведь и вправду, у них такая ебейшая разница в возрасте. Подобный факт в очередной раз напоминает то, что им быть не суждено. Две разные сущности несовместимы и не будут таковыми ровным счётом никогда.       — Забудь меня, Чонгук. Я тот, кто может тебе навредить. Хотя, по всей видимости, уже, — грубо отвечает, так, что язык начинает болеть от того, как он отчеканивает каждое слово. Скорее всего, себе пытается донести этот факт.       — Мне всё равно! Ты сделаешь всё возможное, чтобы было иначе! — шипит сквозь зубы, жёстче сдавливая чужую шею. — Я люблю тебя, — Чонгук смотрит на Опиума таким взглядом, будто бы он раненый зверь.       — Ты зависим, — как гром среди ясного неба. — Я тебя в конечном итоге убью.       — Нет-нет-нет… Прошу, Опиум, останься.       Чонгук буквально падает перед ним на колени и начинает давиться воздухом, осыпает кровавыми слезами одежду Опиума, и от такого зрелища хочется самому рыдать. А после, как псих, поднявшись на дрожащих ногах, утыкается носом в белоснежную кожу. Внимает сладкий аромат, который дурманит с каждым разом сильнее. Кусает.       — Я так злюсь на тебя, но не могу делать это долго, ведь ты что-то со мной творишь… — жалобно скулит, когда чувствует на себе цепкие руки.       — Чонгук-и, тише. Я тоже скучал. Иди ко мне.       Опиум понимает, что ему из этих стен не выйти, а это прямиком означает самоистребление, ведь находиться в одной комнате с Чонгуком и не прикасаться к нему — пытка.       Он не понимает, почему такой дерьмовый, потерянный и отвратительный. Всё, что Опиум умеет — это трахаться. Позавчера с Идолом, вчера с Мортом, сегодня с Чонгуком. А кто завтра? Какого чёрта такой бестолковый? Шлюховатый? Да что стоит его тело? Какая цена его шкуры?       Опиум получил такой сильный стресс, что в его черепной коробке только пустота. Чувства притуплены, логическая цепочка прервана. Смех. А что вообще происходит? Почему всё вокруг такое размытое, непонятное? Его вроде только били так, что «внутренности» выли, раздавливали с такой силой, что Опиум чувствовал себя разжёванной жвачкой.       …Вроде только что Чонгук ел себе подобного. Но удивляет ли такое Опиума? Нет, конечно нет. Он вырос среди людоедов, а это означает, что выдавить из себя эмоцию невозможно.       Блядство, как же внутренности копошат. Его так крутит, так наматывает на кулак, что не хочется ничего в таком состоянии решать. Да, блять, он потерянный ублюдок, который убегает от себя путём секса. Он сам не понимает, кто такой, кем является, почему здесь находится, для чего Чонгук так жарко целует его шею.       Но это так приятно… Приятно, когда целуют, находятся рядом. Но неприятно, когда спрашивают «почему так сделал?» Что на это ответить? Ну что? Никакое оправдание не прикасается его искусанного языка — новый фетиш, новый вид селфхарма.       Опиум просто молчит, потому что сказать нечего. А что, собственно, говорить тому, что пьянеет от самого себя? Да, он не только влияет на других. Самая настоящая боль — жить в зависимой шкуре, которая не позволяет нормально функционировать.       Он просто усаживает Чонгука к себе на колени и пустым, максимально усталым взглядом смотрит на красивое лицо напротив. Оно выражает столько эмоций, что становится завидно. Что такое эмоции? Опиум только способен закатить истерику, после которой он чувствует себя одной из пустот. Но Чонгук полная противоположность.       Опиум недостоин такого искреннего и доброго человека.       …Сигарета тлеет между изящных пальцев, и Опиум опечаленными глазами смотрит в окно. Там, как всегда, один мрак, одни бесы, призраки и потерянные души.       Парень одному обжигает табаком глаз, а после, безэмоционально повернувшись назад, не понимает, что с ним происходит. Вроде только что его целовали в шею, а теперь его маленький мальчик в широкой белой футболке, весь такой уютный, домашний и комфортный, расхаживает по кухне и что-то готовит.       Тепло разносится не только по поверхности кожи, но и под ней.       В привычности стервозной походкой приближается, почему-то оказывается полуголым, как и его Гук-и. Ох, Господь, эта широкая спина… К ней так приятно сзади льнуть. Она такая крепкая, что вешаться на шею, как киса, требующая внимания, одно удовольствие.       В уголках губ Чонгука заигрывает смущённая улыбка. Опиум такой непривычно горячий, и холодное дыхание такое же пламенное.       — А что ты готовишь? — щурит хитрые глазки и, поднявшись на носочках, уткнувшись носиком в ароматную, такую ванильную кожу, с любопытством разглядывает еду. Так странно пахнет. Но и одновременно вкусно. Вроде так говорят «люди».       Чонгук прекрасно помнит, что тот не ест то, чем питается всё человечество и даже астральные существа, поэтому на такие внезапные забавные вкиды реагирует нормально.       — Это суп. Здесь мясо, овощи, и рис. Очень его люблю есть, — спокойно проговаривает Чонгук.       Он чувствует на коже настырные поцелуи, когти, впивающиеся жадно. Буквально со спины ощущает хитрые глазки и ухмылку того самого странно пахнущего розоволосого парня.       Этот аромат снова так кружит голову, что даже мышцы расслабляются, а мозг проветривается, отдыхает.       — А мне нельзя такое кушкать. Приготовишь мне то, что я могу съесть? — мордашку устраивает на плече Чонгука, надув розовые губки.       Опиум всегда становится слишком слащавым, когда ему с комфортно в чьей-то компании. Да и чего стесняться, если в их мире на данный момент никого нет?       Разве что Идол в мыслях витает периодически, вызывая сильное разочарование. Он буквально тот, кто растил его и учил всему… А сейчас ощущается самым истинным врагом. «Разум» не хочет сейчас травить «организм» желчью, поэтому мысль моментально переключается на что-то поприятнее. Точнее, на Чонгука.       — Хочу побольше водички и семена мака. Вообще, мне много чего готовили, но я не знаю рецепта. Чёрт, я так голоден, аж валюсь с ног, — Опиум иронично усмехается и борется с головокружением.       Когда он нормально ел в последнее время, нисколько не помнится. Может, две недели назад — и то непонятно. Опиум ест редко, но метко. Души после того инцидента с разрезом тела больше не насыщают его, а только сильнее топят в отсутствии кислорода.       Ох, точно, быть может, Опиум стал куда более пустым после самоубийства. Интересно, а что будет с ним дальше? Возможно, только создатель знает, что делать со своей игрушкой. Видимо, Идол хочет, чтобы в качестве наказания он скончался перед и так побитым жизнью человеком. Жестоко… Крайне жестоко.       — Витаешь в мыслях, куколка? Я тебе поесть приготовил, — голос Чонгука возвращает к жизни. Блядство, как же дурно. Что происходит… Они же только что обнимались, сладко разговаривали и готовили покушать, а сейчас Опиум, как в хлам выпивший алкаш вплоть до амнезии, щурит глаза и неумело берёт, как ребёнок, которому только год, вилку.       — Как вы, люди, едите? Мне обычно вводили что-то в вену… Ну, на крайний случай, кормили с рук. Может, и ты накормишь?       Да, Опиум абсолютно точно намекает.       Чонгук сосредоточенный, сводит густые брови в переносице, что-то там талантливыми ручками делает, а потом красивые глазки вновь устремляет.       — Котёнок хочет, чтобы его накормили? Да с удовольствием.       Парень слабо приподнимает уголки губ, а после их приоткрывает. Чувствует необычный, но съедобный привкус во рту. Его усаживают на крепкие бёдра, нянчатся и параллельно оставляют слащавые поцелуи.       — Ты не понимаешь. Ничего не понимаешь, — едва проговаривает осипшим голосом. — Не понимаешь абсолютно ничего.       — О чём ты? — недоумённо вскидывает брови.       — Всё, что происходит сейчас, это неправда.       Опиум чувствует жажду, причём в переносном смысле. Он не может ни о чём думать, ни о чём соображать не удаётся. Но для того, чтобы хоть что-то почувствовать, он ёрзает на большом размере.       Вновь всё размывается, шум сдавливает уши. Он оказывается голым, разгорячённым, фальшивым, но с красивыми раздвинутыми ногами. Весь влажный, с пошло приоткрытыми, слюнявыми губами.       Изнеможённый.       — Милфа, — снова раздражительно проговаривает Чонгук.       Его руки трогают желанного парня везде. Так, как было во всех эротических снах. Чонгук очень мужественный, крепкий, сексуальный, страстный. На него опять что-то находит, и он сдавливает хрупкую шею вплоть до переломов. У него очень насмешливый и одновременно наглый вид. Но от такого зрелища ещё сильнее его хочется.       — Как забавно, что ты первый, кого я трахнул. Я никого не трогал ни до тебя, ни после. Ты так влияешь на меня, что я схожу с ума. А ты… Что ты? Что стоит твоё тело, Опиум? — Чонгук правда не понимает. Он по-собственнически, вплоть до хруста, с рыком сдавливает пышные, податливые бёдра, и борется, мычит, дабы сейчас не взять его. Шипит, кривится, борется с собой, ведь боится, что тот снова исчезнет. Так сжимает, до красных отметин, до укусов, до крови. Опиум не посмеет уйти. — Какая цена твоего внимания, м? — язвит и доводит, дабы тот захлёбывался сильнее в своей вине.       — Ничего не стоит, Чонгук. Целых ноль долларов, представляешь? — срывается на тягучий, сладкий стон, когда Чонгук большой ладонью проехался по его возбуждению. — Стоит только обратить на меня внимание, и всё, я у ног, — говорит Опиум. Чонгук же от иронии качает головой, срываясь на злобный смех.       Их взаимоотношения — полароид, такой же красивый, эстетичный, и своей очаровательностью так даёт под дых, что от воспоминаний хочется кожу с себя содрать.       Опиум всегда нетерпеливый. Он не любит долгие прелюдии — постоянно ручками тянется к плоти. Постоянно целуется, вгрызается до боли в зубах, от которой хочется недовольно промычать.       — Теперь ты в ловушке, куколка — Чонгук гадко усмехается. Его красивые губы изгибаются так противно и одновременно хорошо, что низ живота сводит.       Секс с Чонгуком всегда хорош. Да, Опиум его приручил — так, что до судорог сводит. И вот его Чонгук так сжимает, словно боится, что тот исчезнет. Так целует. Наконец-то целует. Больно. Жарко. Адски хорошо.       Так, словно они оба задыхаются от никотина.       — Страстью пахнешь, — горячо шепчет на ухо, оставляя чмок около шеи, от чего Опиум тянется ближе к крепкому телу, словно нуждается в постоянном тактильном контакте.       Они оба задыхаются.       Опиум одаривает сладкими стенаниями Чонгука, который вбивается в его тело, смешивая нежность с грубостью.       Наблюдает за тем, как его красивые, тёмные и длинные ресницы подрагивают, когда Опиум его сжимает. Чонгук томно выдыхает, сжимает мягкие бёдра и постоянно целует. С каждым разом пьянеет.       Его взгляд олицетворяет страх, словно миг — и тот испарится, как всегда.       Опиум, словно под водой, с тяжёлым вздохом распахивает веки и видит, как Чонгук, усадив его на стул, как псих, наматывает изящные запястья парня тугой верёвкой, которая жжением обдаёт.       Слёзы боли истекают по щекам. Он отрицательно качает головой и, задыхаясь, слова не может вымолвить, ведь во рту кляп.       Чонгук закуривает, корчится, встав перед излюбленным на карточки. Долго смотрит, затем ласково гладит по щекам, слёзы вытирает, а затем облизывает мизинец, пробуя на вкус вопли Опиума.       Он такой красивый. Слабый. Сломленный. И только Чонгук может контролировать его тело. Его чувствами. Отныне Опиум его марионетка.       Это месть.       Чон стальной хваткой берёт горячий нож и проводит сначала по розовым губам, которые преследуют его каждую секунду. Затем по грешной шее, бесстыдно провоцирующая на дурные мысли. Следом — порочную, зацелованную грудь.       Машинальными, грубыми и резкими движениями ошпаривает дурманящую талию, пока оттуда вытечет не кровь, а чёртовый сок. Наконец-то. Чонгук наклоняется и со стоном блаженства облизывает, пьёт, кусает, глотает. Только его.       Его. Его. Его.       — Теперь ты будешь только моим. Мы будем счастливы, мой любимый.       Конечности подрагивают, как и нижняя, сочащаяся губа. Чонгук весь в жидкости. Он в ней купается. Вся одежда липнет противно, как и тёмные, словно смола, волосы. Все его внутренности плывут на поверхности, от чего психует и сжимает конечности Опиума до хруста.       …Его веки безжизненно закрываются. Особенно тогда, когда Чонгук, словно хирург, зашивает ему органы Юнги, которые он сохранил для своего любимого. Чёртов романтик.       Но Опиум не оживает.       Чонгук отрицательно качает головой и из-под тёмных век, с гневом и со сбитым дыханием, дрожащими пальцами устраивает анатомию точно такую же, как у людей. Точно всё по книгам… По атласу… Даже мозг вставляет. Каждую косточку заклеивает, будто бы Опиум — удел для рукоделия. Как конструктор.       — Оживай! Ну же! Я ради тебя убил своего друга! — командует Чонгук. Он ходит туда-сюда и кожу с себя сдирает, воет, ведь ничего не получилось.       Чонгук хватает Опиума за челюсть, двигает — но тот, как кукла, никак не реагирует.       — Пожалуйста! Я хотел, чтобы ты стал человеком и всегда был со мной! Я думал, что это единственный способ… — кричит прямиком в лицо. Неужели он убил его?.. Нет-нет-нет… Быть такого не может! — Опиум, пожалуйста, — отчаянно, с мольбами, с болью.       Чонгук падает на колени, скукоживается, не желая смотреть на мёртвого Опиума… Не может. Он сам хочет себя убить. Что он натворил? Как он посмел? Для чего?       Нет-нет-нет.       — Опиум, пожалуйста… Прошу тебя…       Чонгук распахивает глаза, сжимает свою глотку и бросает испуганный, дикий взгляд в окно. Неужели ему это приснилось?       Где он? Вроде как у себя дома. Чонгук босиком буквально летит в уборную и с пламенными лёгкими умывается ледяной водой. Чон дышит максимально тяжело, весь вспотевший, полуголый. Смотрит на себя в зеркало, склоняя голову вбок, осматривая свою шокированную, до жути зелёную кожу.       Не узнаёт себя. Но все мысли улетучиваются, когда его начинает тошнить до жути. Желудок словно скручивает. Он начинает громко кашлять. Сглатывает слюну, но ком в горле усиливается. Хочется блевать, но не получается. Пихает два пальца и аж тогда рвотный рефлекс наступает.       Как же мрачно… Во рту привкус гнили. Как будто он сожрал труп.       И аж тогда Чонгук выблёвывает куски органов, а затем какую-то жуткую слизь, которая была во сне. Нет… Быть такого не может… Не дай бог сон является явью… Нет! Чёрт возьми, нет!       — Опиум не мог умереть! Нет! — орёт самому себе в зеркало, разбивая её, ранясь заодно. — Нет! Нет! Нет! Это всё неправда, — испарина на лбу сжигает парня дотла, он весь красный, вспотевший, дрожащий, с выступившими венами на лице и на сильных руках.       Его тело — пламя, а лицо — похуже монстра. Страшное. Озлобленное. Он рычит. Издаёт животные звуки. Его крутит. Скручивает. Выворачивает.       Чонгук — воплощение змеиного яда. Такой же на вкус горький, металлический, жгучий и едкий.       Со слезами болезненными на глазах вспоминает лик Опиума. Как же больно… Чонгук монстр…       Телефон вибрирует в спортивках. Чонгук с истерикой поднимает гаджет и в один миг застывает, каменеет и столбенеет. Зрачки расширяются до взорвавшихся капилляров.       На ярком девайсе, обжигающим глаза от яркого света, мелькает устрашающее:       Входящий звонок от Мин Юнги.       

* * *

      — Нужно купить тебе лекарства, — вдруг говорит Сокджин.       Чимин же хватается за эту возможность и говорит:       — Я сам.       — Я тебя в таком состоянии не могу отпустить, ведь…       Но Сокджину не позволяют договорить, и он слышит настойчивое:       — Я реально сам. Хочу быть наедине со своими мыслями и прогуляться. Да и тем более до аптеки недалеко.       — Ну смотри мне. Только быстро, — окидывает неуверенным взглядом и передаёт небольшой лист с непонятным почерком врача, где написаны медикаменты. — Я бы сам пошёл за пять минут, но раз ты так просишься — не смею задерживать.       Чимин довольно улыбается.       Улица его встречает серостью и ветром, которая затягивает жадно в свои объятия печали и тоски.       Многие магазины превращены в руины, но Чимин абсолютно не соображает, в чём дело. Горло саднит, а температура заставляет натягивать чёрную куртку поближе к телу, ибо его морозит. Вот глупый. Он мог остаться в тепле, но решил прогуляться.       Массивные ботинки Чимина каждый раз издают шаги. Он переступает, шикая, через грязь, ведь полчаса назад шёл дождь. Но Чимину очень нравится погода после неё: аромат асфальта приятно внимается в лёгкие.       Почему-то парень сильно вдохновляется от такой непогоды. Возможно, она сейчас описывает его внутреннее состояние — всегда описывало, и поэтому кажется чем-то родным и близким.       Он зачёсывает отросшие блондинистые волосы назад, пустым взглядом изучая архитектуру вокруг. На самом деле, здесь необычайно красиво и дорого, просто некоторые места, к сожалению, повреждены.       Чимин дышит ртом и шмыгает носом, пряча руки в карманах. Он идёт, идёт, идёт, а после замечает краем глаза то ли озеро, то ли реку… Непонятно. Хочется туда пойти, но Чимин там, признаться честно, может засидеться и простудиться. Ну или же утопиться.       Холодно. Он скукоживается, чувствуя, как ветер становится агрессивнее. Пыль вздымается и заставляет прокашляться, затрагивая максимально сухие губы и бледную, синеватую кожу. Мешки под глазами так и пугают окружающих, от чего те странно обводят парня взглядом, словно он — зомби и тоже их заразит чем-то зловещим и неизлечимым. Люди сразу брезгливо корчат лик, и те, у кого есть маска, надевают её на лицо.       Чимин же загорается двойной ненавистью.       И вдруг он слышит шаги позади. Настойчивые. Знакомые почему-то. Чимин останавливается и оборачивается, а там никого нет. Ладно… Снова идёт, практически дойдя до пункта назначения, и видит своего близнеца. Опять эта паранойя решает над ним поиздеваться, когда он максимально не в безопасности.       Чимину вряд ли помогут, ведь его боятся. Он страшный, худощавый и с таким пустым, тёмным и недоброжелательным взглядом, что кожа у всех становится гусиной.       Пак харкает на асфальт возле аптеки, наплевав тем самым на лекарства. Как будто ему от них станет лучше — пробовали, проходили, а толку ровным счётом ноль. Он грозным взглядом направляется за Аментием, который расслабленной и в привычности сучьей походкой ведёт его куда-то. Победно ухмыляется, ведь за ним всё же идут. Как мило.       Они не здороваются — Чимин просто подбегает ближе и идёт бок о бок со своим главным мучителем. Молчат. Пак окидывает его взглядом, а тот тихо смеётся, имитируя       губами поцелуйчики. Очаровательно-омерзительный.       — И чего тебе надо? — уже с равнодушным, нисколько не удивлённым лицом произносит. У него уже иммунитет на такой внезапный визит Аментия.       — Хочу тебя порадовать и исполнить любое твоё желание. Только не глупи, Морт, — усмехается, опираясь на какую-то заброшку, и зажигает сигарету.       Аментию, видимо, не холодно. Он в соблазнительной, лёгкой одежде, но при этом в жёсткой. На нём облегающие джинсы, водолазка и косуха с настоящей кожи. Да, вроде как звучит нормально для зимней поры, но на улице невыносимо холодно. Так, что кости гудят — Чимин на себе чувствует во всех красках.       Но холодному существу нужна холодная погода, не так ли?       Вовсе любое желание. Чимин зыркает влево, и звучит в голове:       Чимин, не глупи.       Он смотрит направо, а после злобно усмехается, снова слыша:       Чимин, мать твою, не глупи.       Аментий вынюхивает сразу же чужую растерянность на лице и подходит вплотную, свободными, ледяными пальцами касается пламенной кожи, выдыхая дым и щурясь. Заглядывает в глаза так, что кружит рассудок.       А затем слышит ожидаемое:       — Проведи со мной хоть три счастливых дней полностью. Останови на небольшой срок весь ужас и побудь со мной, — голос Чимина предательски дрожит, и он срывается на полукрик и полудрожь. Глаза щиплет от жгучих слёз, пока его подбородок ломается под надменным взором и грубой, противной хваткой.       У Чимина был абсолютно любой выбор, начиная от окончания апокалипсиса и заканчивая покоем. Но раз уж смерти ему не получить, то почему не может исполнить свою детскую мечту? Да, фальшивую. Такую, что спустя три дня убьёт. Да, ненормальную. Эгоистичную.       Чимин не лучше близнеца — думает только о себе, ведь живём мы все лишь один чёртов раз.       Чимину не хочется существовать без безумия.       Аментий ядовито смеётся и тушит сигарету о свои джинсы, выдыхая последний едкий дым. Затем произносит с самодовольным мурчанием такое, что голова идёт кругом и губа дёргается:       — Все же ты, Чимин, сглупил.       Какова цена их жизни?

      ...Тело Чимина нужно выкинуть в предсмертную яму.