Vorago

      «То, во что для нас лучше верить, — истинно».

      Обычный день, ничем не отличающийся от остальных: серые будни, множество проблем, работы и пациентов. Однако случилось нечто странное: всё встало на свои места. Люди перестали умирать, многие начали просыпаться. Как на это реагировать? Радоваться или плакать? Сокджин в полной растерянности, особенно после исчезновения своего пациента — Пак Чимина. Он исчез без вести, и с этим событием изменилось абсолютно всё.       Что-то здесь не так. Что-то точно вызывает недоверие. Всё странно, страшно и мрачно.       Сокджин терзает себя, беспокоясь за Чимина. Чувство ответственности за него растёт до невообразимых масштабов, поглощая врача. Он сидит в своём кабинете, утопая в тревожных мыслях, из-за которых во рту пересыхает. Нога нервно дёргается, как у сумасшедшего — скоро сам станет таким, как пациенты, которых он лечит.       Чимин пропал. И с тех пор всё стало хорошо. Эта мысль не укладывается в голове, логика не выстраивается, не согласуется с разумом. А вдруг тот самый умерший близнец из девятнадцатого века решил потревожить Чимина? Может, он забрал его душу, чтобы закончить антиутопию? Если это правда, сердце Сокджина обливается кровью. Он даже не понимает, почему. С одной стороны, лучше, когда жертвуешь жизнью ради спасения человечества, но с другой — жалко героя до исступления. Но если подумать трезво, почему весь мир должен страдать из-за этой вины, состоящей из покойного Чимина и перерождённого? В чём вина обычных людей?       Голова кипит от мыслей.       — Принимайте назначенные лекарства примерно в восемь вечера. Дозу я чётко расписал, — Сокджин обводит каждую деталь, чтобы пациент точно понял. Он также объясняет родственникам, чтобы те следили за дозировкой, потому что бывали случаи, когда лечащиеся принимали слишком много.       Женщина натягивает улыбку, кивает, собирает вещи и с родственниками готовится уйти.       — Благодарю. Дай Бог вам здоровья. Вы первый, кто лечит так эффективно и объясняет в деталях.       — Не за что. Это всего лишь моя работа, — робко улыбается Сокджин, провожая добрым взглядом женщину средних лет.       Так непривычно. Сокджин вернулся в обыденную жизнь, немного спокойную, в том же ритме, что был раньше. Больше нет ажиотажа, похорон, больных. Но в этом есть подвох, и он готов к наихудшему.       Через некоторое время Сокджин возвращается к регистратуре. У него есть идея, которая не давала ему покоя всю ночь. О здоровом сне он уже забыл. Что это такое? Подобное удовольствие кажется нереальным.       — Господин Доусон, как себя чувствует Пак Чимин? — взволнованно спрашивает женщина, которая работает здесь. Она не понимает, зачем Сокджину нужна карточка пациента, но не возражает высокопочтенному врачу. Женщина чрезмерно доверяет Сокджину, как и остальные в поликлинике.       Сокджин болезненно морщится, облокачиваясь на небольшой подоконник, пока женщина внимательно смотрит на него через окно. Если он скажет правду, начнётся розыск, звонки в полицию, лишний шум, который сейчас совершенно не нужен. Он хочет разобраться сам, а если не получится — обратиться в Калифорнийский департамент правопорядка.       — Я вам всё расскажу, но чуть позже, — Сокджин борется с чувством вины, ведь это он не присмотрел за Чимином. Если бы он сам не отпустил его и сходил за лекарствами, всё было бы хорошо. Врач ощущает ком самоосуждения, который сживается с его горлом, вызывая неприятные ощущения. Он хмурит густые тёмные брови и в качестве благодарности кивает женщине, которая передаёт карточку, кратко отвечая «хорошо» и принимая другого пациента на консультацию.       Мужчина отходит в сторону и широкими шагами направляется в свой кабинет, будто выпадая из мира. В ушах громкий шум, а в груди — неконтролируемое, болезненное сердцебиение. Господи, что с ним не так? Все вокруг улыбаются, слышится смех, радость, позитивные новости, которые говорят, что они справились. А у Сокджина — только тревожность.       — Сеул, значит, — Сокджин садится обратно на своё место и бросает задумчивый взгляд в окно. — Хорошо.       

* * *

      Калифорнийское солнце жжёт немилосердно. Даже в феврале в воздухе стоит сухая, пронзительная ясность, а небо растекается бесплотной голубизной, будто краска, разведённая в воде. Сокджин сидит у окна в аэропорту, лениво водя пальцем по краю стакана с ледяной водой.       Он любит Калифорнию за её предсказуемость. Здесь солнце встаёт рано и заходит поздно, здесь люди не живут в тени друг друга, а пространство между домами такое же широкое, как расстояние между жизнями.       Сеул другой.       Когда самолёт касается посадочной полосы в Инчхоне, его встречает небо тяжёлого, серого цвета. Холод, прилипший к мокрому асфальту, влажный воздух, в котором растворяются запахи дыма, дождя и далёкого моря.       Сокджин закрывает лицо ладонью, отгоняя сон.       Дом Чимина находится в северной части Сеула, подальше от центра, где улицы становятся шире, а здания роскошнее. Машина сворачивает в сторону поместья, скрытого за коваными воротами и высокой каменной стеной.       Когда он выходит, его окутывает тишина.       Дом огромен — слишком большой для одного человека. Тёмные окна, тяжёлая дубовая дверь с резным узором. За забором не слышно ни голосов, ни шагов.       Никого.       Когда дверь наконец открывается, перед ним стоит женщина в строгом чёрном платье.       — Доброго времени суток. Вы доктор Доусон? — её голос низкий, спокойный.       — Здравствуйте. Да, совершенно верно.       — Проходите.       Сокджин шагает внутрь, оставляя за порогом холодную, мокрую улицу.       Внутри пахнет деревом и воском, а воздух неподвижен, как в музее. Пространство огромное, но пустое. Высокие потолки, лестница, уходящая в темноту второго этажа. Всё безукоризненно чисто — следов жизни почти не осталось.       — Вы одна? — спрашивает он, оглядываясь.       — Хозяина здесь давно нет, — женщина говорит спокойно, но в её голосе нет особого почтения. — Я только слежу за порядком.       Сокджин проводит ладонью по гладкой перилле лестницы.       — Как давно он уехал?       — Несколько недель назад. Может, месяцев.       — Вы не знаете, где он?       Она не отвечает сразу.       — Иногда кажется, что он никогда здесь и не жил, — говорит наконец.       Сокджин поднимает взгляд на пустые стены.       Дом дорогой. Богатый. Но без хозяина он напоминает старый механизм, который ещё работает, но уже потерял смысл.       Сокджин проводит пальцами по холодному дереву лестничных перил, ощущая, как тишина этого дома медленно просачивается в него. Воздух здесь неподвижный, будто застывший во времени, но что-то в нём давит на грудь.       — Я слышал, — медленно начинает он, — Что отец Чимина пропал без вести в начале апокалипсиса.       Уборщица стоит неподалёку, сложив руки перед собой. Она не выглядит удивлённой, но в её взгляде мелькает интерес.       — Мне ничего об этом не говорили, — отзывается она.       И это крайне странно. Почему ей доверили поместье и при этом по сей день не оповещают о том, как обстоят дела у хозяев? Живы ли они, здоровы? Что-то здесь не так. Эта женщина напрягает, особенно своим невозмутимым, фальшивым видом.       Сокджин продолжает, не сводя взгляда с тёмного коридора:       — Он ушёл из дома, когда люди ещё не понимали, что происходит. Его не нашли ни среди мёртвых, ни среди выживших.       Женщина молча кивает, не показывая ни сомнений, ни согласия.       — А его мать, — голос Сокджина становится чуть тише, — её убили прямо в палате сына.       Уборщица вскидывает голову.       — Что?       — Она не пережила. Говорят, что её задушили. В больнице.       — Кто?       Сокджин отворачивается от неё, вглядываясь в дальний угол холла, куда не доходит свет.       — Нечисть.       Воздух сгущается.       — Это… — уборщица сглатывает. — Мне никто такого не говорил.       — Странно, — Сокджин медленно поворачивается к ней, решая больше поинтересоваться о иной теме. — Вы следите за порядком? Дом оставили на вас?       Она медлит.       — Да. Тётя Чимина. Она распорядилась, чтобы дом не приходил в запустение.       — Но почему она не живёт здесь?       Женщина ничего не отвечает.       Тишина звенит в стенах поместья.       — Потому что здесь всё ещё есть что-то, — заканчивает за неё Сокджин.       И он надеется, что тут хотя бы таится важная информация.       Уборщица незаметно перехватывает пальцы, сжимая их чуть сильнее.       — Здесь нет ничего, доктор Доусон.       Но он не уверен, что она сама в это верит.       …Сокджин стучит, но ответа не следует. Он пробует дверь — не заперта. Осторожно ступая, он входит в комнату Чимина.       Воздух внутри густой, пропитанный запахом пыли, бумаги и чего-то ещё — едва уловимого, но тревожного. Полумрак, скупая полоска света из-под занавески, длинные тени на стенах. На прикроватной тумбе беспорядочно разбросаны тетради и скомканные листы.       Сокджин проводит пальцами по краю стола, подцепляет первую попавшуюся записку. Бумага мягкая, измятая, будто её не раз стискивали в руках.       «Он приходит, когда я остаюсь один. Говорит, что мне не нужно бояться, ведь он всегда будет рядом. Но иногда мне страшно именно из-за этого».       Пальцы дрожат. Он разворачивает другую.       «Я пытался убедить себя, что он — паранойя, но если он не настоящий, то кто тогда говорит со мной? Если его нет, то кто меня защищает? Кто поддерживает?»       Сокджин глубже вдыхает, откладывает бумагу и переводит взгляд на стены.       Рисунки. Их много, и все они рассказывают больше, чем могли слова. Одна картина особенно цепляет его — две фигуры, первая чуть размытая, стоящая за другой. Почти идентичные, но не совсем. Вторая слабее очерчена, будто балансирует между существованием и исчезновением.       Он шагает ближе. Другие работы отражают тот же мотив. Иногда фигуры соединяются, иногда одна растворяются в хаосе чёрных линий. Но всегда — двое.       Сокджин задумывается.       В психологии встречается феномен интериоризированного двойника — иллюзия близнеца, существующего в сознании как некая часть личности, разорванной между реальностью и воображением. В таком случае внутренний конфликт может проявляться в виде паранойи, тревоги, ощущения пустоты без этой части.       Чимин ощущает себя целым, только когда рядом эта тень. Но что случится, если её не станет?       Сокджин выдыхает и смотрит на последний рисунок. Здесь только одна фигура. Линии грубые, резкие. Тёмные мазки, будто в порыве отчаяния. Словно рисующий не хочет видеть эту версию себя, но всё же позволяет ей остаться на бумаге.       Слишком много саморазрушения.       Слишком много нужды в том, что, возможно, никогда не существовало. И это любовь.       

* * *

      Глубокая ночь. Излюбленный братец достаёт пачку сигарет, подносит к губам — гадким, но притягательным, а затем прикуривает. Прищуривает хитрые глаза и бросает Мортиусу соблазнительный взгляд.       — Чего пялишься? — улыбается то ли мнимо, то ли искренне. Непонятно. Но почему-то хочется поддаться.       — Тоже хочу попробовать, — тянется губами к длинным пальцам, но близнец окунает их в холодную воду и игриво касается его грешных уст.       — Нельзя, Морти, — горячо шепчет, обхватывая лицо брата широкими ладонями. — Нель-зя, — растягивает по слогам, самодовольно усмехаясь.       Мортиус замирает. Поддаётся, будто зачарованный шипением змеи.       Говорят, нельзя смотреть змеям в глаза, ведь могут укусить. Но Морт не возражает. Тянется, просится. Страх сковывает тело, а сердце бьётся болезненно, гулко, страстно. Пылает. Но противостоять невозможно. Аментий слишком красив. Слишком силён. Слишком привлекателен. Его власть витает внутри Мортиуса: лёгкие зависят от него, кости тянутся ближе, жаждут соприкосновения, воссоединения. Сердце рвётся к нему пылко, дурманя разум.       У Мортиуса с детства были чувства к близнецу, но сегодня его симпатия стала острее, болезненнее. Ему стыдно. Так нельзя. Нельзя влюбляться в родного брата. Это неправильно.       — Ну почему?.. Ты ведь куришь. Почему тебе можно, а мне нет? Разница у нас всего пять минут, — морщит красивые брови, мило дуясь. Хотя стоит уже привыкнуть — Морт пассивный курильщик, ведь предпочитает стоять возле близнеца и внимать едкий дым, в то время когда Аментий — активный. В этом присутствует своя долька интимности.       Их личной интимности и связи.       Брат поддерживает его всегда. Даёт советы, помогает, не оставляет даже в самые тёмные дни. За девятнадцать лет жизни Мортиус ни разу не встречал человека, который бы терпел его депрессии, апатию, саморазрушение и печаль так, как старший брат-близнец. Близнец всегда заботится о нём. Оплачивает все его капризы, готовит еду, водит по ресторанам, убирается вместо него. Защищает, если обижают в университете. Возит по разным странам. В общем — ухаживает. И что в этом такого? Просто Аментий хочет радовать младшего брата, заботиться о нём. Это нормально…       Морт уверен: будь он геем, ни один мужчина не стал бы так качественно выполнять все его прихоти. От него уходили сразу же, как только он переставал быть полезным — бывшие друзья, девушки и парни, вечно липнущие к нему. Никто не любил его внутренний мрак так, как его Безумие.       — Морт, не балуйся. Не смотри на меня так. Если я подсяду на наркотики, ты тоже последуешь за мной? — говорит Аментий, выбрасывая окурок. — Я хочу тебя беречь. Всегда заботился о тебе и буду заботиться дальше.       Он ловко притягивает брата в тёплые объятия и оставляет поцелуй на уголке его надутых губ.       …Во имя Смерти.       Смотрит на покрасневшие щёки Мортиуса, умиляется, наслаждается. Чувствует, как гулко, сумасшедше бьётся сердце. А Мортиус мечется взглядом, теряется, ощущает жар. Так не должно быть… Брат никогда не целовал его. Никогда.       И что же это было? Может, он узнал о его чувствах? Но как?..       Аментий утыкается носом в шею, позволяя перебирать густую копну русых волос. Ластится, прижимается, но не переходит грань. Аментий чертовски красив. Особенно когда луна освещает его тёмные глаза, обнажая мнимую злость в глубинах сознания.       — Странное чувство дежавю, — Мортиус отводит печальные глаза в сторону, не понимая, почему складывается ощущение, будто бы он через это уже проходил.       На талии остаются следы. Отпечатки. Красные. Бордовые.       Отпечатки пальцев Безумия.       …Они обжигают.       — Ты это о чём? — хмурит в мнимом недоумении брови, пока вопрос отчаянно остаётся без ответа и невольно выбрасывается так же, как и выкуренная дотла сигарета.       Хочется плакать. Эти нежности только добивают Мортиуса. Он сильнее привязывается. Влюбляется.       Тревога.       О Господи… Как страшат эти мысли!       …Пора уходить.       

* * *

      Вечер опускается на город мягкой бархатной тканью. В окнах особняка уже зажигаются тёплые огни, а сквозь тонкие шторы пробивается дрожащее пламя свечей, расставленных по длинному дубовому столу. В пространстве пахнет свежим хлебом, пряностями и чуть уловимой ноткой воска, который медленно плавится в изящных подсвечниках.       Морт сидит рядом с братом, поправляя манжеты рубашки. Его мать, строгая, но элегантная женщина, беседует с отцом о делах семьи, изредка кидая оценивающий взгляд на сыновей. В доме царит утончённая атмосфера — мебель, выполненная на заказ, тяжёлые портьеры, глубокие кресла с резными подлокотниками. Всё здесь дышит богатством и вкусом, но не показной роскошью, а сдержанным благородством.       — Сегодня приходил мистер Делакруа, — произносит мать, отложив серебряный нож. — Он снова интересовался нашими земельными угодьями.       — Делакруа никогда не оставит попыток их заполучить, — задумчиво протягивает отец, подливая себе вина. — Но мы не собираемся ничего продавать.       Разговор идёт спокойно, размеренно, под мерное позвякивание приборов и шорох лёгкого сквозняка, гуляющего по коридорам. Морт кивает, не особенно вникая в суть беседы, а затем чувствует… движение.       Чья-то ступня медленно скользит по его лодыжке под столом. Он вздрагивает, взгляд автоматически мечется к брату. Аментий сидит с безмятежным выражением лица, спокойно отрезая кусочек мяса. Его движения плавные, будто он ни о чём таком не думает.       Но Морт точно знает — это его нога.       Лёгкое касание скользит выше, замирая у колена, прежде чем пальцы брата медленно сжимаются вокруг него. Горячее дыхание застревает у Морта в горле, и он резко опускает вилку на тарелку.       — Морт? — спрашивает мать, слегка приподняв бровь.       Он сглатывает, надеясь, что выражение его лица осталось нейтральным.       — Всё в порядке, — отвечает он голосом чуть ниже обычного.       Но Аментий снова двигается — медленно, дразняще. Морт чувствует его тепло даже сквозь ткань брюк, и от этого по спине проходит едва заметный дрожащий озноб.       Брат не поднимает взгляда, но лёгкая, едва уловимая улыбка скользит по его губам.       Морт сидит напряжённо, будто на краю пропасти. Его пальцы сжимаются в кулак, ногти слегка впиваются в ладонь, когда прикосновения брата становятся более отчётливыми. Под столом, в скрытом от посторонних глаз пространстве, Аментий не спешит, двигаясь медленно, изучающе.       Пальцы скользят выше, по внутренней стороне бедра, ощутимо, но всё ещё осторожно, словно пробуя на вкус сам факт дозволенного. Морт едва сдерживает порыв отстраниться — или, наоборот, поддаться. Сердце гулко бьёт в рёбра, отзываясь в висках. Он слышит, как мать продолжает говорить о политике, как отец задумчиво постукивает пальцами по бокалу, но все эти звуки стали приглушёнными, отдалёнными, будто исходят из другого мира.       Аментий держит спину ровно, взгляд его опущен к тарелке. Он медленно подносит вилку ко рту, продолжая есть, в то время как его пальцы лениво рисуют узоры на ткани брюк Морта. Сначала лёгкие касания — подушечки пальцев скользят вдоль мускула, изучая изгиб бедра, ощущая его плотность. Затем чуть сильнее, чуть глубже, теплее.       Морт не может пошевелиться. Каждое движение брата прожигает его кожу даже сквозь ткань.       — Ты ничего не ешь, — вдруг замечает отец, отрывая его от ступора.       Морт моргает, заставляя себя поднять вилку, но кусок пищи вдруг кажется ему совершенно безвкусным.       Аментий между тем чуть сильнее сжимает пальцы, поглаживая внутреннюю сторону бедра, теперь уже без намёков на случайность. Его движения неторопливые, почти ленивые, но в этом скользящем касании чувствуется едва заметная властность. Он изучает каждый сантиметр через ткань, и это хуже всего — или лучше.       Морт не знает, что сказать. Не знает, как сдержать дрожь, прокатившуюся по позвоночнику.       Ему остаётся только сидеть в этом светлом, уютном доме, среди мерцающих свечей и спокойных разговоров родителей, и пытаться делать вид, что ничего не происходит.       Но в самом деле у него внутри буря из чувств.       Комната близнецов располагается на верхнем этаже особняка, под самой крышей, где окна раскрываются прямо в густую темноту ночного неба. Здесь всегда царит полумрак, даже при зажжённых лампах, свет которых рассеивается мягко, окутывая пространство теплым сиянием. Стены обшиты тёмным деревом, а пол устлан дорогим ковром глубокого винного оттенка, поглощающий шаги. Книжные полки заполняют одну из стен, на них покоятся не только тома, но и старинные вещицы, предметы воспоминаний. Посередине стоят две кровати, покрытые плотным серым текстилем, но они кажутся неразделёнными — весь интерьер комнаты говорит о том, что её владельцы что-то большее, чем просто братья.       Морт входит первым, резко сбрасывая пиджак с плеч. Его движения чуть резкие, что говорит о внутреннем напряжении.       — Ты… — он оборачивается к брату, но тут же сжимает зубы, вглядываясь в его спокойное лицо.       Аментий запирает за собой дверь, лениво убирает волосы с лица и смотрит на Морта так, как будто ничего не произошло. Его тёмные глаза бездонные, взгляд — расслабленный, но во всей фигуре чувствуется тяжёлая, необъяснимая сила, скрытая под внешним равнодушием.       — Что ты творишь? — Морт наконец выдаёт, не справившись с раздражением.       Аментий смотрит на него спокойно, даже чуть задумчиво, прежде чем позволить уголку губ медленно приподняться в ленивой усмешке.       — Пощупал твои ляжки, — без тени смущения отвечает он, чуть склоняя голову набок, будто изучая выражение лица брата.       Морт замирает, словно ударенный, сердце тут же срывается в бешеный ритм. Его тело вспыхивает от жара — не только от возмущения, но и от того, насколько… просто и нагло это звучит.       — Зачем? — он почти шипит, чувствуя, как внутри всё скручивается узлом.       Аментий не отвечает сразу. Он делает шаг ближе, мягко, бесшумно, словно дикая кошка, намеренно затягивая момент. В воздухе виснет напряжение — тяжёлое, вязкое, оседающее на коже.       — Хотел посмотреть, как ты будешь реагировать, — отвечает он так же лениво, но голос его ниже, глубже, с тёплыми, хриплыми нотами. — И знаешь что? Мне понравилось.       Морт знает, что ему не стоит слушать, не стоит разбирать эти слова, но они оседают внутри, как яд. Он не может понять, испытывал ли он злость… или страх. Страх того, что собственные ощущения не столь однозначными.       Аментий же больше ничего не говорит. Просто отворачивается, безмятежно потянувшись к пуговицам своей рубашки, как будто разговор исчерпан.       Но для Морта он только начинается.       Когда они укладываются в кровати, ночь уже полностью окутывает дом. Лунный свет пробивается сквозь окно, отбрасывая серебристые отсветы на стены и очерчивая силуэты.       Морт лежит на спине, глаза открыты, в голове бьётся тяжёлая неугомонная мысль. Он не может уснуть. Его кожа до сих пор помнит те прикосновения. Они жгут, напоминают, заставляют вновь и вновь возвращаться в тот момент.       Он закрывает глаза, пытаясь отогнать эти ощущения, но внезапно чувствует движение.       Аментий.       Брат лениво тянется в его сторону, словно во сне, и почти мгновенно его тело оказывается ближе. Тепло прокатывается волной, когда Аментий прижимается — неуловимо, ненавязчиво, но совершенно явственно. Его рука легко скользит по простыне, будто невзначай касаясь.       Морт замирает.       Дыхание сбивает, сердце глухо ударяется в груди.       Аментий не отстраняется. Наоборот, он двигается так, как будто всегда должен быть здесь, в этом положении, рядом, с этой размыкающей разум близостью. Его дыхание тёплым призраком скользит у шеи Морта, а пальцы невесомо касаются ткани его рубашки.       Морт хочет сказать что-то, но слова застревают в горле.       Аментий лениво выдыхает, и в этом выдохе есть что-то глубокое, чуть довольное, чуть насмешливое.       Морт не может пошевелиться.       Эта ночь обещает быть длинной.       Почему-то у Мортиуса в момент иллюзии здравомыслия больше, чем в трезвости.       

* * *

      Яркое солнце мягко освещает улицы, даря им теплое, почти летнее сияние, когда Аментий и Морт шагают рядом, возвращаясь домой после долгого дня в университете. Лёгкий ветерок играет с их волосами, а воздух наполнен ароматом свежести, не успевшей перегреться в весеннем зное. Всё вокруг кажется идеальным: солнечные лучи, мирный ритм города и тёплое ощущение завершённости дня.       Морт шагает чуть впереди, но как только они минуют угол здания и оказываются на любимой улице, он вдруг замедляет шаги и оборачивается, протянув руки к брату. Без предупреждения, как будто играя, он подбегает и резко захватывает его в объятия, заставив Аментия опрокинуться вперёд, смеясь.       — Ах, ну ты совсем! — Морт смеётся, и его смех такой лёгкий и беззаботный, что в этот момент мир кажется идеальным. Аментий тоже не может удержаться от улыбки, его губы расплываются в искреннем и тёплом выражении.       — Ты что, с ума сошёл? — Аментий смеётся в ответ, на мгновение потянув Морта за собой, заставив того чуть покачнуться. Он обвивает его плечо рукой, придерживая, словно всё это настолько естественно, что не требует объяснений.       Морт прижимается к брату, вдыхая знакомый запах его кожи, ощущая тепло его тела. Это так хорошо, так естественно, что на секунду всё остальное исчезает. Близость, которой они делятся с детства, снова на виду. Нет необходимости в словах — достаточно просто быть рядом, в этом солнечном свете, в этом моменте.       — Ты как всегда, — продолжает Морт, держа его в своих объятиях, но чуть отстраняясь, чтобы взглянуть в глаза Аментия. — Всегда такой серьёзный, всегда на шаг впереди.       Аментий смеётся, кидая взгляд на брата. Его глаза сверкают от веселья, а на лице играет лёгкая насмешка.       — А ты, как всегда, — Аментий останавливается, заглядывая в лицо Морта с почти игривым интересом. — Пытаешься меня обнять так, будто мы в детстве. Это ведь было давно, не так ли?       Морт снова расплывается в улыбке, и его руки снова тянутся к брату, чтобы крепче обнять его. Но в этот раз нет того игривого подтекста, того подросткового беззаботного шума, как раньше. Его движения медленные, расслабленные, чуть более интимные, чем обычно. Морт полностью захвачен этим моментом, этим уютным, тёплым светом, этим ощущением того, что рядом с братом ему всегда так легко.       Смех Аментия звучит тёплой волной, но в глазах его что-то другое. Щёки Морта краснеют, когда он замечает это — едва заметное напряжение в взгляде, который Аментий держит на нём. Морт всё чаще ловит его взгляд, чувствует его дыхание, ощущает, как маленькие мгновения, те, которые раньше кажутся такими обыденными, вдруг становятся насыщенными и глубокими.       Он вдруг чувствует странную лёгкость в груди, как будто что-то важное, очень личное, уже есть между ними, но всё это скрыто в тени слов и недосказанных мыслей. Он невольно думает о том, как ему хорошо рядом с Аментией, как его брат является этим центром, вокруг которого вращается вся его жизнь.       Но потом тень сомнения окутывает его сознание и его сердце замирает. Что он вообще думает? Сколько раз Морт ни пытается разобраться в этих чувствах, они всегда остаются сложными, запутанными, слишком мощными для того, чтобы понять их в одну секунду. Он знает, что всё это невозможно. Невозможно даже говорить об этом вслух. Это нарушение всех законов, которыми они живут. Это предательство, которого они оба не смогут себе позволить.       Аментий красив, он сила, которой невозможно не восхищаться, и рядом с ним Морт чувствует себя маленьким и важным одновременно. Но это не может быть настоящим, это не может быть тем, что может остаться с ними на долгое время. Ведь они братья. Это их судьба, их неизбежная связь.       — Ты правда думаешь, что я так серьёзно смотрю? — Аментий вдруг снова прерывает его мысли, говоря это с лёгкой насмешкой, но с тем странным оттенком в голосе, который Морт знает слишком хорошо.       — Ну да, — отвечает он, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на нормальный ответ, несмотря на то, что всё внутри него продолжает закипать.       Они снова идёт вместе по улице, шаги их синхронизируются, но в их близости, в этом молчании, есть что-то тягучее и тяжёлое. Морт чувствует, как всё вокруг них плавится в одну общую картину, в которой всё выглядит так прекрасно, так идеально. Но тем не менее в его голове крутятся мысли о том, что никогда не смогут быть так близки, как им хочется. Слишком много разных причин, чтобы не идти дальше. Это всего лишь одна из тех игр, которые могут привести к разрушению. И Морт знает, что этого он допустить не может.       — Это ещё что за…       Морт оборачивается и видит, как к его ногам мягко подкрадывается Миамур — их чёрно-белый кот. Ласковый, как всегда, он тянется, выгибая спину, затем вальяжно обходит Морта и мурчит, потираясь боком о его икры.       — Эм… кот, — неуверенно отвечает Морт, снова оборачиваясь к Аментию.       Тот смотрит не мигая. В глазах стынет странная пустота, будто он увидел что-то, чего не должно быть.       — Откуда он взялся? — тихо спрашивает Аментий, и в его голосе что-то… неправильное.       Морт хмурится.       — В смысле? Миамур живёт здесь уже год, ты сам его назвал.       Аментий медленно кивает, но взгляд его остаётся каким-то стеклянным, отрешённым. Кажется, он вообще не слышал ответа.       — А он… Он болел?       — Чего?       — До того как попал к тебе. Или, может, раньше… раньше умирал? — в голосе Аментия мелькает странная, болезненная настойчивость. Он несёт бред, не понимая, что на него нашло.       Морт сжимает челюсти.       — Ты себя слышишь? О чём ты вообще?       Аментий резко переводит взгляд на него, но в глазах по-прежнему стоит что-то чужое, нездешнее. Морт невольно отступает на шаг. Сердце сжимается, словно от дурного предчувствия.       Аментий выглядит так, будто только что поймал триггер. Словно Миамур значит для него нечто большее, чем просто домашний кот. Словно он уже видел его когда-то. Видел, но не смог спасти.       Морт сглатывает, напряжённо вглядываясь в лицо брата.       — Нет, он не умирал, — тихо говорит он. — С чего ты вообще это взял?       Аментий молчит. Его взгляд прикован к Миамуру, и в этом взгляде что-то неправильное — будто за внешним спокойствием кипит нечто тёмное, бездонное.       Кот тем временем, ни о чём не подозревая, трётся о его ногу и садится, поднимая мордочку. Глаза Миамура сверкают янтарным светом в полумраке коридора.       Аментий сжимает кулаки.       — Он был таким же, — выдавливает он наконец.       — Таким же, как что? — Морт чувствует, как у него по спине пробегает холодок.       Аментий снова переводит взгляд на него, и теперь в этом взгляде появляется что-то лихорадочное.       — Я помню его. Но не отсюда.       Морт хмурится, но ничего не говорит.       — Это бред, — продолжает Аментий больше себе, чем ему. — Я знаю, что это бред. Но я помню его. Только тогда он…       Он осекается, стиснув зубы. Грудь тяжело вздымается.       Морт хмурится ещё сильнее.       — Тогда он что?       Аментий закрывает глаза и выдыхает.       — Тогда он умер. И я не смог ничего сделать.       Морт не сразу находится, что сказать. Миамур тихо мурлычет, не замечая напряжения между ними.       — Может, это просто странное дежавю? — осторожно предполагает он.       Аментий горько усмехается.       — Может быть.       Но в его голосе нет ни капли уверенности.       Несколько долгих секунд Аментий стоит, напряжённый, будто в другой реальности. Затем медленно выдыхает, сутулит плечи и опускает взгляд на Миамура.       Кот всё так же сидит у его ног, подняв мордочку, а потом вдруг лениво перекатывается на спину, обнажая пушистый белый живот.       Аментий моргает. Кажется, что что-то внутри него размыкается, отпускает. Он вдруг опускается на корточки и, протянув руку, осторожно треплет кота за ухом.       — Иди сюда, чудо, — бормочет он, а потом, будто бы забыв о недавнем смятении, берёт Миамура на руки и прижимает к груди. Кот тут же растекается у него в ладонях, мурчит так громко, что в груди Аментия отдаётся вибрацией.       — О, ты тяжёлый, — бормочет он, поглаживая кота по спине. — Или я просто слабый?       Морт, всё ещё слегка напряжённый, щурится.       — Слабый — это последнее, чем тебя можно назвать.       Аментий хмыкает, почесав Миамура за подбородком.       — А вот он точно сильный. Посмотри, как он уверен в себе. Как король.       — Это кот. Они все такие.       — Ну да, — Аментий целует Миамура в макушку, и кот довольно дёргает хвостом.       Морт невольно расслабляется. Будто бы ничего странного только что и не было.       Шипы роз ранили запястья, заставляя их истекать кровью.Пока я еду в неизвестном назначении,туда,Где нет твоего аромата,впитанными моими лёгкими так жадно и безрассудно,Я осыпаю проехавшую дорогу кровавыми лепестками роз.       Закрыв очи, я оставляюВсю свою душевную боль в дороге.Аромат, воспоминания, боль и печаль, Которая пленила весь мой мир, весь мой разум.       Пока перед глазами всплывает твой излюбленный облик,Я превращаюсь постепенно вп р а х.Прикосновения, когда-то оставленные на мне, жжением обдают.       Опаляя меня адским пламенем, я понимаю:Думать о тебе гибельно.Ведь ты, словно глубокий тёмный океан — поглощаешь меня.Я надеюсь,Что скоро алого шторма не будет, и мои мысли тебя истязают.Я учусь жить без тебя, пока кровавый Дождь впитывает мою душу в асфальт безжалостно.Она кружит меня в танце с загробным миром.       Дав мне минимум, ты отобрал у меня всё.       Восстану ли я из пепла?       «В последнее время я начал скучать по самому неожиданному человеку — тому, кто с детства вызывал у меня противоречивые чувства. Но я понимаю: по таким тосковать нельзя. Однако что поделать, если он слишком сильно влиял на меня, пробуждал интерес к быту, заставлял сердце биться слишком быстро? Так на меня почти никто не воздействовал.       Я даже ни на что не надеялся — с самого начала было ясно, что мы из разных миров. Иногда, как ни старайся сблизиться с кем-то, ничего не выходит. Да, чёрт возьми, тянет. Сильно. Интересует нездорово-хорошо. Но этот проклятый барьер… Стучишься, стучишься — а толку ноль. Будто мы изначально не созданы друг для друга.       Но почему-то я ревную, когда вижу, как он веселится с другими».       И Аментий заходит в конце первого дня. Двери открываются, и в помещении появляется самый желанный гость. Ветер. Мокрые кроссовки. Спортивные штаны. Чёрная футболка, подчёркивающая мышцы, крепкие руки и торс. Он встаёт на корточки и развязывает шнурки. Его густые русые волосы закрывают сосредоточенное лицо. Видны лишь чёткие скулы и сжатые челюсти.       Аментий поднимает рассеянный взгляд на брата и расплывается в улыбке. У Морта такой печальный вид, будто они не виделись целую вечность. Нежность разгорается под кожей, пробуждая все ласковые чувства к младшему брату.       — Я скучал, — Морт подбегает к Аментию, обнимая его так сильно, что кости трещат. Его слёзы осыпают каждую частицу пространства. Брат такой холодный и тёплый одновременно. Близкий и чужой. Необходимый и болезненный. Красивый и тошнотворно уверенный.       Однако, почувствовав прикосновение, вся грусть исчезает мгновенно.       — Мой милый, ты что, плачешь? Я себе этого не прощу, — взволнованно спрашивает, выцеловывая каждую слезу с щеки Морта. Едва не кусает. Нельзя. Нельзя плакать. — Я больше тебя не оставлю, — его прикосновения обостряют чувства, доводя до агонии.       Издевательство.       Какой Аментий для Морта?       Он определённо не вызывает доверия. Кажется ветреным, хитрым, неспособным на чувства. Аментий заставляет ладошки потеть и всегда вызывает дискомфорт. Однако Морта тянет к красоте.       Хочется с Аментием много разговаривать, проводить время, постоянно обниматься. И тот не против… Просто иногда чрезмерно любвеобильный, а порой холодный и отстранённый. Будто бы Морт сделал что-то не так. Пожалуй, так было с самого детства, но с этим ничего не поделать. Такова натура его брата. Любимого брата.       Морт каменеет моментально, слёзы возвращаются в глаза, оставив после себя только покраснение. На нём красивая кофта с длинными рукавами, светло-синие джинсы. Меланхоличная атмосфера.       — Посмотри на меня. Скажи мне что-то, — его вновь плотно притягивают к себе крепкие руки. Требовательно и немного грубо.       — Ну чего тебе? — обиженно фыркает, держа между ними дистанцию. Брат ведёт себя не так, как велено родственной связи. Да, эта деталь смущала с самого начала, но парень воспринимал такие ухаживания как заботу и безусловный трепет. Но то, что творит Аментий, ненормально. Нездоров его взгляд, прикосновения, поцелуи. Всё это по-больному неправильно, но без таких ласк Морт больше не видит своего будущего. Его ловко подсадили на эмоции и чувства.       — Давай поедем на дачу? Пожарим шашлыки, покатаемся на велосипеде, почитаем друг другу поочерёдно книгу, м? Как смотришь на это, сладость? — пробирается длинными, холодными пальцами под тонкую кофту Мортиуса, после чего чувствует, как брат замирает, как парализованный.       В принципе, идея замечательная. Сейчас всего-то пять вечера. Они давно не были на даче, и провести так время с братом — его очередная мечта, которой пришло время сбыться. Да, снова привяжется, будет страдать из-за этого, но в моменте станет не менее счастливым. Более того, Мортиус обожает свежий воздух, щебет птиц, лес, дачу, ягоды и всю эту эстетику.       …Аментий крепко сжимает руль, его взгляд сосредоточен, и машина плавно скользит по дороге, как дикая кошка, уверенная в своём пути. Ручка переключателя передач под его пальцами двигается с такой точностью, что кажется, будто он может управлять не только автомобилем, но и всей реальностью.       Морт, не в силах оторвать взгляд, следит за каждым движением Аментия. Его глаза не скрывают ни восхищения, ни безмолвной зависти к тому, как уверенно брат держит всё под контролем.       На даче всё как раньше — тихо и умиротворённо. Солнце, скользящее по горизонту, окрашивает небо в мягкие оттенки розового и оранжевого. Мортиус стоит у мангала, наблюдая, как огонь поглощает мясо, оставляя на нём золотистую корочку. Аментий молчит с другой стороны, его взгляд устремлён в лес, где темнота уже начинает окутывать деревья. Ветер шелестит листьями, и кажется, что сама природа откликается на их молчание.       Мортиус чувствует, как внутри нарастает напряжение. Он не может подавить его, мысли не покидают голову. Каждое прикосновение Аментия, его слова, его взгляды — всё это одновременно мучительным и притягательным. Он не понимает, почему именно сейчас, вдали от суеты, его чувства становятся такими тяжёлыми. Почему каждый момент с братом ощущается одновременно как благословение и проклятие? Почему, несмотря на боль, он не может оторваться от него?       На природе, безусловно, хорошо, но обострившиеся чувства мешают наслаждаться спокойствием и непринуждённым бытием.       Тревожность поглощает, унося в яму без остатка.       Мортиус всегда такой — если ему кто-то нравится, он держит жёсткую дистанцию, а в худшем случае и вовсе избегает. И вот Аментий тянется к нему, льнёт, открыто проявляет интерес, но что-то в сознании шепчет ненавистное «не верь». Это странно, учитывая, как Морт всегда тянется к брату, как они были чрезмерно, возможно, нездорово близки. Но конкретно в этот вечер ему до жути страшно и одиноко. Словно всё вокруг — ложь.       Морт чувствует, что те воспоминания, которые ему привили, — неправда. Жгучая ложь, чуждая пластинка, не принадлежащая ему. Чужая любовь, чужие чувства, чужая страсть. Явно не его. Однако поникшего парня отвлекает Аментий:       — Шашлыки готовы. Стол накрыт. Бери Миамура и идите ко мне, — аппетитно посасывает мизинец и бросает тёплый взгляд на своих любимых. На любимых на три дня. Да, он стёр все воспоминания Мортиуса, изменил судьбу, каждую мысль, дом и даже семью. Они не братья, но желания имеют свойство сбываться.       Морт слабо приподнимает уголки губ, садится за стол, восхищаясь атмосферой вокруг. На нём столько вкусностей, столько всего: салатики, много мяса, напитки. Даже Миамур начинает жалобно мяукать, и Аментий, не будучи жадным, даёт коту огромный кусок мяса.       Аментий вспоминает Миамура — это его кот из прошлой жизни. К сожалению, у него был травмирован спинной мозг, и мужчина лечил его четыре месяца, но безуспешно. Он с неверием, с воплями и тяжёлой болью отпустил своего любимца. Удивительно, что кот спустя два века вновь появился в этой истории. Хотя всё вокруг — иллюзия и Миамур может быть всего лишь паранойей, решившей напомнить о себе спустя долгое время.       Имя Миамур переводится как «моя любовь», и это название точно отражало чувства бездушного Идола к животному. Миамур первый и последний, кого до одури ценит и к кому проникся бессердечный монстр.       Долбаный триггер заставляет его зажмурить веки. Но он играет, поэтому такая жалость сейчас совершенно не к месту.       — Садись поближе, — произносит мужчина, наблюдая за встревоженным Мортом. Тот ест без аппетита и немного дрожит. Идол понимает, чтобы сыграть правдоподобно и чисто, нужно забыть всё, что было в прошлом, ведь, только веря в свою ложь, окружающие заражаются и подпитывают аналогичную фальшь.       Морт пододвигается ближе — точнее, его к этому вынуждают. Он чувствует, как Аментий аккуратно кладёт руку на его плечо, разжёвывая мясо, с довольной улыбкой съедает его взглядом. Мортиус смущается, хочется спрятаться, уткнуться в шею, лишь бы не сталкиваться с этими бесстыдными глазами. Они тянут в самый глубокий, тёмный омут. Страх и мрак охватывают его.       Порой Мортиус смотрит на брата и не может поверить в его существование. Он впадает в ступор, не веря своим глазам. Вопросы накрывают его: почему именно он? Что такого интересного в нём нашёл его крутой близнец? Зачем тратить время на Морта, когда вокруг столько красивых девушек, жаждущих внимания харизматичного мужчины? В этом точно есть какой-то подвох…       — Ближе, Морт-и, ближе, — слышит он, хотя куда уже ближе? Они и так пылают, превратившись в самый токсичный яд.       Два близнеца — отрава, которую невозможно вывести из организма.       Морт уже чувствует, как отравляется.       — Я и так впритык к тебе, — возмущается он, без особого энтузиазма попивая апельсиновый сок.       Аментий недовольно цокает языком и произносит настырное:       — Нужно ко мне на колени, любимый. Слейся со мной воедино.       И это достигнутая точка кипения. Мортиус чувствует себя выжженной землёй. Хочется задать вопросы, задавиться сомнениями… Неужели его чувства взаимны? Неужто брат тоже ощущает что-то запретное? Морт и правда не один ощущает странную связь с родным человеком?       — Почему ты это делаешь? — наконец задаёт он логичный вопрос. Спустя столько времени он больше не хочет игнорировать то, что его так долго теребит. Мортиус предпочитает точность, а не слепую размытость.       — Делаю что? — ликует Аментий, наслаждаясь тем, что этот комок нежности всё-таки садится ему на колени, пододвинувшись ближе. Весь изнеможённый, опьяненный, тяжело дышащий, с недоуменным взглядом. Это зрелище привлекательно до одури. Аментий целует сладкие пальчики близнеца — совсем не как брат, а как любовник.       — Да всё, что касается меня и моего тела. Наглядный пример, — подбородком он указывает в сторону пышных губ мужчины, ласково целующих его фаланги. Затем старший брат прикладывает тёплые пальцы к своим острым скулам, ластится, как кот. Морт дуреет моментально.       — Потому что исполняю все твои тайные желания. Ты ведь этого хочешь, верно?       Мортиус не получает желаемого ответа и, как опечаленный ангел, прячет грустный лик, закрывая его невидимыми крыльями.       — Я больше склонялся к варианту твоей безусловной тяги ко мне, — произносит он отчаянно, сипло, с болью в голосе.       Когда на улице темнеет, Мортиус инстинктивно прижимается ближе к брату, чувствуя страх. Он знает, что тот всегда его защитит, даже если это будет гибельным способом. Аментий умиляется и обнимает его крепче — их тела воссоединяются в пылкой страсти, в нужде.       — Это и так безусловная тяга. Ты не заметил разве? Я постоянно в твоих мыслях, буквально с самого рождения, а ты — в моих. Как думаешь, что это значит?       — Связанность? А может, любовь? Но почему она такая…       — Любовь бывает разной, и необязательно она должна быть здоровой или загнанной в рамки. Мы чувствуем, а это уже что-то значит, — Аментий ласково улыбается, замечая, как Мортиус постепенно засыпает. Аккуратно приподняв его, он укладывает младшего на стул, мягко поправив подушку за его спиной. Накрывает одеялом и оставляет лёгкий чмок около губ — не переходя грань, но снова помечая «его» место.       — Ты лжёшь, — сонно бормочет Морт, едва приоткрывая глаза. Он видит, как старший брат убирает со стола, а затем вытирает его до блеска. Мортиус ощущает странное тепло, будто температура в теле поднимается. Кажется, что его буквально съедают изнутри.       Ему хочется вырвать всё, что ему вбили в голову. Всплывают странные сцены, как чуждые близнецы заставляют его есть человечину. Он видит себя полуживым, бледным и несчастным, а его версии, как марионетки, издеваются над ним. Смешно.       Ха-ха-ха…       — Тебе в первый день будет плохо, мой милый. Это как привыкание к антидепрессантам: сначала они не помогают, а наоборот, погружают в тревожность и тошноту, вызывая побочные эффекты. Здесь всё аналогично, — спокойно говорит Аментий, заканчивая свои дела. Он проводит пальцем по подбородку и вдумчиво смотрит на брата, чуть осознавая, что с ним происходит.       Мортиус ощущает себя так, как будто он едет в поезде. Воспоминания смешаны, в голове — лишь бредовый шум, громкий плач и весёлые вопли. Безболезненная рана и болезненное здравие. Печальный смех и счастливая боль. Морт задыхается, потеет, на него напала дурная лихорадка. Пламя сжигает его изнутри, высасывая всю жизненную энергию.       — С тобой всё хорошо?       — Дождь… Хочу дождь… Он же сейчас идёт, верно? — Морт наклоняет голову вбок, на четвереньках ползает по траве, дёргается, рычит, орёт, скручивается и выворачивается. Ложится спиной на холодную землю, поддаваясь дождю. Аментий же стоит в сухости, не понимая, откуда при ясной погоде взялась непогода. Странно.       — Ты заболеешь! Куда ты?! Там же темно!       — Стоп. Кто-то звонит, — с отрешённым взглядом он прощупывает карман джинсов и достаёт телефон. На экране высвечивается «мама». — Алло, мам, привет… Мы с Аментием на даче. Не переживай за нас.       А затем он слышит мрачное: «Какая мама? Она ведь мертва». Эти слова приводят Морта в двойной шок. Весь покрасневший, побитый и измученный, он начинает рыдать, когтями раздирать свою глотку. Успокаивается на минуту, чтобы сглотнуть слюну, но она застревает, и в полной истерике он выплёвывает свою желчь. Кашляет громко. Блюёт. Рыдает. Не выдерживает. Голова кружится. Пальцы с силой втыкает в горло, прямо до пищевода, но, кроме червей, ничего не выблёвывает.       — Хочу под землю, пожалуйста… Похорони меня… Я же мёртв, я же воняю… Я кишу насекомыми, — роет себе яму, пачкая руки и одежду, не видя ничего, кроме тёмной пелены перед глазами. Только страх и мрак.       Аментий молчит, только с силой отрывает брата от земли, как рану с кожи. Да, болезненно, но на улице темно, и брат одуревший. Это повод сойти с ума и бояться того, к чему уже привык.       — Тише-тише. Всё хорошо. Завтра тебе будет гораздо легче. Просто твои воспоминания покидают тебя, и это создаёт ощущение, что с тебя сдирают шкуру.       Аментий зовёт кота в помещение и закрывает дверь на замок, крепко прижимая плачущего Морта к себе. Он сам толком ничего не помнит: каковы его цели, чем он занимался в прошлом, кем он является? Только Бог знает. Однако Идол привык к подобным процессам сознания, поэтому ему не так болезненно, как было в первый раз. Как сейчас Морту. Лишь лёгкая потеря себя, сладкое безумие, дурной смех, опьянение. Квинтэссенция состояния — отчуждение мозга от тела. Аментий поднимается, как пустышка, на второй этаж дачи, укладывая бледного «брата». Таковым ли он является? Ну, раз похож на него, значит, да.       — Я так устал. Устал нуждаться в тебе. Устал любить тебя. Устал восхищаться тобой. Устал ломаться и умирать, — громко всхлипывает, с максимальным обострением чувств, неприятных и болезненных. До побеления костяшек сжимает мягкую простыню, осыпая её кристальными слезами. Кусает подушку так, что зубы трещат.       Аментий, полностью погружённый в свою новую личность, морщится от неприятных ощущений. Он чувствует боль и страх, что ему чуждо. Ему жаль брата. От мыслей, что это, вероятно, из-за него Морт так себя чувствует, становится ещё хуже.       — Тише, братик, — шепчет он, обнимая его сзади и утыкаясь носом в шею. От Морта неприятно пахнет, но Аментий не обращает внимания — примет и таким. Они столько всего пережили с детства. Он медленно покачивает близнеца, невесомо, чтобы убаюкать его, как ребёнка. Обнимает крепче, будто через тактильную связь хочет избавиться от собственных бедствий. Чёрт, как же ему чужды человеческие чувства. Внутри него нарастает паническая атака, которую он пытается подавить. Внутри — глубокая яма.       Тёмный омут. Слякоть. Яд. Токсины. Самая опасная отрава. Они оба медленно погружаются в это.       — Я тебя прекрасно понимаю. Постарайся успокоиться. Завтра мы будем кататься на велосипеде, купаться в бассейне, а потом сходим в лес собирать грибы. Завтрашний день будет прекрасным и безболезненным, обещаю тебе, — говорит Аментий спокойным тоном, накрывая их, чтобы не замёрзли.       — Я тебе не верю, — повторяет Морт, не веря в обещания.       — Завтра поверишь. Ну же, как мы с тобой говорили в детстве: «Дождь плотно льнёт в мои уста, напоминая мне о том, что я устал». Что будет дальше?       Морт криво усмехается, громко шмыгая носом. Смеётся иронично, вспоминает:       — «Пора идти, ведь путь настал, но тянет тень за край одежды. Я столько лет себя искал — и потерялся вновь в надежде».       Мортиус видит перед глазами близнеца в тёмной ночи, беса, запутавшегося в шторах. Он видит дождь за окном, слышит ветер. Паранойя целует его губы, но парень чувствует Аментия сзади. Ощущает его пальцы.       Дурастика…       — Я потерялся вновь в надежде,       Как свет в тумане серых дней.       И дождь, как нить в холодной вежде,       Шьёт тени старых новостей.       Шаги глухие в луже тонут,       Как мысли, сброшенные в ночь.       А ветер шрамы тихо тронет,       Но боль мою не превозмочь, — произносит Аментий, как актёр на сцене. В ритм, в рифму, чётко, со страстью и энтузиазмом. С интонацией. Благодаря этому младший немного успокаивается и потихоньку погружается в сон.       — И я иду, не зная цели,       Лишь дождь целует. Я в край устал.       Мне шепчет время: «Будь смелее…»       Но я уже почти пропал, — заканчивает Мортиус, с наивной улыбкой погружаясь в глубокий сон.       Ветер вновь проходится по лесу, и вечер становится ещё тише. Тот мир, где они существуют, полон боли и красоты, света и тени. Такова и их связь — сложная, многослойная, но в этом и заключается её прелесть.       

* * *

      Утро. Волны тепла ласкают каждый участок кожи, а руки брата на тонкой талии заставляют чувствовать себя живым. Мортиус приподнимает уголки губ, чувствуя лёгкость и счастье.       Крепкая мужская грудь жадно льнёт к спине Морта, словно боится, что он куда-то убежит. Очаровательный… Подозрительно нежный, милый и ласковый. Мортиус хочет подняться, но его притягивают ещё крепче, почти до хруста.       — Ну нет, полежи ещё со мной, — сладко растягивает Аментий, довольно мыча и укладывая острый подбородок на плечо близнеца.       Его энергетика сковывает. Морт смущается, доверяется в очередной раз и поворачивается к брату, глядя на сонное лицо этого самодовольного засранца. Как же ему идёт эта ухмылка… Эти губы хочется, как бесстыдно ни звучит, растерзать.       — М-м-м, — мычит Аментий. Морт тяжело дышит и смотрит, как подрагивают красивые ресницы брата, как он ложится на его грудь, жадно льнёт пламенным телом, прелестно сопит… С ума сойти. — Останься подольше.       …Он определённо напрягает.       Руки Аментия бесстыдно ползут под одежду, поглаживая длинными пальцами рёбра Морта. Затем выше, к груди, задевают сосок… И всё, Мортиус сглатывает слюну, точнее, давится ею. А у Аментия самодовольная ухмылка.       Морт чувствует, что у Аментия встал.       Ступор.       — Что ты творишь? — Морт с дрожью в теле приподнимается, разгорячённый, ощущает, как желание заполняет низ живота. Страсть обжигает. Он закусывает губу и с пеленой перед глазами бросает на брата удивлённый, недоумённый взгляд. Хочется себя ударить, ведь очень стыдно за то, что завёлся от прикосновений старшего.       — Просто хотел твоего тепла.       Морт хмыкает, мол, ничего себе, каким образом. Действия Аментия многозначительные, и вся похоть даже читается во взгляде.       Аментий расплывается на кровати, он лежит очень сексуально и соблазнительно. Пожалуй, от этого застрелиться хочется ещё сильнее. Будто бы призывает, манит, дурманит…       — Не думаю, что это правильно, — монотонно проговаривает Морт, быстро переодеваясь. Но он тут же начинает чувствовать настойчивые касания на теле, ощущает горячее дыхание и чужое возбуждение.       Руки Аментия блуждают по утончённому, бледному телу, оставляя тем самым синяки и гематомы. Он целует сзади ушка, прижимает младшего к столу с мощным напором, от чего Морт не может сопротивляться. Хочется заскулить от желания и стыда одновременно.       Его самого так тянет неимоверно, так хочется, чтобы старший брат продолжил, ласкал, дразнил и наконец взял. Он об этом мечтает достаточно долго, но совесть не позволяет. Хотя если Аментий не видит в этом ничего такого, не парится, тот с чего бы себя ограничивать?       — Ты ведь хочешь меня, не так ли? Тогда чего убегаешь? — одним ловким движением поворачивает полуголого Морта лицом к себе, сталкиваясь с отчаянными, местами испуганными глазами. Аментий тяжело дышит. Его грудь вздымается, пот соблазнительно очерчивает линии на крепкой шее, останавливаясь в области страстных ключиц. — В чём твоя проблема? — полушёпот обжигает ухо, заставляя обмякшее тело непроизвольно дрогнуть и поддаться.       Морт чувствует опасность, поэтому его сердце колотится, как сумасшедшее. Зрачки расширяются, и он застывает, не в силах вымолвить ни единое слово. Слюну сглатывает, которая застревает в горле.       — А твоя… Твоя проблема в чём? Мы ведь братья, так не должно быть. Что ты вообще чувствуешь ко мне? — Морту хочется заплакать, потому что он искренне не понимает намерения близнеца. Человек перед ним — загадка. Он читает-читает его всю жизнь, но не может дойти до его истины. Аментий вроде как о себе рассказывает, но при этом перед глазами чистый лист. Почему он такой невыносимый?       — Меньше слов и больше дела, Морт-и, — рычит на ухо.       Морт сдаётся. Перемолотое тело буквально прижимают к окну, сдавливают туда, дабы тот слился с холодной поверхностью. Аментий, оказывается, не любит прелюдии — он расстёгивает ширинку, плюёт на ствол и сжимает широкой ладонью красивую задницу, обтянутую тканью джинсов. Признаться честно, Морт готов сойти с ума от нахлынувших чувств. Они обжигают и сжигают дотла.       Морт подумать не мог, что Аментий настолько красив, особенно когда обнажённый. Мужчина садится в шикарное кресло и в крепкой хватке сжимает вплоть до покраснений пышные бёдра Мортиуса, со сбившимся дыханием, с безумием во взгляде и в воздухе, насаживает Морта на ствол. У Аментия пот сексуально стекает по крепкой шее, очерчивая линии на ключицы и груди. Кончик острого языка проезжается по выразительным губам, подпитывая его властную энергию.       Их тела соприкасаются, но в тот же миг истязаются, словно какой-то барьер не позволяет им прочесть друг друга. Морт лишь стонет от блаженства, тонет в поцелуях, но при этом понимает, что ещё одна секунда — и всё, он умрёт.       Мортиус будто бы целует приторную фальшь — подобную подделку ощущают даже истерзанные от мучений губы. Словно рядом не близнец, а просто его отражение в зеркале. Вокруг мёртвая темнота, поглощающая его жадно в пучину. Она показывает ему в глубине всю истину, всю ложь и правду. Все пороки, разочарования и боль.       Морт распахивает веки и видит, что они уже совсем другие. Что-то внутри юноши меняется, и эта пустота стремительно пускает токсины в области сердца, пока та принимает сигнал и открывается где-то в районе сознания. Яд. Мортиус чувствует, что они друг друга отравили, и не особо понимает, нравится ли на вкус вся эта липкая едкость.       Теперь Морт обратно надевает свою одежду, не осознавая: хочет он плакать или радоваться? Что только что произошло? Почему он пуст даже в счастье? Почему рыдает чёрными слезами в светлый день? Что с ним, в конце концов, происходит? Юноша ощущает некое дежавю, напоминающее, или же скорее предвещающее внутреннюю грозу. Словно сейчас — затишье перед бурей. Мортиус в этом полностью уверен.       …Он хочет порезать каждый свой фрагмент тела ножницами. Вырезать артерии и вены. Морт помнит точно — повредив артерию на шее можно достигнуть летального исхода.       И вот он тянется за ножом, безжалостно втыкает в себя, но в итоге разбиваются зеркала, из которых на него смотрят близнецы. Все они плачут, и в этих слезах, в которых тонет Морт, — он видит боль, саморазрушение, нелюбовь к себе, комплексы, насекомых, пожирающих остатки мозга.       В гробу остаётся только гниющий глаз, который оживает. Он единственный, кто вынужден снова вытерпеть вопль, а затем, возможно, когда-то кто-то да вознаградит его смертью. А пока ему нужно видеть себя, своё разложение и мир вокруг. Снова страдать, наполняться кровью и взрываться, как шар.       Мортиус снова не смог умереть.       

* * *

      Каждый раз, когда Морт видит Аментия с девушкой, он задаётся вопросом: «Интересно, а за что его любят? Он же наносит столько боли. Он — буквально олицетворение тревоги, беспокойства, переживаний, а не наоборот».       И абсолютно каждый раз, когда Морту не везёт с отношениями, брат шепчет: «Они все ублюдки, которые тебя не достойны». Но в итоге Аментий оказывается вдвойне хуже. И хоть Морту вроде бы ничего плохого не делает, балует и радует, его поведение выбивает из колеи. Особенно те случаи, когда Аментий якобы с ним флиртует, касается многозначительно, а затем уходит к другим. На вопрос: «Где был?» Аментий отвечает: «С девушкой», после чего Морт чувствует укол обиды и горечи. Он даёт себе пощёчину, говоря: «Ты идиот! На что ты рассчитывал? Дай себе слово, что подавишь все свои чувства к нему».       Интересно, почему отношение Мортиуса к Аментию так быстро меняется? Неделю назад он обожал его, а сегодня смотрит с презрением, с опаской. Вчера он вспоминал всё лучшее, напоминал себе о всех хороших качествах Аментия, а сейчас чувствует только ненависть. Словно все воспоминания сохранены в гробу, и то умирают, то воскресают, заполняя весь подземный мир ярчайшим, ослепительным светом. Будто Морт переродился и теперь слышит лишь отголоски прошлой реальности.       Странное дежавю… Оно пытается защитить Мортиуса, но почему-то попытки заканчиваются сильной пульсирующей болью в голове. Парень морщится, пытаясь самостоятельно перебороть неприятные ощущения.       Тёплый ветер треплет их волосы, солнце золотит кожу, и мир вокруг кажется почти нереальным в своей безмятежности. Колёса велосипедов мягко шуршат по пыльной дороге, а тени от крон деревьев скользят по их лицам. Мортиус чуть сутулится, сжимая руль так, будто он вот-вот выскользнет из его ладоней, но взгляд горит азартом. Давно ли он чувствует такую лёгкость?       Аментий, напротив, едет чуть впереди, с осторожностью держась в седле, будто боится, что неосторожное движение обернётся падением. Однако в уголках его губ тлеет улыбка. Он украдкой бросает взгляд на брата — и тут же теряет равновесие, едва не врезаясь в куст. Выхватывает руль, резко тормозит, и Мортиус срывается на смех.       — Ты выглядишь так, будто только что избежал верной гибели, — поддразнивает Аментий, подкатываясь ближе.       Морт фыркает, отмахивается, но в его глазах пляшет свет.       — А ты не лучше. Я видел, как ты дёргаешься, будто велосипед сам решает, куда ехать.       Они снова отталкиваются от земли и едут, позволяя дороге уносить их вперёд — туда, где солнце ещё выше, где день кажется бесконечным, а неуклюжесть на мгновение превращается в простое человеческое счастье.       Затем братья оказываются в лесу. Аментий останавливается с шумом в шинах, оставляя след на асфальте, а Морт тормозит вместе с ним. В нём играет любопытство. Здесь так красиво.       Мортиус чувствует, как на него находит головокружение и тошнота. Больше всего он ненавидит свою уязвимость и хрупкость, ведь такие моменты заставляют других чувствовать себя неловко. Морт не любит доставлять неудобства, когда должен излучать позитив и счастье. Из-за навязчивых мыслей больше не хочется смеяться, как тогда, когда они катались на велосипедах. Низкая самооценка и неуверенность снова сдавливают разум, выжигая остатки света и оставляя только тошнотворную тьму. Всё, что остаётся, — это наигранная усмешка и попытки переключить внимание на природу.       Лес старый и тяжёлый, вросший в землю так глубоко, что казалось, его корни держат саму реальность. Воздух густой, неподвижный, влажный, как перед грозой, пропитанный запахами сырой коры, перегнивших листьев и чего-то тёмного, едва уловимого, что живёт здесь испокон веков. Свет пробивается сквозь плотные кроны, тонет в тёмно-зелёной тени, разбиваясь на рваные пятна. Ветви старых деревьев переплетаются, тянутся друг к другу, спутанные, как жилистые пальцы, пряча под собой лесную глубину, в которую не заглядывает даже ветер.       Где-то вдалеке мерно постукивает дятел, но его звук кажется чужим, слишком резким для этой вязкой тишины. Внизу, среди спутанных корней, между валежником и мягким мхом, время тянется иначе — здесь лес не принадлежит человеку. Он дышит сам по себе, терпеливо и неторопливо, как живое существо, которому не нужно спешить.       — Ты поник почему-то. Что-то беспокоит? — обеспокоенно произносит Аментий, но каждый шум словно растворяется в бесшумности, и Морт практически не соображает. Его тошнит так сильно, что ещё одно слово — и он либо потеряет сознание, либо блеванёт.       — Давай сядем, — Аментий подхватывает брата и усаживает его на свою куртку. Садится перед ним на корточки и проводит рукой по его бледному лицу, переживая.       — Ну, не очень на самом деле. Слабость сильная. Мне почему-то хочется сейчас умереть. Всё вокруг кажется далёким. Я будто бы чужой на земле. Словно не из этого мира, — едва выдавливает из себя слова, чувствуя сухость во рту и чрезмерную темноту перед глазами. Абсолютно всё внутри него болит.       Аментий же смотрит внимательно в глаза Морта и понимает, что его душа не хочет подчиняться контролю. Это весьма странно. Он надеется, что благодаря этим трём дням исполнит желание Мортиуса, осчастливит его, и на пике положительных эмоций получит свою добычу. Ведь только в моменте искренней радости душа ни о чём не беспокоится, она получает всё, что захочет, и, соответственно, в этот момент Аментий может забрать то, на что целится.       — Морт, а ты знал, что эмоциями можно управлять? — Аментий садится рядом с ним, со мнимой нежностью прижимая близнеца к себе ближе. Его терпение заканчивается, так как всё пошло не по плану. Время предсказывает, уже второй день заканчивается и остаётся последний. Добился ли он желанного? Абсолютно нет. Пустая трата времени доводит до чувства разочарования.       Морт не поддаётся и даже не пытался поддаваться. Его разум неуправляем. Словно чувствует, что всё вокруг — иллюзия. Ложь. Неправда. Если последний день они проведут так же безнадёжно, то у Идола будет повод разодрать всё в клочья. Больше способа нет. Он не маг, не Бог и даже не Дьявол, чтобы околдовать рассудок Мортиуса и сделать так, чтобы он служил ему. Идол всего лишь астральное существо, и этого недостаточно. Подобное не гарантирует о полном подчинении жертвы, а уж тем более — близнеца.       Морту всего лишь нужно стать слепым, влюблённым и одержимым, каковым был всегда. Но седьмое чувство Идола предвещает ему о том, что и в этот раз всё пойдёт не по плану.       — Да? И как же? — Морт встаёт на ватных ногах и борется с затуманенностью перед глазами. Он идёт за Аментием, который почему-то встаёт и хоть медленными шагами, куда-то направляется.       Мортиус не понимает, почему он не может радоваться совместному времяпровождению с братом. Спустя долгое время Аментий согласился провести с ним время, как в подростковом возрасте остаются одни без присмотра родителей на даче… Что с Мортом не так? Почему ему так тревожно?       По Аментию прекрасно видно, что он поник. Возможно, это Морт испортил ему настроение своими глупыми рассуждениями?       — В первую очередь возьми контроль над собой. Чувствовать — исключительно твой выбор. Только тебе решать, грустить ли сейчас, страдать или же, напротив, радоваться. Если ты не хочешь на данный момент быть в печальном состоянии, то позволь себе быть счастливым. Ты это можешь сделать, если захочешь, — говорит Аментий. Суть мысли тяжело связать из-за пелены гадких чувств, но мужчина старается не показывать этого.       Аментий прав. Всё в руках Мортиуса, хоть ему это повторяют множества раз, до него истина не доходит. Поэтому юноша подавляет чувства и переключается на более позитивное мышление, пытаясь рефлексировать. Некое спокойствие обволакивает Морта, когда он прислушивается к шуму природы. Пение птиц заставляет чувствовать себя живым, и от этого так хорошо. До жути хорошо.       — Ты прав. Спасибо за напоминание таких очевидных вещей, о которых я постоянно забываю, — произносит Морт с натянутой улыбкой. Он грустный, но красив в своей печали.       Если сравнить близнецов, можно одновременно поразиться их схожести и отличии. Мортиус, как лилия — очарователен в своей меланхолии. Он очень эстетичный, мягкий и при этом ранимый. Одно неправильное движение — и всё, лепестки цветов истязаются. Его взгляд всегда направлен в сторону, словно он боится столкнуться с самим собой. Со своей доминантной версией, которой он хотел бы достичь, но не может. Мортиус всегда обнимает себя руками, как будто ему холодно — хотя, возможно, так и есть. Хрупкий как и внешне, так и внутренне. Всегда бледный и худой, часто болеет, у него проблемы с самооценкой и с самовосприятием, и эти нюансы доставляют ему частую войну с внутренним миром.       Иногда Морту кажется, что борьба всегда внутренняя, а не внешняя. Словно этот апокалипсис происходит в поединке со своими личностями. Именно они провоцируют Мортиуса. Только из-за них юноша льёт кровавые, тёмно-бордовые слёзы.       Он никогда не достигнет той самой желанной планки, ведь успеха можно достичь исключительно тогда, когда сравниваешь себя не с другими, а с прошлой версией себя. Но Морту кажется, что он всю жизнь стоит на месте и не сдвигается с ненавистной точки регресса.       А каков Аментий? Он — олицетворение безмятежности. Иногда Мортиус смотрит на него и удивляется тому, как он всё держит под контролем, даже чёртовы эмоции. Аментий самоуверен, хитёр, наглый и властный. А также грубый, резкий, коварный и скверный. Как можно в себе хранить злобу и нежность одновременно? Как можно управлять рассудком других одним своим соблазнительным взглядом?       Его походка — это одна грация. Всегда ухожен, идеален и приятно пахнущий. Ловкий, умелый, тщеславный. Его выразительные губы постоянно ядовито расплываются в ухмылке, каждые мышцы пленительно красуются под тканью одежды. За что ни возьмётся — всё получается. Есть хотя бы что-то одно, что Аментий не умеет?..       Самое любимое для Мортиуса — это очаровательно смотреть на то, как Аментий гоняет на мотоцикле. Он так хорош в этом, так неимоверно себя контролирует и умеет влюбить себя. Его сексуальное тело дразнит, дурманит, заставляет мелко дрожать. Одна аура подчиняет, и она превращает Морта в безнадёжно зависимого.       Самый главный вопрос, которым постоянно задаётся Морт: раз уж у них одинаковая внешность, тогда почему он не может быть таким же? Проблема в его разуме? Какой барьер не позволяет перешагнуть черту дозволенного? Но иногда хочется, чтобы близнец сломал его окончательно, чтобы не исчезал никогда. Морт бы предпочёл быть рядом с братом, нежели наедине с собой с разными плюшками, наподобие аналогичной ауры Аментия. Хотя бы потому, что он не будет говорить в тишину и на его вопросы обязательно ответят.       Морт боится мёртвой, тёмной тишины, поэтому быстро замечает, что в лесу стемнело. Он вырывается из долгих мыслей и подрывается с места. Кроссовки шумят при беге на шуршащих листьях, а прохладный ветер заставляет его чувствовать себя ещё более живым. Мортиус набрасывается в объятия брата, успокаиваясь, когда чувствует его тепло. Возможно, Морт поистине счастлив, когда ощущает присутствие Аментия. Когда их пальцы переплетаются — думать ни о чём не хочется.       — Тебе уже лучше? — спрашивает Аментий. Он взглядом аккуратно обводит спокойное лицо брата, надеясь на положительный ответ.       — Да, намного. А всё благодаря тебе. В который раз… — их губы едва не сталкиваются в пылком поцелуе, но парни быстро отстраняются друг от друга в неловкости.       — Как мило. Хорошо, тогда я рад. Насобирал, кстати, грибов, думаю, нам хватит, — проговаривает Аментий, нежно поглаживая пальцами костяшки пальцев Морти. — Идём.       И даже в счастье несчастье.Исключительная трагедия на их стороне.       

* * *

      «Порой нужно быть эгоистом, чтобы выжить в этом жестоком мире. Если не будешь о себе думать, ставить в приоритет, то кто сделает это вместо тебя? Человек лишь самому себе способен помочь, в то время когда остальные бессильны».       Походка Опиума не предсказывает ничего хорошего — только неимоверную злость, ярость и презрение. Гул его каблуков эхом отдаётся по готическому собору. Длинный чёрный кардиган касается мраморного пола, а та, почувствовав агрессию, начинает разбиваться.       Опиума переполняют эмоции. Черепная коробка, кажись, сейчас взорвётся.       Аварис и Авон не успевают не только идти за ним, но даже летать. Призраки переглядываются между собой, словно читают мысли друг друга, и впервые в жизни пугаются. Их хозяин исчез, апокалипсис прекратился, мир снова цветёт и пахнет… Как это понимать?.. Почему парней никто об этом не предупредил?       — Опиум, стой! — Авон ограждает путь Опиума, но того ничем не остановить. Он с диким шипением и рычанием отталкивает призрака со всей силы.       — Проваливайте оба, иначе вам обоим будет плохо! — предупреждает Опиум. Он не шутит и даже намёка на юмор нет. Его глаза пылают огнём, сжигающим всё вокруг дотла. Парня так трясёт неконтролируемо, что лучше сейчас остерегаться, иначе может навредить. — Какого чёрта вообще бегаете за мной и пытаетесь заполучить прощения? Спешу вас разочаровать — отныне вы его никогда не получите! — и швыряет Авона с невероятной мощью, от чего тот превращается в ничто.       — Это неправда, мы и вправду на твоей стороне! Пожалуйста, позволь нам загладить вину. Помнишь, как мы тебя растили? Столько воспоминаний чудесных, и всё благодаря тебе, Опиум. Твоё существование единственное, что заставило нас стать хотя бы немного живыми, — Аварис цепкой хваткой сжимает запястье юноши. Он с искренностью в глазах кричит в его лицо, пытаясь вбить правду.       Опиум же лишь гадко смеётся. Не хочет ни слышать, ни слушать. Да, возможно, его действительно ценят, но тот факт, что истину о его сущности скрывали сто пятьдесят лет — невероятно злит. Все они одинаковые, и все они поплатятся за боль и страдания, которые нанесли ему.       — Оставь свои сопли при себе. А теперь уходи отсюда немедленно! — рявкает Опиум, сжимая челюсти до хруста. Аварис аж от агрессивного и озверевшего тона морщится, понимая, что сейчас говорить с ним бесполезно. Знает его, как свои пять пальцев, поэтому уверен на все сто. Но если вдруг Опиум сглупит — а он уже это делает, дёргаными движениями пытаясь открыть тайную комнату Идола — ничего хорошего из этого не выйдет. Что Аварис, что Авон поплатятся в конечном итоге за то, что помешали ему. Раз уж война заморозилась, значит, так велено планам их хозяину, и косячить сейчас абсолютно нежелательно.       И вот вдруг что-то щёлкает, и все они трое затихают, переглядываясь шкодливо. Опиум же прекрасно помнит слова Идола, когда они ещё были в романтических отношениях. Говорил о том, что если вдруг что-то пойдёт не так, то он обязан воспользоваться шансом. Но Опиум делает это не для помощи, а для мести. Клыки гудят от жажды разрушить все планы. Заставить его в отчаянии биться, разрушаться. До одури хочет, чтобы Идол страдал так же, как тот, кого он создал.       — Нет! Не смей! Мы тебе этого не позволим! — близнецы рвут глотку вслед, пытаясь его остановить. Опиум же рычит, а затем использует астральную силу, которую следует использовать в крайних случаях — походу, момент настал. Что Аварис, что Авон, не выдержав подобной болезненной волны, которая буквально припечатала их к стене, обессиленно падают на холодный пол.       Отлично. Самое то.       Прохладная комната встречает сильной бурей и невыносимым ветром, словно она недовольна тому, что вошёл кто-то посторонний. Будто бы чувствует чуждого. Но, помимо Идола, сюда имеет право входить Опиум — ведь у них, хоть и самую малость, присутствует родственная связь. Идол создал его, поэтому на случай, если что-то стрясётся, доверие вручается исключительно тому, кто продолжает его «род». Или хотя бы тому, кого своими руками создал и дал жизнь.       Опиум вдруг цепенеет, громко сглатывает слюну и направляет грустный взгляд на множество зеркал, инструментов, зелья, химических изделий. Портал. Но он почему-то загорается электричеством, как будто сломался. И вдруг парень окунается в глубокое чувство дежавю, возвращаясь в момент своего рождения. Опиум вспоминает холодные руки, которые касались его пальцев. Очень чётко перед глазами красуется улыбка, из-за которой сейчас он мечтает о смерти.       …Опиум срывается. Разрывается. Начинает громко рыдать. Разносить весь кабинет. Химические вещества начинают бурлить, прожигая полностью пол. Буря усиливается, от чего красные слёзы на глазах юноши разлетаются с мнимой силой.       Он смотрит на себя в портал и видит не себя, а пустоту разлагающуюся. Это очень страшно…       Нужно что-то делать, ведь, возможно, он испортит своим существованием абсолютно всё, а затем понесёт ещё большее страшное наказание.       Опиум даже не знает, что конкретно сейчас чувствует — то ли жажду мести, то ли попытку узнать, что в целом происходит. Ему и вправду интересно, куда делся Чонгук после той нанесённой боли, как он сейчас, о чём думает, скучает ли. Может быть, звучит эгоистично, но чувства сейчас выше здравомыслия.       И самый главный вопрос: впал ли сейчас Чонгук в ступор? Наверняка ему страшно, он в недоумении, и всему виною Идол. С чего бы он вдруг захотел это всё остановить? Что в разуме этого гада? Не разрухи ли он хочет, чёрт возьми?       Тяжело. Как же он устал. Устал от мыслей, несущих за собой исключительную пустоту. Истерический смех. Все внутренности начинают болеть, напоминая парню о том, что он ничего из себя не представляет — лишь блуждает, скитается, плавится, иступляется, но с какого-то долбаного перепуга не умирает. Он застрял между реальностью и жизнью. Отвратительно. Тошно. Невыносимо.       …Он двигается без особых мыслей в голове, парит, сжигая своими крыльями абсолютно каждого, доставляя неимоверные неудобства и зависимость. Но в какой-то миг Опиум не может вспомнить и осознать, а в какой, мать его, момент, он сломался, перестал любить себя, выполнять надменным взором все свои похабства, совращая очередной разум под своим неизбежным напором.       — Если мир — кукольный домик, то не означает ли это, что я в ней всегда был пустой куклой? — проговаривает вдруг сиплым голосом, обманчиво-нейтральным или же, напротив, — оглушённо-громким. Он оголяет зубы, смеётся так, что комната уходит из-под ног. Хороший вопрос, Опиум. Осознал эту истину только что? Так подавись ею. Раз уж тебе предназначено творить дерьмо, тогда почему сейчас стоишь отрешённый и бездействуешь? Валяй!       Парень не суетится, поэтому вымещает всю агрессию на том самом бесящем портале, который обнажает его душу, говоря жертве о том, что он безнадёжная, безликая, гнилая тушка. Идол во всём виноват. Это он Опиума привёл в жизнь, управляя им, как марионеткой. Этот ублюдок поплатится за все проёбы, за все катаклизмы и бедствия, за шторм, за яд, отравляющий где-то там в районе сердца, которого нет.       И даже когда тебя используют,       как игрушку, играют до изнеможения, а потом без сожаления отбрасывают в тень, остаётся лишь одно — стать кукловодом.       Тем, кто управляет нитью, а не висит на них.       Мортиуса он не менее ненавидит — подстилка бездействующая, ничего не предпринимающая и гниющая внутри своей черепной коробки. Добровольно ложащийся под множество торчащих ножей в узком пространстве. Они все триггерят Опиума. Так, что наркотик внутри него превращается в оголённый провод, и одурманенная зависимость рвёт всё его без толку красивое лицо, раздевая тем самым жестоко всю его уродливую очаровательность. Уродливую наготу. Хочется смыть себя, размыть, потушить и сжечь.       Пожалуй, даже чрезмерное самолюбие приводит к болезненному осознанию внутреннего ничтожества, живущему демоном в мозге с момента нанесению травмы. Травмированные люди — жалкие псы, особенно те, которые выбрали путь не проработать себя, а, напротив, признавать свои минусы, используя свою тёмную личность в качестве оружия, и при этом бездействовать, утопая в болоте.       Опиум закрывает подрагивающие веки, подносит руку к тёмному порталу и произносит то, что написано в книге заклинаний Аментия, но немного переделывает под себя.       — Speculum, portale omnium magnorum, quaeso, aperire. Crede mihi: ego sum tertius nuntius caelorum. Binum restitue, ne saevi, sed sustine. Reuni insaniam, morte obsessam. In nomine Regni Morphei, in nomine Universi. Зеркало, портал всех великих, прошу тебя, откройся. Доверься мне: я третий посланник небес. Двоицу восстанови, не бушуй, а терпи. Воссоедини безумную, одержимую смерть. Во имя Царства Морфея, во имя Вселенной.       Конкретно в тот момент дикий рёв балансирует между ненавистью и любовью к своей личности, выбирая сдаться, поддаваясь слабости.       …И конкретно в тот момент Опиум понимает, что крайне сглупил даже не лучше Морта, ведь сам выбрал месть, которая буквально синоним слова «упасть ниже плинтуса», показав тем самым всем, что тот, кто смеётся, не всегда безобиден — его клыки могут быть скрытыми.       Опиум конкретно проебался. Он разбил портал. Он своими блядскими руками соединил двух противоположностей, от чего впадает в сильный, с ума сводящий шок, отступая с провинившимся взглядом назад.       Безумная смерть наступила, и в одном взгляде зеркала смешиваются боль и тщеславие одновременно. Ветер усиливается и сдирает на своём пути кожу, заставляя вскрикнуть.       Возможно, это была безумная, одержимая смерть.       —…Чёрт, быть такого не может, — голос Опиума дрожит, когда он осознаёт всю суть, — «Amentia, morte obsessa», — сглатывает болезненную слюну, с шоком выкрикивая содержимое текста на последнем зеркале, в котором отображается тень Идола и Морта, соединяющимся не совмещающему огню, покрывшимся мрачной пеленой дождя. Зеркало трещит, как и крик третьего близнеца по имени Опиум, который соединяет троицу, своим существованием ставя окончательную точку над безумием и смертью, превращая их в одержимую.       Такую, что стены взрываются.       …Это просто неудачное совпадение. Возможно, так не должно быть.       — Мы все озабочены друг другом.       

* * *

      Последний вдох мой ты ловишь устами,И перед тем как утонуть в вечности,Вновь задаюсь вопросом:Я погиб на твоих руках или от твоих рук?Прошу тебя, закружи меня напоследок в кровавом поцелуе.       Воспоминания Морта будто бы теряют свою хронологию. Он пытается, как взрослый человек, анализировать прошлое, нынешнее и будущее, окунается в глубину сознания — но там ничего нет, кроме темноты. Что с ним происходит? Почему он не в себе? Словно Морт только начинает писать свою жизнь и судьбу.       Неужели всё можно начать с чистого листа?       На кухне появляется испарина, из-за которой становится душно и жарко даже под лёгкой, летней одеждой. Мортиус самую малость краснеет, и, возможно, в какой-то степени от своих глубоких мыслей. Если попытаться вспомнить всё то, что было с ним пару месяцев назад — ничего в голову не приходит. Все воспоминания сводятся к чувствам и нужде по Аментию. Сильную влюблённость и привязанность. Все их тёплые моменты, дурманящие разум.       Мортиус сводит колени вместе и трогает мягкие на ощупь пальцы. Затем ладонями проводит по тёмно-синим джинсам, и это действие кажется приятным и отвлекающим маневром. Ладони становятся чрезмерно гладкими и нежными, что забавляет.       Парень увлекательно начинает смотреть, как Аментий готовит. Его широкая спина соблазняет, от чего хочется снова обнять и поцеловать участок шеи. Старший брат-близнец сначала ловко и быстро нарезает овощи, а затем вместе с грибами всё хорошенько поджаривает. На кухне становится шумно из-за жарки, однако мысли Морта громче шума на фоне.       — Слишком много думаешь, мелкий шкодник, — замечает краем глаза Аментий. — Лучше помоги мне, — проводит лопаткой по горячей сковороде, с лёгкостью подхватив аппетитный кусочек, который дразняще пахнет специями. — Ну-ка, проверь, хватает ли соли, — и прижимает содержимое к сухим губам Морта, который дует на горячую еду. Охладив, начинает пробовать, в очередной раз удивляясь кухонным способностям Аментия.       — Всё в меру, мне нравится, — комментирует Морт, оставшийся довольным. Не терпится уже полностью всё съесть. — Есть хоть что-то, что ты не умеешь?       А ведь вправду, он безупречен во всём.       Аментий на эти слова начинает заливисто смеяться и даже немного смущаться. Его хитрые глаза приобретают блеск.       — Да, есть кое-что. Не могу завоевать твоего доверия, — проговаривает многозначительно, указательным пальцем напоследок проводя по подбородку Морти. — А также не умею заставить тебя первого меня поцеловать, — наклоняется, от чего в лёгкие пробирается насыщенный аромат одеколона. Смотрит глубоко в глаза юноши, словно гипнотизируя его. Вовсе ненадолго, ведь велика вероятность, что, задержавшись на миг, балуясь тем самым иными шалостями — еда подгорит.       Морт же немного бесится, пытаясь подавить завороженность. Он шокирован.       Правило номер один: никогда не верить Аментию.       — Перестань чесать языком, иначе останемся голодными, — капризно фырчит.       — Всегда есть вариант съесть друг друга, — снова эта гадкая ухмылка и хитрый взгляд охотника. Губы его, как всегда, блестят, так и просятся, чтобы их поцеловали — они для этого созданы.       Правило номер два: когда чуешь от него подвох — нужно хорошенько ему въебать.       — Ох, и вправду, чертовка. Подкинул идею для меня изголодавшегося, — Аментий сам в шоке от такого вкида Морта. Ну ничего себе, оказывается, у него кишка не тонка. Приятно, что в кои-то веки хоть раз ответил на флирт, а не вкидывал свои занудные фразочки.       …Но Морт, походу, следует цитате «правила созданы для того, чтобы их нарушать».       — Я хуйни не скажу, — Аментий чувствует на себе ноющие прикосновения, из-за которых кожа пылает. Он свободной рукой цепляет похотливую руку Морта, бесстыдно проводящий ладонью вверх-вниз по его стволу сквозь соблазнительные джинсы. — Подсел? — намекает на их недавнюю связь.       — Засел, — смело заявляет Морт без тени стеснения. Аментий сам во всём виноват. Дразнил с самого утра, вкидывал многозначительные фразы, съедал его взглядом и оголялся перед ним, будто бы специально провоцируя.       — Ох, даже так.       Морт готов проклинать этот вечер.       — А как ты справляешься с самокритикой? Как отгоняешь мысли из головы? — Мортиус чувствует настойчивые пальцы близнеца на пуговицах рубашки, от чего сглатывает взволнованно слюну. Походу, у них традиция до перехода грани дозволенного говорить о чём-то душевном. О том, что постоянно теребит и волнует.       — Зачастую испытываю пустоту, когда ловлю деперсоналицию или же дереализацию. В тот момент словно нет моей личности. Чувствую себя не субъектом, а объектом. Пустотой. Нет ни мыслей в голове, ни переживаний, ни внутреннего конфликта. Кукла, которая смотрит на себя в зеркало и видит там не душу, а простую анатомию. Просто набор органов. Отчуждение. Разделение мозга и тела. Кажись, я всю жизнь такой — как робот со своим списком функций. Определённая программа. Так что в следующий раз, когда будешь сравнивать себя с другими, то подумай о том, что может скрываться за внешностью. Возможно, там гниющая тушка, — Аментий балансирует между возбуждением и диалогом, но голод в его глазах не тускнет — напротив, когда договаривает, то набрасывается жарким пламенем. Так, что кости сжигаются дотла.       Больно и одновременно хорошо.       Морт замирает.       …И на ужин становится плевать. Они уже второй раз трахаются, такие помятые и одуревшие. Меняются позициями и смакуют друг друга вплоть до боли, до жжения, до неимоверности. А затем, голые, вспотевшие, лежат на мягкой простыни, молчат в громкой кричащей тишине, слушая звуки сверчков. Всё ещё не поели — у Морта, чёрт возьми, пальцы дрожат, сердце бьётся так, что пульс, кажись, достиг максимума, как и артериальное давление, собственно говоря. А затем Аментий вкидывает неожиданно следующее:       — Любая проблема сводится к нулю, когда дело касается смерти. Ты так не думаешь, Морт? — неожиданно завязывает диалог.       Последний вдруг сглатывает горячую слюну, сводя брови в переносице, мол, к чему он это.       — В плане? — немного тормозит из-за бурного удовлетворения. Мозг сварился в кипятке, и каждая кость дрожит от бессилия. Походу, ему нужен уже не завтрак в постель, а ужин. Свежая погода, прогулка и секс выкачивают все силы, наматывая голод на кулак. И голод даже в глазах.       — Когда ты будешь умирать, то поймёшь, вспомнишь мои слова, — выдыхает едкий дым, сосредотачиваясь на теме разговора. Он задумывается, пытается донести свою мысль, разжевать её. Эта дума теребит безжалостно, и кому, как не Смерти, о ней рассказать? Обсессии точно уже нет.       Обсессия — новое прозвище Опиума. Полуулыбка. А что, разве не так?       — Ну потому что по факту уже ничего не волнует, когда умираешь. Похуй на того ублюдка-абьюзера, плевать на людей, плевать на учёбу или работу, на цели. Уже не хочется переживать из-за ссоры с другом, хуй кладёшь на невзаимную любовь, на тараканов в голове из-за самооценки, самокритики, комплексов. Больше нет смысла себя ненавидеть, когда ты на шаг ближе к смерти. Точнее, когда осталась одна минута к ней. В тот момент неохота завидовать, сравнивать себя с другими, соперничать, плеваться ядом, портить кому-то жизнь. В первую очередь себе. Уже тотально, по-чёрному наплевать — так, что слюна становится густой, тёмной и противной. Плевать, что тот самый крутой парень из университета на тебя не посмотрел. На ничего не представляющего из себя человека, который обозвал твою внешность или личность. На травмы. На долги. На траблы, высосанные из пальца. Траблы, которые ты выдумал себе сам из-за скуки. На самом деле, перечислять долго, Морт. Просто ответь мне на один вопрос: имеет ли смысл сейчас убиваться, ломаться и испепеляться, если всё, к чему ты движешься — сводится к смерти? В конечном итоге ты будешь в гробу холодный, пустой и сгнивший. Оставь себя в покое. Позволь себе прожить одну-единственную жизнь без шума в черепной коробке. Без кишащих насекомых. Большинство болезней вызваны из-за стресса и тревожности.       Аментий разгоняется. Иногда он хочет смеяться с того, что такой антагонист умеет по-философски мыслить. Забавно, что он сам квинтэссенция смерти, основа, важная деталь, тот, кто к ней относится и относит других, и сейчас лежит, парит и внедряет близнецу о правилах жизни, о психологии и философии. Сосредоточенный, мудрый, но при этом по структуре его отрава похуже змеиного. Хотя ему двести лет, неудивительно, что, помимо максимализма, он может захотеть поговорить по душам. Особенно со своей второй версией — более слабой, глупой, неумелой. Словно пытается вернуть свой человеческий облик и спасти умершего себя, который воскрес и выбрался из гроба, душой погружаясь вниз тёмной ночью под лунным светом.       Аментий сплошной грех. Порок. Искушение.       — В чём-то ты прав. Себя нужно любить и уважать, ведь умереть всегда можно успеть, — поддакивает очаровательно, как будто утром не ныл близнецу о том, как он хочет умереть. — Но почему ты вдруг это сказал?       Аментий же хмыкает.       — Потому что поведал предсмертный крик. Я знаю, что такое умирать. Я слышал терпкий шум в ушах, и с тех пор ни одна моя гнилая дума не терзает меня. Из жизни живым не выбраться, так что ни о чём не парься. Оно того не стоит.       — Ты это о чём?.. — ему такая резкая смена настроя не нравится и самую малость пугает.       — Забей. А также пойми, что индивидуальность важная вещь. Что было бы, если бы все были на друг друга похожи? Такого, как ты, уже никогда не будет. Так, как ты, никто не думать или делать, и…       Аментий не успевает договорить, так сразу же к нему прильнула странная тревога, и тот самый предсмертный шум в ушах, о котором он только что рассказывал. Морт так же на него странно смотрит, словно ловит асфиксию — начинает задыхаться. Они переглядываются между собой и словно синхронизируются. Мортиус чувствует, как дышит Аментий, а Аментий ощущает, как моргает Морт.       Что это может быть? И почему, когда Мортиус больно жмурит веки и распахивает их, то стоит у зеркала и с безумными глазами на себя смотрит? Будто бы в нём живёт как и страдания, так и самодовольство. Весна и зима одновременно. Боль и радость. Негатив и позитив. Отчаяние и тщеславие. Добро и зло. Страсть к саморазрушению и страсть к достижению. Здравомыслие и несмышленость. Смерть и жизнь. Свет и тьма. Холод и жар. Смех и плач.       Он в крепком, мужественном теле — о таком только мечтать мог, но потом ему дают хорошенькую пощёчину, и Морт снова худощавый, бледный, в растянутой одежде, закомплексованный и неуверенный. Чувствует Божественную силу а затем дурную слабость, из-за которой хочется потерять сознание. Ничего не видит, тонет, топит самого себя, а после спасает. Целует. Трахает. Умирает. Воскресает. Пылает в жажде мести.       Почему у него нож в руках, ухмылка на устах, но при этом слёзы на глазах? Какого чёрта состояние чередуется и теперь уголки губ дрожат, а глаза злорадно смеются?       Почему он мечтает сейчас о смерти и жизни одновременно? Почему скитается между целями и пустотой?       Почему?       …Снова на Мортиуса накатывает дикая сила и рёв заседает в острых клыках.       Ядерный взрыв.       «Я уродлив или красив?»       «Мне убить себя или всё человечество?»       «Нужно погуглить способы селфхарма».       «Вот бы труп расчленить».       «Непривычно чувствовать паутину меланхолии».       «Я неожиданно и непривычно самоуверен. Чёрт, почему я себя чувствую Богом?»       «Нет-нет-нет, я не хочу чувствовать боль и саморазрушение. Я же этого избегал, хоть и в тени боялся. Я — амбассадор самоуверенности, тогда почему мне тошнотворно на себя смотреть?»       «Красивые, однако, руки. Венистые, сильные, властные, сексуальные».       «Мне конец…»       Порой, чтобы кого-то понять — нужно побывать в его шкуре.       

* * *

      Чувства жути и мистики не покидают Сокджина. Этот дом полон загадок и тайн, и этим самым всё никак не перестаёт удивлять своими слоями удивительной истории. Доусон не сдаётся быстро. Он изучает всё, что только кажется подозрительным. И как только отец ему позвонил и помог теорией о возрождении книге «омут», мысль про визит этого поместья не давала покоя. Здесь явно что-то есть, и предчувствие обнадёживало открыть глубокую истину.       Сокджин поправляет очки и читает всё, что писал в дневнике Чимин. Причём он даже не понимает, это всё принадлежит покойному Паку, или живому. Мужчина фотографирует всё и отправляет Генри, ведь тот по образованию филолог, явно разбирается в качестве бумаги. Всё-таки работал в своё время в издательстве книг, может быть, что-то да поймёт и поможет сыну.       Телефон вибрирует в кармане. Сокджин быстро берёт его в руки и включает, читая сообщение. Спустя полчаса экспертизы всё же Генри выяснил, что бумага, лежащая справа, относительно новая. Ну, как новая, ей, как минимум, десять лет. А вот слева… Бумаге два века. На эту деталь Сокджин также обратил внимание, во-первых, потому что практически превращается в пепел — она до одури тоненькая и хрупкая, а во-вторых, большая часть текста на латыни. Доусон хорошо знает данный язык, но из-за того, что времени мало — за окном потихоньку спускается вечер, он исследует всё быстро, чётко и по делу, ведь оставаться на ночь крайне не хочется. Здесь неимоверно жутко.       Если логически поразмышлять, раз уж здесь в кои-то веки живут запыленные, пожелтевшие письма Пак Чимина из девятнадцатого века, то велика вероятность того, что семья покойника так же жила здесь. Этот факт заставляет Сокджина нервно сглотнуть слюну, ведь данное явление в который раз убеждает об официальном подтверждении теории.       Хотя чему тут удивляться? Если порыться в узких для кругозора сайтах, там написано, где жил Чимин в прошлой жизни. Координаты совпадают, и подобное говорит о многом.       Раз уж всё именно так, страшно представить, сколько мучений и страданий испытали эти стены. А также вырисовывается связь вместе с логической цепочкой. Чёрт, близнецы не только соединены невидимой нитью внутренней бури, так ещё прожигают одну и ту же горькую судьбу. Интересно, знал ли об этом нынешний Чимин? И как часто покойник его навещал, тревожил? Скрывал ли Пак переживания от других, замкнувшись в своей комнате до тех пор, пока пелена его не проглотит?       Но как только Сокджин вспоминает о Чимине, то грусть заседает у него в разуме. Он превращается в вечер — такой же тихий, поникший, с едва уловимым светом. Мужчина садится на мягкую поверхность кровати и пытается переварить полученную информацию. Иронично смеётся, ведь это такая дурастика. Кажется, что подобное бывает только в фильмах ужасов, не более. Так с каких пор ужас стал частью его жизни? И как долго она скрывалась за тенью, ожидая своего звёздного часа?       Усталость сковывает тело, а из-за переживаний уже начинает болеть сердце, гарантируя аритмию. Да, Сокджин хорошо умеет контролировать эмоции, рефлексировать и анализировать, но когда ты востребованный врач в момент апокалипсиса, когда груз лежит на тебе, ведь, чёрт возьми, кто ещё поможет людям — тяжело не свихнуться. Само понятие «антиутопия» или же «война» уже не предвещает спокойного бытия.       Неважно ничего. Есть истина: Чимин пропал и прекратился карт-бланш со стороны Высших. Что-то, хоть и с пациентом (это не имеет значения, ведь Сокджин успел к нему проникнуться), случилось, он в беде, и эти мысли сжирают рассудок со звериной силой ещё с того самого момента, когда Пак пообещал вернуться с аптеки через пятнадцать, максимум двадцать минут, но, мать его, не пришёл обратно. Он испарился. Хотя, возможно, Доусон ему просто надоел, но какого чёрта спустя час к нему поступил звонок, где коллеги, а затем отец, начали с восторгом говорить, что все пациенты проснулись, что всё наладилось, что мир отныне цветёт и пахнет?..       И конкретно эти думы двигают Сокджином, не останавливают, не позволяют сдаться.       Но вдруг он слышит стук в дверь.       Она открывается, прерывая тем самым встревоженного Доктора, максимально погружённого в глубокие мысли. Нога его быстро дёргается, а глаза бегают по просторной, застывшем во времени архаичной комнате с особой атмосферой. И непонятно: пугающей или же, напротив, уютной.       Это работница по клинингу. Она смотрит на Сокджина и сокращает расстояние между ними. Женщина, на самом деле, чем-то напрягает его, и это весьма странно, ведь та кажется безобидной.       — Господин Доусон, вы здесь почему-то достаточно долго. Что-то ищите? Могу вам помочь?       — Нет… Всего лишь по работе. Чимин пропал, поэтому я здесь ищу следы, — Сокджин поднимается и все письма аккуратно складывает в папку, а затем помещает содержимую информацию в свой кросс-боди. — Благодарю за предложение о помощи, но я вынужден отказать.       — Чимин? Это сын, земля ей пухом, хозяйки? А что с ним случилось? — женщина без нотки фальши волнуется. Она понятия не имеет, кто это такой, точнее, имеет, но не видела его в реальности, так как Пак не приезжал сюда крайне давно. Может быть, аж тогда, когда она здесь не работала.       — Верно. Однако он мог просто поехать в другой город или же страну, так что лучше не торопиться с паникой, — Доусон в последнюю очередь хочет в деталях всё объяснять горничной, ведь на это уйдёт много времени. Ему нужна зацепка и информация. — Думал, что он приехал сюда к себе домой, но оказалось всё иначе. Здесь, увы, никого нет, — Сокджин уже полностью собрался, перепроверяет, ничего ли не забыл, и говорит следующее: — Что ж, мне пора. Благодарю, что позволили мне здесь всё проверить.       — Оу, да, конечно. Может, напоследок выпьете чаю? А то такой почтенный гость, и не угостить… Я как раз сегодня испекла печенье.       — Это мило с вашей стороны, но я хочу успеть купить билет обратно в Соединённые Штаты Америки. Ещё раз большое спасибо за такое гостеприимство, мне приятно, — Сокджин расплывается в улыбке и, как велено корейцам, в качестве уважения немного поклоняется. — Можете по пути вниз поведать мне, что вам известно об этом поместье.       Доусон и горничная потихоньку спускаются со второго этажа, и у них завязывается ещё один диалог.       — Известно мне, что семья Пак была богатой, жила роскошно, что хорошо видно по столь большому дому с особенным интерьером, — она проводит рукой вокруг да около, обращая внимание на дорогие часы, картины, статуэтки и иные достопримечательности. — Сын их увлекается художественным искусством. Родители в него вложились, с самого детства развивали навыки. Затем, когда Чимин вырос, переехал в Калифорнию на учёбу. Пожалуй, это всё, что мне рассказывала госпожа Пак.       Они спустились и стоят у входной двери, разговаривая. Сокджин, в принципе, ни о чём новом не узнал, хотя тот факт, что Чимин любит писать картины — звучит как-то по-родному, ведь он сам предпочитает данное занятие. Плюс ещё одно сходство.       — Хорошо, я всё понял. А вам известно о том, был ли Чимин проблемным ребёнком? Возможно, вёл себя странно и отчужденно? Слышали о его панических атаках или же, допустим, о паранойи?       Женщина задумывается на секунду, а затем вспоминает один диалог между госпожой Пак и её сыном, который она нечаянно подслушала.       — О паранойи я не слышала, однако однажды услышала ссору Чимина с его мамой. Не помню в деталях причину конфликта, но она заключалась в семье Чон. У них есть младший сын по имени Чонгук, который является одногруппником Чимина. Их семьи сотрудничали, развивая личный бизнес. Сын госпожи предвзято к нему относился, что злило её, но со временем поладили и начали жить в одной комнате общежития.       А вот это интересная зацепка. Может, Чонгук что-то знает о Чимине? Возможно, Пак сейчас у него?       — О как. А во время апокалипсиса каково было положение в Сеуле, да и в целом в Корее?       — Нейтрально. Явно получше, чем в США. Да, люди болели, но охват не был столь масштабным. Лично меня эта трагедия, слава Богу, обошла мимо.       — А вот это было познавательно. Что ж, было приятно вести с вами диалог, но я действительно вынужден уйти. Работа не заставляет себя ждать. Удачи.       — Да, конечно, я всё понимаю. Всё взаимно. До свидания, доктор Доусон, счастливой вам дороги, — женщина поклоняется и с тёплой улыбкой прощается, закрывая дверь, когда Сокджин в ответ одаривает лучезарной улыбкой.       …Агуст Ди хмыкает, превращаясь в свой истинный облик. Господи, как же он устал от болтовни от этого выёбистого гостя, который долбится в глаза своим почтением. Но это сейчас маловажно. Куда делся чёртов Идол, почему прекратился апокалипсис, что случилось с астральным миром и, в конце концов, что произошло с Чимином?       Он пылает злобой, вплоть до скрежета сжимает челюсти, разбивая вазу, которой не повезло попасть под горячую руку. Рычит. Ломает. Уничтожает. Испепеляет. Значит так, да? Запудрил мозг, переспав с ним, а затем напоил чем-то непредсказуемым, от чего Агуст понятия не имеет, сколько ещё будет находиться в хате покойного Чимина. Запудрил мозг и всё прекратил странным образом. Что он задумал? Что в голове этого ублюдка?       …Сокджин поправляет верхнюю одежду и надевает маску, дабы журналисты его не заметили. Он о чём-то думает, точнее, не о чём-то — Доусон удивлён, что та самая книга «Омут» находится в поместье семьи Пак. Доктор удачно выхватил со стола гостиной, пока они болтали. Горничная отходила на одну минуту, ведь ей позвонили, и конкретно в тот момент он проникнулся невыносимым интересом.       Быстро пролистав страницы, он натыкается на странную слякоть поверх чуть размытых букв. Новая заначка для экспертизы в лаборатории, идеально. Но, к сожалению, такую маленькую, пузырчатую и противную мелочь хорошо не исследовать. Только можно просто поискать в интернете информацию о подобном странном, противном явлении, ну и в перчатках провести изучение под микроскопом. Даже страшно прикасаться голыми пальцами — выглядит, как дерматологическая болезнь.       Отвратительно.       Но он рад подобному следу. Сокджин никогда подобного не видел, хотя старательно учил биологию, соответственно, хорошо знает все её разделы. По крайней мере, Доусон довольствуется тем фактом, что день прошёл не зря: у него есть дневники и письма Чимина, оригинальная версия «Омута», что хорошо заметно по качеству и штампу, где нет ни в одной книге. Ну и фирменный, вычурный почерк автора. Забавляет.       Хотя бы сейчас Сокджину становится спокойно. Спустившийся вечерний, бордовый закат больше не наносит увечья, он лишь одаривает безмятежностью и тишиной в мыслях. Не позволяет грустить. Непонятная тоска по Чимину не исчезает, но она заглушается на несчастные пятнадцать секунд, когда Доусон на память фотографирует очаровательный, пурпурно-бордовый, насыщенный закат своей родины.       Тёплый ветер льнёт к ухоженной, безупречной коже, путаясь между тёмными волосами с причёской под названием «маллет». Так очаровательно и так красиво. Эстет внутри простого, вне работы милого и потрепанного, домашнего «Джина», а не Доктора Сокджина Доусона, по-детски, невинно и сладко доволен. Хочется рисовать подобную архитектуру, углубиться, окунуться так, чтобы дышать было тяжело. Пока не захлебнёшься.       …Сокджин вдруг весьма неожиданно вспоминает прозвище Чимина, которое он ему дал во время написания портрета.       «Люмьен».       …Но в один момент жизнь перед глазами пролетает, конечности тяжелеют и холодеют, а лицо становится бледным, когда Доусон читает новое сообщение с максимально ужасным характером и содержанием.       До встречи, Корея.       * * *       «…Слушай, сегодня вечером дискач в честь окончания апокалипсиса, давай сгоняем, чё в хате торчим, как курицы, откладывающие яйца. Это повод бухнуть, ты так не думаешь?»       Громкая музыка прошибает уши, вызывая сильные импульсы и боли. Но парень подавляет все чувства и дискомфорт, позволяя себе слиться с неоновым светом, который красиво раскинут по пространству. В горле саднит от количества выпитого алкоголя, но иначе Чонгук не может — от себя можно убежать только так.       Его всё ещё преследует сильная зависимость и отрешённость. Чонгук когда-то слышал, что симпатию и влюблённость многие сравнивают с наркоманией — работа мозга аналогична. Жертва выступает в роли наркомана, а объект сильных чувств — иглой. Опиум игла. Чёрт, как же Чонгук его любит и одновременно ненавидит. Вплоть до скрежета зубов, до побитых костяшек пальцев, до расчленённого тела.       — Не грех отпраздновать нашу победу. Мы нагнули паранормальщину, — Юнги пьяным взглядом скользит по размытому Чонгуку, оголяет идеальные зубы, а затем залпом, с диким шипением, выпивает всю рюмку. Эффект алкоголя моментально стреляет в мозг, от чего самоосуждение доходит до крайней точки исступления.       Чонгук же, даже будучи не трезвым, чувствует подвох. Победили паранормальщину? А была ли эта война? Люди только умирали, а не боролись, о какой победе может идти речь? Смешно даже.       — Рано радоваться, — строго говорит Чонгук, серьёзным взглядом обводя очередную рюмку и взбалтывая его медленными движениями, от чего волны льнут в его покрасневшие глаза. Они в сосудах плавятся, становятся насыщенными, податливыми и жидкими, как вода, поэтому по ощущениям словно весь Чонгук из подобного состоит. Кошмарище.       — Ты, как всегда, настраиваешься вечно на плохое, а не на хорошее, — Чонгук на подобные слова скептически вскидывает бровь, мол, а нахер строить великие ожидания а затем разочаровываться? Это, как минимум, странно и неразумно. — Наконец-то вернёмся на учёбу, я уже соскучился по бытовухе. Университет уже работает, преподаватели вернулись в прежний ритм жизни, люди перестали болеть. Всё налаживается, Чонгук, — заканчивает самодовольный Юнги, откидываясь на спинку кожаного стула.       Чонгук же смотрит на Юнги с недоверием и с подозрением. Вероятно, он сошёл с ума, раз уж своего друга в чём-то дурном подозревает, но эти воспоминания, где Чонгук жрёт плоть Юнги, а после выблёвывает его органы… Да, это был сон, однако тошноту, раскинувшуюся ядом на языке, никто не отменял. Поэтому парень смывает и чистит всё спиртом, ведь он, небось, в астральном мире въявь подобным согрешил. Господи, надо же до такого докатиться.       Юнги же ощущает на себе настойчивый взгляд, начинает напрягаться и щурить глаза от недоумения. Соображать под градусом получается весьма дурно, поэтому парень всё смахивает на пьянство.       — Я просто реалист и не романтизирую, смотрю на всё с холодной головой. Моё мнение неизменно. Считал и буду считать, что резкая смена «климата» может понести за собой беды, поэтому лучше быть готовым к худшему, нежели наоборот, — монотонно проговаривает Чонгук, борясь с паранойей перед глазами. Юнги словно превращается в маленькие пиксели, в зернистость. Он раздробляется на маленькие части, а затем снова приобретает адекватный вид. Кошмар. Чонгук, походу, перебрал с выпивкой.       — Ну да, тут тоже правда. Однако меня переполняет радость и спокойствие. Я пиздец как доволен тем фактом, что моя семья в безопасности, что друзья рядом. Это здорово, — отвечает Юнги. Его самодовольство заставляет болеть скулы от улыбки. Чонгук же завидует его хорошему настроению.       — Мне тоже мать звонила, сказала, что у них всё хорошо и переживать не стоит. Но поведала одну страшную историю о матери Чимина. Её придушили в палате, когда она навещала сына, — Чонгук прикрывает веки и обводит широкими ладонями своё лицо, тяжело и устало выдыхая воздух из лёгких. Почему-то раньше он веселился под алкоголь, а сейчас, наоборот, впал в глубокую меланхолию и задумчивость.       — Что? В смысле? Кто?.. — тон голоса Юнги становится отрешённым.       — Глупый вопрос. В период апокалипсиса многие умерли из-за странного явления. Просто поражает тот факт, что очнулись все, кроме неё.       — Чимин сам по себе какой-то мутный. С него эта хуйня и началась. Думаю, если его корни вымрут, тогда мир останется в покое. Никто из людей не заслуживает столько боли из-за какого-то должника перед Высшим, — уверенно говорит Юнги, зачесав волосы назад. Он бросает многозначительный взгляд на соблазнительно танцующих девушек и облизывается.       Чонгук же гадко хмыкает, ведь прекрасно понимает, из-за кого конкретно это всё случилось. Парню обидно за Чимина, так как в этой ситуации нет его вины. Он борется, и так бы делал каждый. Кто добровольно отдастся смерти? Лишь глупец, которому надоело жить. Да и, вероятно, велики последствия будут, если Чимин всё-таки сглупит.       …Или же уже сглупил.       Что Чонгук может сделать в данной истории? Абсолютно ничего. Он бессилен, поэтому даже не рыпается. Даже не начнёт что-то предпринимать, из-за чего остаётся в роли наблюдателя. Да, его неимоверно колотит, ведь, скорее всего, если это всё закончится окончательно — он никогда не встретится с Опиумом. Ах, какой же Чонгук хитрый. Ради любви готов на всё, и даже плевать хотел на свою семью, на друзей, на всё человечество. Ему только Опиума подавайте — и всё, больше ничего не нужно.       Ну и зачем Чонгук вспомнил о нём? Психосоматика сразу же даёт о себе знать, поэтому зрачки расширяются, тошнота усиливается, живот начинает бурлить от боли. Он его сжимает вплоть до переломанных рёбер и начинает бороться с накатывающей панической атакой. Хочется выть раненым зверем, ведь ему интересно, как сейчас его любимый парень себя чувствует. И вправду, что с ним происходит сейчас? В последний раз когда они виделись, Чонгук сотворил с ним нечто непредсказуемое… И ужасное. Парень себя максимально ненавидит, поэтому очередная рюмка хрустит под звериным напором.       — Ты не прав, Чимин такой же человек, как и мы. Вины его нет, он лишь жертва обстоятельств, — грубо заключает Чонгук. — Лучше расскажи мне о том, что было с тобой всё это время. Какой сон видел ты, Юнги? — парень бросает на «друга» наглый взгляд, ожидая его жалкие оправдания.       — Какой сон видел я? — глупо переспрашивает, повторяет. — Видел своего близнеца и из-за завороженности следовал всем его указаниям. Каким именно — не помнится мне. Аналогичен внешностью был, но со шрамом в области глаза, в традиционном наряде. Властный, доминантный и озлобленный. Забыл, как его звали.       Чонгук это всё слушает и нервно дёргает ногой. Над ним либо издеваются, либо издеваются. Иного варианта не присутствует. Он чётко вспоминает реакцию создателем Опиума на близнеца Юнги, и она была максимально недоброжелательной. С тех пор всё поменялось, и даже Опиум с тем властным и надменным близнецом, вероятно, поссорились, судя по побитому виду юноши. Но какой же странный тот факт, что как у Чимина есть безумный близнец, так и, вероятно, у Юнги. Если это действительно так, то его «друг» в явной опасности.       Логически рассуждая, близнец Чимина вряд ли бы разозлился из-за какой-то безделушки — он явно из тех самых невозмутимых антагонистов, которые не показывают свою слабую сторону. Интересует тот факт, что если бы всем снилась своя астральная версия, то Чонгук бы так же свою заметил. Об этом говорило бы всё человечество. Но, судя по новостям, обычные пациенты ничего не видели, кроме чёрной пелены перед глазами.       Юнги особенный, как и Чимин.       В этой мысли Чонгука явно что-то есть… Ведь как бы он ни состыковывал все свои встречи и разговоры с Опиумом и его «создателем» — ничего в голову не приходит.       Чонгук слишком умный в пьяном состоянии. Но что делать с данной информацией? Хер его знает. Всё равно он тоже простая жертва обстоятельств, которую сколотили, как сливки вплоть до пены.       — Это странно. Почему никому ничего такое не снилось, но именно ты такой особенный? Что ты ещё видел? Вообще не помнишь диалог с ним? Просто мне ты тоже снился, но мы почему-то дрались. А затем я тебя сожрал.       Юнги на эти слова пьяно смеётся и подшучивает:       — Тогда понятно, почему я себя чувствую кашей. Ладно, если серьёзно, то нет, ничего не помню, — и действительно, когда парень пытается напрячь свой мозг, то перед глазами сплошная пустота. Это странно. Хотя Юнги пришёл сюда расслабиться, а не зацикливаться на прошлом. — Ладно, проехали. Расскажи мне лучше о Чимине. Как он там? Всё же самый главный пострадавший.       — Отправился в Сеул, сейчас там находится. Не знаю, как он. Трубку не берёт, из-за чего заставляет волноваться, — Чонгуку думать о Чимине совсем не хочется, ведь каждая мысль заставляет триггерить. Каждая деталь напоминает ему о его глупостях, да и в целом о том, что Чонгук — глупый и зависимый лузер. Чонгук считает подобную уязвимость позором, он считает себя низким и несмышленым.       — Ну и слава Богу, — стреляет Юнги безжалостно.       И Чонгуку уже не хочется с ним сидеть пить, не хочет его видеть, а уж тем более — слышать. Всё, что он понимает — с Юнги нужно завязывать, ведь он, вероятно, сторонник зла. И даже когда Чимин вернётся в Калифорнию, вероятно, многие начнут тыкать в него пальцем, презирая и унижая, а самое главное, обвиняя его во всех грехах. Юнги тоже будет таким, и тут, скорее всего, имеются свои причины. Но Чонгуку больше не о чем говорить с ним.       — Да что ты такое говоришь?! Сам ведь сказал, что он — главный пострадавший, тогда к чему подобные слова?! — и всё, в тот момент разбивается абсолютно всё. Чонгук в ярости, загнанно дышит, пока лёгкие превращаются в острые осколки. Взгляд полон ярости, в то время когда у Юнги что-то на грани недоумения и безусловной ненависти. Сам не понимает, откуда такая неприязнь, однако яд в разуме распространяется быстрее здравомыслия, и поддаться шёпоту Дьявола хочется сильнее.       — Иди на хуй, это он причина всех страданий! Пусть сдохнет! — рычит, пылает ненавистью и отравой, от которого сам же задыхается. Невыносимо чувствовать раздражение, ведь оно доставляет дискомфорт в первую очередь испытывающему.       Они сейчас разнесут друг друга, переломают, разломают, как в тот день их драки. Покусают, истязают, пока не останутся без кожи, а затем — без костей. Сожрут мозг, ведь их мысли разнятся. Сварят в горячей воде. Будут воевать вплоть до руин — даже их не останется, ведь и пыли не останется место.       …Но в тот же миг цепкая хватка на шивороте друг друга ослабляется, они оба переводят испуганные глаза на причину конфликта, и сглатывают туго.       Чимин садится напротив них, сжимая челюсти вплоть до скрежета, и поднимает на них нейтральный взгляд. Он никакой. Не понять — в них кроется зло или же добро. Возможно, ничего из этого. Откуда Чимин вообще взялся? Что за бред происходит?..       — Здорова, братва. За нас? — нагло влезает, как будто его сюда приглашали, и усмехается гадко, шумно, устрашающе, пугая их безумными глазами. Он стал крепким, мужественным, словно во время апокалипсиса качал руки, ноги и задницу, а не задыхался в реанимации, скитаясь между жизнью и смертью.       Пак наливает кровожадно, следом поочерёдно чокается рюмкой с окаменевшими Юнги и Чонгуком, которые в глобальном ступоре, а затем выпивает крепкий алкоголь залпом. Не закусив. Не помедлив. Вплоть до пожара в пищеводе. Вплоть до пожара Вселенной.       

…Ведь живём один чёртов раз.