Vorago

«Если человек действительно пуст, то, как бы он ни пытался заполнить свою внутреннюю бездну масками, образами и моделями поведения, способными привлечь общество, каждая попытка останется тщетной».

      Личная лаборатория Сокджина становится безликой и бесшумной, когда врач взялся углублённо за свою работу. Его сейчас максимально не следует трогать и тревожить, ведь когда он чрезмерно занят — у него в телефоне стоит беззвучный режим, а в голове — тотальная изоляция и отчуждение от социума.       На голове Сокджина медицинская шапочка, которая с особенным шармом сочетается с его чёрными волосами и белоснежной кожей. А также образ украшают защитные очки, маска, обороняющая его от микроорганизмов, кои оказались опасными. Длинный, хлопковый лабораторный халат, хорошо сидящий на его крепких, широких мужских плечах и на накачанной груди. Латексные перчатки по традиции и бахилы. Но никакой серьёзный образ не затмит профессионализм и сосредоточенность, а также верность и страсть к своей работе. Видимо, поэтому Доусон ни разу не был женат — мужчина настолько увлечён своим любимым делом, что времени не хватает не то чтобы на свидания, но и знакомства.       Разумеется, у господина Доусона множество поклонниц, и, к счастью или к сожалению, он не может им ответить взаимностью — да, пытался дать шанс, но даже на свиданиях в роскошных ресторанах с бесспорно привлекательными девушками у него в голове были лишь размышления, на которые он знал ответы, но любил часами обдумывать и анализировать, выдвигая личные теории. И порой складывалось впечатление, что Сокджин максимально не увлечён личностью напротив него и витает в мыслях. Хотя, как бы грубо ни звучало, это так и есть.       А размышления его с юного возраста таковы:       Где проходит граница между нормой и патологией? Можно ли полностью вылечить психическое расстройство, или его можно только контролировать? Как биохимия мозга влияет на эмоции, мышление и поведение? Можно ли изменить личность с помощью нейрохимии? Каково соотношение сознательного и бессознательного в принятии решений? Почему в разных культурах проявления одних и тех же расстройств могут различаться? Насколько точны современные диагностические критерии? Может ли искусственный интеллект помочь в диагностике психических расстройств? Каково будущее психофармакологии? Можно ли создать лекарство без побочных эффектов? Насколько эффективны немедикаментозные методы лечения (психотерапия, медитация, искусственная стимуляция мозга)? Может ли человек полностью контролировать свою психику? Как измененные состояния сознания (сны, гипноз, психоз) помогают понять работу разума? Где граница между «лечением» и «модификацией» психики? Что лучше: медикаментозное лечение или психологическая терапия?       Да, психиатры получают фундаментальные знания о психике, однако наука постоянно развивается и даже специалисты задаются новыми вопросами — в принципе, в этом нет ничего плохого, ведь любопытство много в чём помогает человеку.       Психиатры не просто применяют готовые знания, но и размышляют над сложными проблемами, ведь наука не стоит на месте — появляются новые исследования, теории, лекарства. Например, раньше депрессию связывали только с недостатком серотонина, а теперь рассматривают более сложные механизмы. А также следует учитывать тот факт, что каждый пациент уникален — даже при знании стандартных диагнозов и методов лечения врачу приходится анализировать индивидуальные случаи, искать нестандартные подходы.       Не менее интригующие думы — этика и философия психиатрии, границы между нормой и патологией, принудительным лечением и свободой выбора постоянно обсуждаются. Доусона волнует будущее психиатрии. Он продолжают задавать себе вопросы и искать ответы.       И таков Сокджин, особенно на свиданиях.       Но сейчас не об этом.       Врач уже невыносимо устал, так как он работает на износ, читает настолько долго, что глаза неприятно щиплет от сухости. Словно из них жадно высосали всю влагу, превратив их в пустыню. Он очень мало ест и пьёт, разговаривает по делу — точнее, совсем замкнулся в своём кабинете. А также мало спит. Чёрт, да что такое сон? Сокджин об этом явлении уже давным-давно забыл.       Тотальная изоляция.       Доусон благодарен, что не коснулся пальцем той слякоти, потому что под микроскопом такое устрашающее явление увидеть — сумасшествие и безумие для впечатлительного. Изучив в деталях каждое природное происхождение, забываясь в лесах на пару часов, читая книги и смотря разные видео, он понял, что данный ужас не из их мира. И этому подтверждение палеобиология, биология систем, геномика и эволюционная биология, которую он повторил спустя пять лет, ведь ранее до одури подобным увлекался, вследствие чего захотелось освежить память и убедиться в своих предположениях.       Такого в их мире нет. И эта мысль заставляет иронично усмехнуться от осознания, что их планета далеко не единственная. Что существует параллель. Хотя это и так было давно очевидно с начала антиутопии, с истории Пак Чимина и с его прошлой версией. Эта работа Сокджину просто даёт больше следов и подсказок, благодаря которым, надеется он, найдёт всю истину. Хотя бы будет о ней знать и понимать, откуда взялась причина и каковы корни этой истории. Доусон будет очень собой гордиться, особенно если он узнает то, что не может узнать всё человечество в целом. В таком случае его жизнь будет прожита не зря.       Сокджин входит в азарт.       Глаза гудят от гиперфиксации. Врач, ещё раз аккуратно цепляя с максимально защищёнными пальцами страницу книги, снова подносит её к микроскопу и смотрит на уже умершие организмы. Ну, конечно, а чего ещё ожидать? Спустя два века они бы вряд ли остались живыми. Хорошо, что они не распространились, хотя, возможно, так и случилось, судя по тонким листам фолианта. Возможно, эти бактерии имеют свойство не размножаться и сжигать лишь одну территорию, не охватывая другую. Или же они не стали так действовать, ведь ещё не получили живой организм, как, допустим, человеческая кожа.       Подтвердить эту теорию никак невозможно из-за гибели «странного явления», который не обладает точным научным нареканием. Будь они живы, Доусон провёл бы эксперимент на коже трупа и понаблюдал бы за тем, какова реакция на раздражитель. Но, предположив логически, эта «слякоть» напоминает семейство бактерий «streptococcus pyogenes». То есть этот микроорганизм может вызывать серьёзные кожные инфекции, такие как импетиго, а также более тяжёлые заболевания, включая некротизирующий фасциит (пожирающую инфекцию) и токсический шок. Значит, всё именно так и есть. Этот вид относится к дерматологическим, и, рационально всё обдумав, подобное поразило покойного Чимина, раз уж этот след въелся в его книге. Ужасно.       Через некоторое время Доусон дал название этому происшествию — некрофлорисцентная слякоть. Изучив несколько часов в лаборатории и проводя всевозможные виды исследований и химических экспериментов, хоть и с мёртвой инфекцией, можно по крайней мере сказать, что она представляет собой особый тип растительно-грибкового образования. Это вязкая, полупрозрачная масса болотного или лесного происхождения, образующаяся на гниющих растениях в условиях высокой влажности. Состоит из мутировавших микроскопических водорослей и грибков, которые выделяют особые некротоксины.       Также доставляет опасность для человека при контакте с кожей некрофлорисцентная слякоть вызывает жгучее раздражение и химические ожоги. Быстрое отмирание клеток кожи, превращая её в рыхлую массу. Флюоресцирующее свечение поражённых участков перед некрозом. Возможность проникновения в кровь, что приводит к сепсису и системному отравлению.       Особую опасность представляет её способность прилипать к коже и тканям, продолжая разрушать их даже после первичного контакта.       Доусон добивает информацию любыми способами. Через возможные и невозможные. Использует все медицинские и лабораторные способы, дабы получить хотя бы минимальное познание. Раньше ведь учёные изучали палеонтологию, археологию, геологию и палеоклиматологию, не имея достойную и промышленную технику под рукой. А у Сокджина есть всё самое лучшее и качественное в городе.       Да и в целом Калифорния известна высоким уровнем медицинского обслуживания благодаря передовым технологиям, качественным медицинским учреждениям и профессионализму врачей. Она богата высококвалифицированными специалистами, разнообразием медицинских учреждений, а самое главное — исследованиями и инновациями. Тогда чем Сокджин хуже прошлых учёных, которые внесли огромный вклад социуму? Более того, у него высокий багаж знаний и практики.       Вопросы в голове более-менее утихли, и Сокджин в какой-то степени рад, что обратил внимание на подобную деталь, а не просто посчитал такое грязью или плесенью. Это объясняет внимательность Доусона и преданность к исследованиям, что, беспрекословно, радует врача. А также врач довольствуется мыслью, что он получил возможность коммуницировать с Чимином, что упростило задачу. Ведь будь всё иначе — правда бы растянулась, стала бы куда сложнее и химернее, и вселенная столкнулась бы с чреватыми последствиями.       А так, тайна за тайной, маленькими шажочками, с каждым днём раскрывается множество истин, теорий и подтверждений. Загадки, которые интересно разгадывать — подобное увлекательнее фильмов и книг с метками фэнтези. Вся фантазия стала действительностью, и это поражает.       У Чимина, казалось бы, обычного человека, кроется многослойная история, становящаяся чем-то непредсказуемым.       На сегодня хватит.       Желудок отчаянно и болезненно сжимается, напоминая хозяину о том, что пора бы потрапезничать, иначе муки равносильны мучениям Иисуса, когда он провёл сорок дней и ночей в пустыне. Усмешка. Сокджин умеет шутить даже в самые серьёзные моменты, впадая тем самым в самоиронию.       Мужчина выключает все аппараты, накрывает защитной, прочной плёнкой свою новую жертву в лице отныне некрофлорисцентной слякоти или же бактерии, стремящейся скорее к коже. Сокджин снимает с себя рукавицы по давно зазубренной технике в медицинском — главное не коснуться внешней части перчатки, а затем, завершив процесс, выкидывает их в мусор. Всё остальное отправляет через медсестру стерилизоваться под определённым градусом, после чего моет руки по автоматизированному алгоритму, дабы они остались максимально чистыми.       Закончив со всем, Сокджин с усталостью во взгляде заходит в личную комнату по ту сторону кабинета. Там довольно просторно и удобно — можно в обед поесть и посидеть на диване, отдыхая и собираясь с мыслями, если необходимо. Пространство комфортное и большое, там есть всё под рукой, и благодаря этому ему не нужно отлучаться в обеденное время, уезжая домой. А путь туда, на минуточку, составляет полтора часа.       Хочется сказать спасибо медицине Калифорнии, ведь она заботится даже о нуждах и потребностях специалистах, хотя в университетские года Доусон считал, что студентов дрессируют, или же, возможно, превращают в роботов, которому нужно наплевать на себя и думать исключительно о пациентах. Но Сокджин солжёт, если скажет, что он о себе думает. Если составить иерархию приоритетов, то он у себя будет на последнем уровне стоять. Да, грешит и не кается, глупец…       — Итак, что бы приготовить… — эта мысль заставляет взвыть, устало глядя на открытый холодильник с достаточным количеством разных продуктов. Ранее он готовил моментально, с удовольствием, но явно не сейчас.       На самом деле, после усердной работы Сокджину меньше всего хочется думать об общении и готовке, так как силы минимальны. Лишь желание завалиться спать, никого не слышать и не слушать. Поэтому в такие моменты истощения он игнорирует звонки, максимально отдалённо общается — социальная батарейка садится после коммуникации с пациентами, и он либо спит, либо сверлит потолок думами.       Но дрожащие кисти гласят о том, что нужно поесть. Сокджин любит готовить, вследствие чего доверяет только своим кулинарным способностям и, соответственно, редко пользуется услугами доставки еды, однако из-за того, что он во время работы не отдыхал даже минут пятнадцать, Доусон ощущает себя никем и ничем. Посему, предавая свои стальные принципы, мужчина, на миг устало жмуря веки и тяжело выдыхая, всё же пользуется подобным нелюбимым сервисом.       Вообще, калифорнийцы известны своим разнообразием вкусов и здоровыми предпочтениями в еде. И на данный момент Сокджин не изменяет современным трендам своего города, заказывая тем самым то, что ценят многие отсюда. Он выбирает тахо, вегетарианские бургеры, в том числе с растительными котлетами — Сокджин их любит. В список также входят салаты и боулы, а затем фреш. Доусон определённо за здоровое питание, но иногда грешит фастфудом. Сладости он терпеть не может — приторный привкус заставляет морщиться и недовольно мычать, поэтому если и ест, то крайне редко в минимальном количестве, предпочитая чёрный шоколад из-за полезности.       Сокджин душнила, особенно если дело касается экологичного образа жизни. Он регулярно идёт на тренировки, рано утром ходит на пробежку, много читает и постоянно учится, обновляя свои знания. Его страсть к познаниям безгранична — всегда является для других примером для подражания, поэтому в свои тридцать выглядит на двадцать. А также Доусон не курит и не пьёт — считает подобное бессмысленным отравлением организма и здоровья. Коль тревожат думы, сам себе назначает качественные препараты во благо улучшения состояния, а если всё запускается — проходит психотерапию. Но это крайний случай, и в основном в повседневной жизни Доусон чувствует себя отлично, мотивированно и страстно. Он полон сил и энергии.       Спустя минут двадцать мужчина получает доставку, благодарит человека, кланяется в качестве формальности и уважения, а затем садится накрывать на стол. Всё оказывается очень вкусным, и эта мысль заставляет Сокджина нервно усмехнуться — снова противоречит себе.       Во время пищи у него есть привычка много думать, впадая в глубокий транс. В эти моменты он ничего не слышит и не ощущает, даже не замечая, как всё доел. Это его особенный «ритуал», который забавляет коллег. И конкретно сейчас Доусон думает о том, что после отдыха нужно уделить время книгам и запискам Чимина. Вероятно, там много всего интересного, что в очередной раз поразит его.       Но вдруг Сокджин слышит, как стучат в дверь. Он говорит «заходите», и после этого в комнате появляется коллега, работающая неврологом. Элизабет Делани часто его навещает, уделяя особое внимание Сокджину. Возможно, он ей симпатичен, хотя это очевидно. Девушка очень красивая и смышлёная, но как поступить, чтобы она воспринимала его в дружеском контексте? Более того, Доусон не любит, когда взаимоотношения на работе выдвигаются в личную жизнь и тревожат его вне работы.       — Здравствуйте, господин Доусон. Как обстоят у вас дела? — девушка мягко улыбается и заправляет прядь длинных, чёрных волос за ухо, завязывая диалог.       — Добрый денёк. Потихоньку, а у вас как? — Сокджин пытается быть нейтральным, хотя ему даже нечего стараться — и так уставший вид.       — Благодарю, и у меня всё нормально. Что-то известно о Чимине? — она сокращает между ними расстояние, смотря прямо в глаза.       — Давайте позже об этом поговорим? Я совсем не в духе.       Элизабет раздражённо хмыкает, ведь в очередной раз с ней не делятся истиной апокалипсиса. Да и в целом Сокджин всегда поверхностный и никак не идёт на близкий контакт.       — Ладно.       

* * *

      Привычная серость окутывает кабинет, в котором студенты старательно рисуют то, что велел им преподаватель. Всё, как обычно. Обыденность. Словно ничего не случилось. Будто бы ранее мир не гнил, а, напротив — цвёл. Забавно, даже очень. Однако Чонгук всё ещё ждёт подвоха — точнее, подобная ересь по-прежнему не даёт ему покоя с того самого вечера, когда Чимин, как не в себе, присоединился, напоив его с Юнги в хламину. Идиотизм.       В тот дурной, расплывчатый и помятый вечер они едва вернулись в общежитие и, соответственно, Чимин там себя вёл не менее странно — он всё ещё не внушает никакого доверия. Во-первых, какого чёрта с ним, оказывается, всё окей? То есть ранее Чимин разлагался в реанимации, а затем вовсе исчез, подняв всех на ноги своей пропажей. Чонгук переживал, винил себя во всём, раскаивался, а тут, в самом деле, ничья плоть не страдала. Пак жив, здоров, но самое главное и удивительное — этот парень больше не такой, как раньше.       Когда они сидели в баре, Чимин, в свою очередь, вёл себя абсолютно не соответствующе своему привычному поведению. Он стал более мужественным, харизматичным, игривым и шутливым. А самое главное — сексуальным. Не тревожным, меланхоличным, печальным. А брутальным и соблазнительным. Чимин уверен в себе, и в глазах его играет жуткий азарт. Они затягивают в глубокие омуты, пучины и в бездну. Тёмные очи, не предвещающие ничего хорошего — Чонгук подобные однажды видел.       Эти глаза принадлежат Аментию.       И Чонгук не понимает, откуда подобное имя заиграло в его голове.       Дежавю.       Ему тошно от воспоминаний, которые безжалостно раскалывают череп. Он окунается в громкую тишину, размазывая холст в агрессии, пока руки не начнут гудеть. Но почему-то очередной рисунок превращается в странную имитацию мрака и темноты, пугающая самого Чона до глубины души. Вовсе не получается изображать то, что они проходят сейчас — в итоге всё превращается в гибельный вопль. Какого-то чёрта пелена застилает глаза, и из-за этого Чонгук начинает вспоминать всё происходящее ранее, хотя, в самом деле, ему не доводилось подобное лицезреть. Даже во сне не видел — в этом и заключается вся ирония.       …Получилось готическое пристанище, на фоне которых стоят четверо близнецов. Сильный ветер не позволяет ничего нормально разглядеть, возможно, лишь пятого близнеца, полустоячий весь в крови, с разорванными внутренностями, с несчастным взглядом, полным отчаяния и невыносимой боли. У иных обличий пустой взгляд, они уверенные, стоят прямо и гордо. Невозмутимые. Безразличные, хватающие, как тряпку, самого побитого за шкирку, в какой-то степени даже брезгливо.       …Опиум.       Чонгука словно вытащили из холодной воды, в которой он тонул. Захлёбывался. Практически умирал. Водоём обхватывал его тело жадно, словно эта жертва — житель глубин омута, и квинтэссенция хочет вернуть своё обратно.       Как же голова болит от мыслей. Абсолютно каждый вдох доставляет дискомфорт. Чонгук, едва дыша, поднимает глаза, изучая всех вокруг. Любой человек кажется странным, особенно Юнги и Чимин. Да, они непринуждённо учатся, у них всё получается, но какая-то лихорадка настигла конкретно самого Чона.       Ироничный смех.       Вот это безумие.       Юнги вдруг обращает внимание на Чонгука, а затем сокращает расстояние между ними, наклоняясь. Как хищный зверь, вынюхивает напряжение своего «друга» и толкает язык за щёку, будто бы хочет сказать «ну ты, дружище, конечно, докатился». Вспоминает все ситуации Чона, когда он, как ошеломлённый, рассказывал с особым энтузиазмом о странных проявлениях соседа по комнате — то бишь Чимина. И если провести параллель, ситуация повторяется, просто без татуировки на запястье. Что-то здесь нечисто.       — Ууу, бро, походу, ты написал картину вовсе не по теме, — произносит с издёвкой, хмыкая. — Ну а так выглядит нехило, думаю, профессор оценит. По ситуации в стране как раз самое то.       — Да дерьмо какое-то происходит. Стараюсь рисовать пейзаж, а получается эта ерунда, — устало мычит Чонгук. Он смотрит на то, что получилось у Юнги, завидуя белой завистью в глубине души. — А откуда ты знаешь, что картина включает в себе антиутопию? Здесь ведь просто архитектура и люди… — в действительности впадает в двойной диссонанс, изучая лик парня, который опёрся рукой о стол.       — Мрачная атмосфера ассоциируется с подобным. Темнота позади — мир, а эти люди — все жертвы антиутопии, — подводит итог.       Чонгук от накатывающей тревоги давится густой слюной, прилипшей в пищеводе навязчиво и липко, как грязная, заражённая слизь. Пальцы болезненно впиваются в ладони, от чего остаются кровавые следы ногтей. Не нравится ему всё это.       Не нравится картина. Не нравится Юнги. Не нравится Чимин. Все они мутные, не настоящие, фальшивые.       Все они сейчас играют с его сознанием, уничтожая его врасплох.       — Всё, иди на хер отсюда, бесишь, — агрессивно вкидывает Чонгук, пытаясь сделать непринуждённой вид.       Юнги усмехается, похлопывая друга по спине в успокаивающем жесте.       — Да ладно, чё ты быкуешь. У тебя получилось краше, чем у всех, наоборот же, отметку недурную поставят. Не парься, брат, — и в этот момент Юнги берёт карандаш, плавно добавляя ещё одного персонажа на холсте. Изображает автоматизированными и отточенными движениями антагониста, который гораздо объёмнее в размерах, с пастью и с длинными когтями. Он жадно облизывается над всеми пятью, будто бы те — его жалкие жертвы, и он вскоре превратит их в пепел. Однако у этого мерзавца присутствует расслоение, словно у него так же есть близнец.       Пока Юнги это всё имитирует, он гадко усмехается, озабоченными глазами съедая всё, что видит.       Сжирает душу Чонгука.       Чонгук же снова вспоминает, как во сне питался плотью Юнги.       Взрыв.       Они стреляют друг в друга взглядом, сталкиваются вплоть до аватарии, разбитых стёкол и костей. Чонгук же в этот миг очередной раз понимает — Юнги максимально связан с Чимином, и эта долбаная картина — подтверждение. Агуст Ди существует, Чимин же, вероятно, далеко не настоящий и, скорее всего, в этом сгнившем пространстве царит их личный поединок.       Поединок Идола и Агуста.       Потому что они чересчур часто стали коммуницировать, разговаривать и взаимодействовать, мимолётно прикасаться и бесяче подъёбывать друг друга с подтекстом. И подобное не может не привлечь внимания, как бы Чонгук ни старался.       «— Хорошо, когда миром управляет сильный и достойный человек, с багажом опыта за спиной, с ловкостью и смелостью.       — Не согласен. Любой может претендовать на эту роль, даже если он не особо умелый. Мы ведь все с чего-то начинаем, верно? Поверь, опытное быдло может косячить пожёстче новичка.       — Ты косяк по всему своему существу, структуре и проявлению».       Чонгук охуел от этого диалога, потому что это, мать вашу, что-то новенькое. Ранее они не общались — их априори ничего не связывало, и у этих двоих общение всегда было поверхностным, так в чём их проблема, чёрт возьми? Теперь они хоть игриво и тихо, но не менее раздражительно спорят, пытаясь поделить кусок червивого мяса.       Чонгук либо слишком сильно занимается самокопанием и анализом других людей, либо же параинок, который всё усложняет.       Или же просто идиот.       Камера поворачивается на триста шестьдесят градусов.       Апатия. Широкое худи. Грубые, тёмные ботинки. Наглая поза с раскинутыми ногами, с капюшоном на голове, а самое главное — холодный взгляд сквозь чёлку и язык, который толкается в щёку.       Эмоциональное истощение. Выгоревшая каждая клеточка мозга. Глухой вопль. Чёрные, липкие, жгучие раны, к которым Чимин привык. Темнота. Дефицит кислорода, когда в пространстве он полон. Заплесневевший внутренний мир. Отсутствие самого себя.       Апатия. Апатия.       Апатия.       Идолу херово от тусклых дум, а Морту непривычно чувствовать себя таким.       Каким таким? Уверенным, что ли. Сильным. Мортиус не понимает, нравится ли это всё ему, но он не может контролировать своё тело. Смешавшаяся каша, которой парень не способен обладать. В целом Морт сам не свой, просто сломанная игрушка, невозможную починить.       Мортиус вовсе другой человек, и он этого не осознает. Лишь действует. Да, чувствует некий дискомфорт в теле, испытывает диссонанс, борется с пеленой перед глазами, однако всё это заканчивается борьбой между скитаниями мыслей. Сначала разум велит сотворить зло, а затем настроение, как биполярное расстройство, меняется, окуная душу в глубокое отчаяние и боль.       Апатия. Катарсис. Апатия. Катарсис. Апатия. Катарсис.       Застой. Возрождение. Застой. Возрождение. Застой. Возрождение.       Смех.       Чимин — чёртов псих и, кажись, был им изначально.       Одногруппницы же недоумённым взглядом обводят его, перешёптываясь между собой. Многие начали вспоминать старого Чимина, точнее, до антиутопии. Девушки проводят параллель, а затем удивляются факту, как люди, оказывается, быстро способны меняться.       Потому что Пак максимально другой. Крайне необычно видеть тихоню, утончённого внешне, хрупкого и грустного, таким. Движения его были всегда аккуратными, рисовал он не менее загадочно, возможно, даже поникше. А сейчас… краски и карандаши раздражающе раскинуты, Чимин по-хамски отвечает профессору и одногруппницам, пьёт, на переменах курит, каждый вечер бывает в баре, целуется с кем попало, грязно лапает то девушек, то парней. От Пака исходит властная энергия — он подчиняет одними холодными глазами. Одним словом.       — С ним явно что-то не так. Подобное невозможно… — тихо шепчет робкая девушка, вдумчиво уткнувшаяся в одну из картин. Чимин это замечает и усмехается, ведь ему льстят слухи о себе. Он плавно скользит хищным взглядом по ней. Нарочито. Жёстко.       Господи, это напрягает.       — Может, душу дьяволу продал взамен на популярность и привлекательность? — шутит её подруга, которую не менее смущает происходящее.       …Но их словно ловят с поличным, будто бы слышат тихий шёпот, палят и раскрывают, от чего они напрягаются ещё сильнее. Дыхания синхронизируются в страхе, обдавая морозным холодом.       — В тихом омуте черти водятся. Самая главная жуть кроется конкретно в людях, кои предпочитают находиться в тени. Социум подобных не замечает, считает их нудными и скучными, вовсе не подозревая, на что такие люди способны, — голова Чимина неподвижна, а вот демонические зрачки — далеко нет. Он лишь боковым зрением наблюдает за постыдившимися девушками, переходя на негромкий, но ядовитый смех. — Возможно, они даже могут пойти на убийство, — договаривает мысль. Тон парня расслаблен. Чимин словно искушает, мурлычет, дразнит, пугает.       …Чимин чувствует внезапную боль, разламывающую кости. Хочется шептать себе странные слова под нос, но прикусывает вмиг язык, дабы тот не сорвался против воли его. Небось, посчитают, что он шизанутый.       Раскинувшись на стуле, Чимин вдруг начинает усмехаться. В особенности на предмете «пластическая анатомия». Опиум в мысли лезет, сжигая своим образом все за и против. Интересно, как он там? Идол нервно дёргает ногой, когда окунается в глубочайшие мысли, однако скудные вопли Морта и сопротивление его — тотально сбивает с толку, раздражая.       Кулак стискивается. Пальцы пробираются игриво в пенал, достают лезвие и проезжаются по пальцам, вырисовывая алую дорожку. Дабы чёртов Морт заткнулся, ибо его нытьё, его бедственные, скорбные думы покоя не дают, выбрасывая безжалостно в иерархии того самого «Ида» в мучительные пытки. Идол жмурится. Ему не нравится вспоминать ту самую боль, которую он чувствовал гулкие двести лет назад — едва оттуда выбрался. Так почему же обязан идти назад, наплевав на свою веками выстроенную мудрость, на дзен, на атараксию и стоицизм, позволяя поглотить себя мукам вновь? Нет. Ни в коем случае. Надо выбраться отсюда, но не сейчас, а через некоторое время. Идол побалуется, поиграется и поиздевается — таков его путь.       И какова здесь философия и психология? Всё просто и сложно одновременно: самый мрак заключается в том, что страшно потерять то, чего добивался вплоть не чтобы до пота на лбу, а, чёрт побери, крови. Жгучей крови, алой, тёмной, густой, беспощадной. Бес (пощадной). Бес.       Бес — ключевое слово.       Ангельское обличье любят все — можно вытереть ноги о доброту, использовать, поиздеваться, сломать, подчинить, стереть в пыль. Демоническое же непреклонно — его невозможно подстроить — оно само подчиняет себе все человечество. Бес никого не щадит. Посему и рядом со словом «пощада» стоит «бес» — они до тошнотворного оксюморона не совместимы.       Кажись, Морт и Идол — та самая несостыковка психики. Они разные. Как день и ночь. Как свет и тьма. Как радость и боль. Поэтому находиться в теле Мортиуса так же, по ощущениям, гибельно, как и с вершины химерной поглотиться болотом дна. Идол упал ниже плинтуса, однако, надеется он, это заземление будет корыстным — таково ведь в его сюжете, не так ли? Один из поворотов событий. Не план А, а Б. И только ему это знать, хоть и не уверен полностью, сработает ли.       Миллионер боится потерять все свои деньги, ведь страшится бедности. Аналогично с Идолом — в своё время он гнил, как яблоко, был слаб, с ненавистью к своей личности, с лихими думами, с дрожащими пальцами, с одиночеством (хоть и не был обделён вниманием, но сама ирония в том, что, зажравшись славой и деньгами — зачастую смысл жизни стирается, после чего остаётся пустота). И подобное не обошло Идола. Поэтому он начал писать книги, чахнуть в своей комнате, покуривая без остановки. Дым окончательно заполнял черепную коробку, выжигая дыру в глазах, а затем на лбу, высверливая третий глаз, делая его осознаннее. И чем сильнее Идол варился в состоянии Морта, тем более задумывался о смысле жизни. О смысле себя.       Но после смерти суть появилась, возможности стали расти со скоростью света, власть возрастала внутри него, руки становились сильнее, самодовольство цвело, как роза, уверенность в себе появилась, как и любовь к своей личности. Такая, что вплоть до нарциссизма.       Порой смерть не означает несчастье. Для страдающего подобное превращается в покой.       Идол определённо не любит своего внутреннего ребёнка. Либо же ненавидит свою ту самую потерявшуюся версию, которая постоянно находится в позиции жертвы.       Да, Идол сдался — стал не лучше всех травмированных, как абьюзеры, опять же, нарциссы, манипуляторы, и как все, все, все, кои вызывают отвращение. Коих социум презирает, ведь такие считаются плохими, уничтожительными, деструктивными — они несут за собой тьму. Они белую бумагу превращают в блёклую. Они — та самая чёрная полоса, лихая судьба и плохое настроение. Все прячутся от них, хоть и мысленно. Скрываются в «убежищах», дабы сберечь ментальное здоровье, или же, будучи бессильными и неопытными в хищном мире зла — поддаются.       Поддаются так же, как и Морт. Посему, заключив мысль, можно сделать вывод, что слабы оба — как и жертва, так и агрессор. Получается, Морт ничем не отличается от Идола, а Идол, в свою очередь, таков, как Морт.       Как и Юнги, в том числе.       Глаза в него стреляют и на поединок отвечают взаимностью. Смешно. Забавно. Тот, кто нанёс однажды боль, травмировав до инвалидности, изнасиловав плоть и душу, сидит сейчас рядом как ни в чём не бывало.       Абсурд.       …Господи, эти сложные мысли в одном мозге на двоих ощущается, как усталость, как противоречие внутри себя. Поэтому Чимин ладонью проводит по сухим губам, сильнее прячась от настырных глаз, кои, как черви, сверлят его тело, пожирают, противно выжигая мелкие, изуродованные дыры внутри тела, которое уже противно зачесалось от внимания.       Морт к нему не привык. Он кричал в пустоту, но его не слышали. Идол же, напротив, настолько переел этих слухов, этого жалкого внимания, этой популярности вместе с хейтом, что хотелось руками обвить свою шею, надавливая до хруста. С гибельными слезами на глазах скрыться от общества, ведь они даже не знают, кто на самом деле Пак Чимин.       Так не пора ли доказать тот факт, что он достоин?       Картину Чонгука приняли, поставив девяносто баллов — ну ничего себе, рисовал не по теме, а отметка краше, чем у Юнги и Чимина, у которых восемьдесят пять. Подобное вдохновляет и заставляет делать лучше, стараться, пока пальцы не иссохнут. Но это не отменяет того факта, что Чонгук всё ещё страшится этих двух парней, отвечая им сугубо по делу, остерегаясь и лишь в тени наблюдая, как дух вымершей плоти.       На последней паре под названием «литература» (да, они в факультете искусств подобное проходят, ведь чтение может сильно влиять на художника, помогая развивать воображение, обогащать внутренний мир и вдохновляться новыми идеями) Чимин почему-то настолько не может сосредоточиться, что выдаёт надменное:       — Это я слабоумен, или же с самим произведением что-то не так?       Профессор же отвечает:       — Каждый под своим взором видит смысл текста. У каждого своя истина, Пак Чимин.       Последний же об этом знает лучше, чем кто-либо, ведь писал «Омут» до такой степени, что силой мысли притянул данную ненормальность.       — А какова истина книги «Омут», по вашему мнению? — Чимин нагло ухмыляется, вскинув бровь, унижая тем самым своим ядовитым взглядом.       Книги-то читают, но мозгов-то нет! Ни разума, ни критического мышления, ни мудрости… Изречь вовсе ничего достойного не могут! Читать умеют все, но вот быть действительно рассудительным — перспектива редкостная.       Профессор мешкает, задумываясь. В голове у него много вопросов образовываются, и в какой-то момент к нему доходит, почему студент выбрал конкретно это произведение. Автор ведь Пак Чимин… Ступор и шок. Ком застывает в горле, не позволяя слова произнести. Как такое возможно? Неужели реинкарнация существует?       — Я всё ещё жду ответа.       Студенты начинают перешёптываться, впадая в глубокое недоумение.       Чонгук же уже мечтает выкопать себе предсмертную яму, потому что тоже потихоньку всё понимает. Осознаёт гибель, в особенности когда достаёт свой гаджет и начинает рыться в нём, выискивая информацию о книге с колотящимся сердцем.       — Смысл можно рассмотреть с нескольких сторон. Во-первых, это история о неизбежности разрушения: герои, пытаясь бороться с обстоятельствами, лишь сильнее погружаются в бездну. Во-вторых, «Омут» — это исследование внутренних демонов, боли и вины, которые становятся движущей силой сюжета. Через метафору пропасти книга раскрывает психологическое состояние персонажей, их страх перед одиночеством и неспособность отпустить прошлое.       Чимин же внимательно слушает, смакует этот ответ и задумчиво мычит. На самом деле, оказывается, мало кто понимает суть данного произведения, ведь его нужно читать под призмой тотального погружения и внимательности, а люди больше всего ищут способ расслабления, а не напряжения.       — Вся правда заключается в иерархии близнецов. У каждого из нас есть Ид, эго и суперэго. А кто же тогда вы, профессор? Вы поддаётесь шёпоту своих мрачных дум или же светлым? Чего в вас больше: хороших поступков или плохих? В глубине души вы стремитесь делать добро или питаете своих внутренних червей трупами? Скажите мне, — Чимин чуть приподнимается, ощущая, как он противоречит себе. Морт говорит одно, а Идол — другое, и из-за этого получается горькая, паутинная смесь.       Профессор же заикается, кашляет, не ожидая от тихони увидеть нечто подобное.       …Чимин падает в бездну, обнимая внутри себя безумную смерть. Все вокруг тонут в чёрной воде, захлёбываются и просят о пощаде. Но Чимин (бес)пощадный, поэтому не поможет никому — лишь затянет всех в свой мрачный танец.       Руки уже перерезаны, кожа содрана, а зеркала — разбиты. Чимин смотрит на себя и целует осколки, повреждая свои уста алым. Целуется озабоченно, дико, больно, психованно, с блеском нездоровым в глазах.       Хочет себя. Любит себя. Как же. Морт. Чёрт возьми. Хочет. К нему. Но его грубо отталкивают, не позволяя прикоснуться к собственному телу. На него в отражении смотрит крепкий мужчина, которым он хотел стать. Но Чимин в этот же миг понимает: он не хочет быть им.       Он хочет быть в нём.       Или же на нём.       Перед ним на коленях. Жарко целоваться. Прикасаться. Позволять рвать себя в клочья. Но этого не случается. Теперь они слиты воедино — лишь в думах пересекаются.       Мортиус понимает: ему чужда здоровая самооценка, посему брезгливо на себя смотрит. Власть — не его конёк. Она ему не принадлежит. Идол же осознаёт, что должен сделать всё возможное, но только не сталкиваться близко с самим собой истинным, мучительным.       — Сегодня мы должны сделать нечто ненормальное. Может, убьём кого-нибудь? Давай покажем, на что мы способны, любовь моя.       — Нет, не смей этого делать! Пожалуйста, прошу тебя… Ты меня сломал и собираешься других уничтожать? Но за что? Кто же тебя так обидел, Ид? Угомонись, — уверенное лицо начинает плакать, и это самый максимальный диссонанс. Строгий плач. Слабый порыв и мнимая сила. Кулак нервно сжимается.       — Стоит заметить, что я и ранее ни к кому не проникался, — хмыкает близнец, складывая неподчинённые руки на крепкой, но в то же время худой груди.       — Почему мы стали одним целым?       — Это часть моего плана.       — Ты ужасный.       — Спасибо за комплимент, — глупая полуулыбка. — Не ты ли хотел быть мною? — грубо напоминает. — Слушай, твоя мечта сбылась, и вина этому ты сам. Ты сказал, что хочешь одно желание — быть со мной три дня, но, видимо, в твоих скрытых пожеланиях царили думы обо мне. О том, что ты хочешь стать мной. Тогда что не так, Морт-и? — бровь идеальную вскидывает, смотря в зеркало и усмехаясь. В глубине тёмных зрачков господствует отчаяние — это заставляет Идола морщиться — сии глаза им нелюбимы, они чужды, ведь он жаждет увидеть в них прежний, нездоровый блеск.       Мёртвый блеск.       — Я давлюсь своими же желаниями, — Морт обнимает себя руками и, уродливо кривясь, болезненно падает на колени, чувствуя силу, которую некуда девать — возможно, только на ярость. Кажется, Мортиус настолько пережил самое ужасное, что после всей внутренней гибели его ждёт психиатрическая больница на пожизненный срок.       Он захлёбывается в своих слюнях и смеётся так громко, что даже предметы, окружающие его, начинают дрожать от страха. Чёрт, как же каждая часть тела болит. Хочется умереть. Всё вокруг такое мутное, непонятное, тусклое, мокрое, дождливое.       Крыша окончательно едет, и перед глазами вовсе не его история — напротив, чужая. Чужой трон. Чужая сила. Чужой готический собор. Чужая коварность, доминантность, которой трудно управлять. Не его намерения, идеи, порывы. Ну хоть с таким мозгом можно снова с дикой болью понять, что Идол его никогда не любил — лишь страшился, бил, топтал до пыли, разрушал, издевался. Хотел окончательно свою триггерную версию на костре сжечь. Ввысь летел, тенью был, в тёмные облака лез, кидаясь сначала камушками, затем кирпичами, а после — автомобилями. Гантелями. Холодильниками. Мебелью. Самолётом. Раздавливал грубой подошвой, словно жалкую букашку вплоть до противного чавканья. А затем непринуждённо возвращался в свои покои, наслаждаясь новой оболочкой — той версией, которой хотел достичь Морт.       У близнецов, оказывается, есть сходство — они оба желают того самого Идола. Опиум, видимо, тоже. Все хотят… Даже чёртовы Аварис и Авон. Все жаждут того самого сексуального Чимина, что мир пламенем разжигают, лишь бы достичь самой высокой точки иерархии. Мечтают занять место Всевышнего. Или же сделать из Чимина того самого Бога…       — Всегда давился, — шепчут иссохшие губы, которые снова целуют зеркало вплоть до острых ощущений во рту. Испарина остаётся на зеркале, а губы причмокивают.       Ещё. Ещё. Ещё.       Жарче. Грубее.       До стонов.       До взрывающихся лёгких.       

* * *

      Чайник кипит. Чонгук медленно подходит к нему, слушая шум ветра из окна. Деревья красиво колышутся из стороны в сторону. Птицы щебечут. Прозрачная шторка вздымается, очаровывая плавностью. Лучи солнца мягко льнут сквозь стекло. Гул студентов за дверями, которые занимаются своими делами. А Чимин сидит напротив, очень сильно напрягая его. Хочется завязать диалог, но слова туго застревают в горле, не позволяя вырваться наружу.       Сосед по комнате вдруг встаёт и открывает шкаф, роясь там и выискивая необходимую одежду. Переодевается, пока Чонгук боковым зрением замечает его пропорции и формы. Хочется открыть рот от удивления, ведь, нихера себе он ультанул. Чашка из рук сейчас точно упадёт от подобного зрелища.       — М? Чего так смотришь на меня? — спрашивает Чимин с ухмылкой на устах. Он вдруг сокращает расстояние между ними, заправляя футболку в спортивки. Убирает чёлку и опирается рукой о стол, сжимая челюсти. Смотрит. Глубоко. В глаза. Чонгук же рефлекторно отодвигается, впадая в сильный ступор и недоумение. Замирает.       — С тобой что-то не так. Ты не был таким, — хмурится, не отвечая на зрительный контакт. Потому что он заставляет смущаться и терять дар речи. Ладошки потеют, а сердце колотится. Эти очи ему знакомы, но, попытавшись вспомнить кому они принадлежат — голова раскалывается.       Чимин же тихо смеётся, облизывая губы, расплываясь в самодовольной ухмылке.       — Какой такой? — давит напористо, пока кислород между ними притупляется.       — Ну… мужественный? — очаровательно теряется, пытаясь как-то выскользнуть из этой ситуации. Он направляет взгляд на их комнату, стремится сфокусироваться на предметах, дабы не выдавать взволнованность. Чонгук в ловушке. Зрительный поединок врасплох уничтожает. Не позволяет дышать. Его душат.       …Комната у них как для общежития очень просторная. Словно из пинтереста. Минималистично, со вкусом, аккуратно, а оттенки нежные, пастельные, но при этом сохраняются элементы мужественности, строгость, в некоторых местах тёмные цвета, спортивность.       — Всегда таким был. Ты просто не замечал. Ерунда какая-то, — хмыкает Чимин, отодвигаясь и непринуждённо заваривая себе кофе.       Его движения залипательные.       Чонгук смотрит из-под чёлки, сосредотачивается и окунается глубоко в мысли. Жмурит веки и злится на себя.       Так. Стоп. Тихо. Проехали.       На Чонгуке широкая футболка и спортивные штаны. На фоне играет спокойная песня. Съев сэндвич, плюхается на диван и тянется за мобильным телефоном, включая рандомную игру.       Чимин выходит куда-то на полчаса, а затем возвращается, привлекая вновь к себе внимание. За дверью слышен женский смех, смешивающийся с Чиминовым.       Приходит сообщение от Юнги.       «С ним внатуре что-то не так».       Хочется ответить: «Прикинь, с тобой тоже».       «Жесть сколько у него поклонниц понабиралось. Едва отпускают бедного паренька. Такие прилипчивые».       Чонгук нервно дёргает ногой и кусает нижнюю губу до крови. Он уже заморился от постоянного стресса, от незнания, чего ожидать дальше. По ночам идти к Юнги не менее опасно, ведь этот тип меньше всего вызывает доверия. Хоть бери свои манатки и съезжай отсюда. Жаль, что к университету потом будет далеко ехать, а это лишний дискомфорт. Переезжать в иную комнату также не вариант — он так и не узнает, что с Чимином происходит.       Пак всё-таки заходит в комнату и смеётся, оперевшись спиной о стенку. Заглядывает на девайс, который освещает его красивый лик, и что-то печатает. Господи, какое же у него привлекательное тело: чёрная футболка идеально подчёркивает торс, а спортивки — мощные, но при этом стройные и элегантные ноги. Кроссовки чётко зашнурованы без лишней неряшливости, а волосы идеально уложены. Ну нихрена себе, куда же делся вечно печальный и запущенный Пак Чимин, который постоянно рисовал или что-то писал в дневник? Такое ощущение, как будто ничего в мире не происходило, и Чимин просто-напросто решил достичь своей идеальной версии.       И у него это, чёрт возьми, получилось.       Чонгук косится, глядя на него сквозь длинную чёрную чёлку, которая чуть вспотела и стала влажной. Бесится. Резко встаёт и прячет свой телефон в кармане, грубой походкой привлекая внимание Чимина. Так не пойдёт. Он не может молча смотреть за тем, что, возможно, отберёт у него желанного человека окончательно.       Опиум ему не снится. И для Чонгука это трагедия, переламывающая кости.       Чимин же вскидывает бровь, мол, «бро, ты чего?»       Чонгук пылает злобой — грозный взгляд не предвещает ничего хорошего. Цепкие руки хватают Чимина за шею и, едва дыша, сжимает пальцами до хруста. Приближается вплотную, питаясь его энергией, как истинный садист. Пытается вынюхать всю странность, прочесть в «уверенных глазах» секреты, тайны и загадки. Их общее прошлое. То, что им довелось пережить. Они это всё прошли вместе с самого начала. И Чимин сильнее пострадал, когда в оковы неизведанности попал.       Чонгук «бьёт» по рёбрам, и в этот момент он наконец-то получает своего беззащитного Чимина. Сломленного. Разлагающегося. Но только мимикой. Только очами.       — Знаешь кто такой Опиум? — хороший вопрос. Правильный. Настойчивый.       Чонгук не церемонится и рубит с корня, потому что он, мать его, заморился блядствовать внутри головы от дум о нём. Что же дальше делать без Опиума?.. Разумеется, если любимец вернётся, Чонгук будет пытаться избегать, но надолго ли?       Чимин понял, что сейчас ему предстоит научиться врать. Странное жжение проезжается по телу, словно ему тошно от упоминания данного имени. Пульс выдаёт его, от чего пальцы Чонгука высчитывают чрезмерное напряжение. Усмехается.       Знает.       Чимин точно всё знает.       — Нет, — сдавленно. Дрожаще. Пусто.       — Врёшь. Врёшь. Врёшь, — не верит Чонгук, буквально рычит, хватку усиливая. Он чувствует пульс Пака, который так нарочито бьётся.       Как же злит.       Чимин, распсиховавшись, грубо его отталкивает — со всей силы нечеловеческой, от чего парень едва не сталкивается спиной о шкаф, на которых все их вещи. Что Чонгук себе позволяет? Какое право имеет вот так вот себя вести? Поверил в себя?       Пак тяжело дышит, выставляя руки перед собой.       — Что ты несёшь? Сам себя слышишь вообще? Псих!       Ладно. Чонгук действительно неправильным способом добывает информацию.       Он перегибает палку из-за своего безумия, вследствие чего его могут выселить отсюда к херам собачьим.       Чонгук. Остынь.       Ты просто чёртов параноик. Никакого Опиума нет.       — Ненормальный, — цедит Чимин, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Это офигеть как неожиданно. Особенно от Чон Чонгука.       Шея теперь гниёт алым.       

* * *

      …«Можешь прийти ко мне домой на вечеринку. Будет половина университета. Не тускни и сходи развлечься».       Лучше бы Чонгук туда не шёл, честное слово. Но вину как-нибудь нужно было загладить — более того, Чимин сам пригласил, а значит, простил. Другой бы на его месте послал бы далеко и надолго.       …Полумрак в объёмном поместье. Шаг — нарочитый. Элегантный звук каблуков. Запах роскоши. Удивление. Восторг. Грациозный костюм на нём безупречно сидит, подчёркивая всевозможные особенности крепкого телосложения. Пальцы путаются в карманах — достаёт гаджет с минималистичным оформлением и небольшим количеством приложений, но долго не тянет и нажимает на камеру.       Фотографирует. Запечатлевает моменты.       Уголки губ в сухой усмешке приподнимаются. Ощущение, словно Чонгук попал в сон. Голова кружится.       Но это неважно — важно лишь то, почему складывается впечатление, будто бы он — марионетка в театре.       Люди на него странно смотрят, осуждают, унижают, презирают. Словно ждут, когда их клоун начнёт их развлекать — а что, зря платили?       Чонгук теряется, давя щемящее чувство, которое буквально внедряется под кожу — человеческие глаза размножаются под грубым слоем дермы. Противно чавкают, смотрят, в прямом смысле, в глубину — изучают каждый изгиб костей, каждый орган, каждый позвонок.       Таков социум — пихают нос, куда не надо. Но в этот раз, увы, перебрали.       Уже не носы внутри него, а целые шарики, имитирующие шокированные глаза. Чонгук едва дышит, морщась и сглатывая горячую, вязкую слюну, после чего тревожно нащупывает пальцами руки, проводит вдоль и поперёк по плечам, предплечье и кистям — а там округлые, вздутые глобусы, пузыри, сферы… Хлюпают жутко — они уже кровавые, смешавшиеся с сосудами… Господи помилуй этот мрак…       Дамы в пышных платьях проходят мимо Чонгука, кружат его, танцуют вокруг его гниющего тела. Потакают, осуждают, будто бы пытаются этим донести, что он предал самого себя — разве яро не твердил о своей гетеросексуальности? Тогда почему, противореча самому себе, мечтает о губах мужских?       О губах Чимина. Но не совсем Чимина… А того самого очаровательного принца, похожего на него. С розовыми, блестящими губами и волосами. С харизмой. Он соблазнительный, плавный, яркий, но мрачный. Блёклый.       Почему лицо Опиума в ужасный миг слоится под пылью, под паутиной, под тьмой? Размывается, как будто его даже не существовало — неужели сон был так глуп и одновременно порочно жесток?       Кулаки ослабляются. Чонгук выдыхает воздух из лёгких, прикрывает веки, которые подрагивают. Пытается прийти в себя.       Образ аристократичных дам исчезает и заменяется настоящими — неформалами, спортивными, женственными. Все развлекаются, не обращая на Чона внимания. Смеются, пьют, танцуют под неоновым светом.       Заняты всем, но только не Чонгуком.       Ну и дурь… Кажись, и до паранойи недалеко — она в парне уже сжилась, как рана.       Юнги куда-то пропал уже как минут пятнадцать, а Чимин вовсе теряется среди толпы красивых девушек и парней, ведя себя максимально раскрепощённо. Ему весело. Ненормальный. Чонгук косится на Чимина. С ним явно что-то не так — но думать об этом хочется меньше всего. С собой бы разобраться.       Шатким движением Чонгук направляется к барной стойке (откуда она взялась в поместье — непонятно. Возможно, Чимин об этом позаботился, дабы бармен достойно обслужил гостей вечеринки).       — Можно мне пина коладу? — Чонгук не поднимает взгляд, лишь произносит равнодушно, безэмоционально, сугубо по делу. Опирается ладонями о поверхность, скользя юрким языком по шершавым, местами искусанным, от тревоги, губам. Он не заинтересован, витает в мыслях, брови густые и тёмные сводит к переносице, борясь с внутренними демонами.       Столько дум в голове — с ума можно сойти. И самые главные вопросы: что было с человечеством? Кто на это повлиял? Правда ли, что это был тот самый злобный близнец Чимина, или это всего лишь глупый сон безумного? Сия ненормальность — болезнь или же что-то глубже? Почему всё так резко прекратилось? В чём подвох? Какова сущая личность Чимина, и почему он так быстро отошёл от реанимации? Интересно, с чего бы ему так резко поменяться? Может, это не он? Почему у Чимина и Опиума одинаковая внешность? Неужто это был сон? Может, Чонгук болен? Возможно, всё это привиделось? Если нет, то чего люди ведут себя так, словно ничего не случилось? Господи, как же болит голова…       И Чонгука как будто ножом насквозь протыкают. Он поднимает холодный взгляд на очаровательный, до пороков родной голос, и столбенеет. Замирает до ледяного вихря. До невозможности двинуться с места.       Блять, что?       — А вы верите в любовь, господин Чон? — излюбленные уста расплываются в самодовольной улыбке, приковывая к себе внимание. Нет. Чонгук ни в коем случае не поднимет глаза — да и не может, — они окаменели. Его фокус застревает в спирали, и лицезреть ему позволено лишь крепкую, лебединую шею, выразительные ключицы для извращённых очей — может быть, таков Чонгук?       Нет-нет-нет… Он не может сдвинуть глазные яблоки. Коль осмелится — током прошибёт. Чонгук не может. Это его сломает. Кости заставит скручиваться до ломки. В инвалида превратит. В психа. Нет, Чонгук, пожалуйста… Не смей…       Глаза плывут ниже — на этом чёртовом парне шелковистая, почти прозрачная верхняя одежда с пикантным вырезом в области порочной груди с глубоким декольте. Такой фасон подчёркивает и удлиняет его линию шеи, ключицы и зону декольте, создавая элегантный, соблазнительный стиль. Фигура стройная, безупречная… Чонгук знает, кому она принадлежит, просто-напросто не желает признавать подобного.       — Господин Чон, — звучит робко и невинно, — с вами всё хорошо? — изящный палец позволяет себе осесть на подбородке Чонгука, чуть поднимая — раздражительный скрежет зубов слышится даже среди неприятного шума. Но «бармен» переходит грань и опускается ниже — к шее. Горячая кожа встречает его презрением, страхом, зависимостью нездоровой. Скользит по кадыку, который двигается, ведь Чонгук часто из-за волнения сглатывает слюну и быстро дышит. Дышит так, что кислород становится сухим и пустым. — Пожалуйста, скажите мне, каково ваше мнение по поводу любви? — ещё один сантиметр, и они, чёрт побери, поцелуются. Губы аварией встречаются, океанскими волнами, пламенем. Чонгук распахивает слипшиеся веки и в который раз жалеет, хочет гвоздями, вплоть до хлюпов, зрачки свои пробить. До слепоты.       Лишь бы не видеть снова сии затягивающие глаза с кошачьим разрезом. Хитрые. Самодовольные.       Это они. Это они. Они. Они. Они. Нет… Пожалуйста… Только не они… Чонгук из-за них всю жизнь спать не может спокойно.       — Так вы верите? — дурманящая настойчивость. Тошнотворный, заезженный повтор. Пока не получит ответа — не отстанет. Невыносимый.       — Как говорил Есенин, в любовь верят только те, кто ещё не любил. А я любил, осознал всю тоску, горечь… Она так дурна, что я наконец потерял рассудок, — Чонгук, не стесняясь, делится своими чувствами. Дабы чёртов Опиум в конце концов понял, какую боль причиняет ему на постоянной основе. Зачем снова появляется, если исчезнет вновь? Сказал ведь, что они друг другу не подходят… Что им краше разойтись.       Настойчивые пальцы до жжения в груди натирают, от чего из уст вылетает глухой стон. Всё тело поддаётся ласкам, прося нежности побольше. Чонгук глядит глубоко в глаза Опиума — они почему-то больше не выдавленные, как у куклы несчастной, использованной. В них играет азарт. Безумие. Искра. Власть.       Даже мощнее, чем у Чимина. Очи Опиума вовсе не таковы, как в их последнюю встречу: пустые, отчаянные, смиренные в своей гибели. У Опиума как будто новая жизнь в крови играет, новый пыл, силы, страсть.       Неимоверно.       — Значит, ты ожидал от любви больше, какой она есть в самом деле. Знаешь, чувства вовсе не таковы, как в романтизированных книгах, поэмах, кино… В принципе так же, как и жизнь. Люди, кои накладывают на себя руки, слишком многого ожидали от жизни. Не способные смотреть на жизнь с холодной головой, без розовых очков, без воздушных замков — тяжело им будет в повседневности. Явь нужно принимать со всей гнилью, с червями, с мраком и темнотой — тогда она не будет казаться такой несправедливой. Разочаровавшись, больше не хочется очаровываться. Чем меньше ожидаешь — тем сильнее готова твоя душа к поединку. Зачастую мы печалимся от самого фактора, что наши ожидания далеко не такие, какими мы себя представляем. А что такое представление, Чонгук? Может, это фальшь и иллюзия? — Чон слушает так внимательно, что забывает, где находится. Имя собственное вылетает из разума. Гиперфиксация на щебете, на замудрёных словах, от которых…       Чонгук в восторге.       В принципе, парень об этом осведомлён. Подобный разговор он поднимал с Юнги. Но Чонгук не задумывался, что эта тема так же относится к чувствам повыше, как, допустим, любовь. Оказывается, апокалипсис может быть не только внешним, но и внутренним. Удивительно. Однако ничего не имеет значения и факт остаётся фактом — ему больно. Чонгук, что ли, должен питаться саморазрушением, ведь он многого ожидал? Бога ради, и не стал бы привязываться, если бы не этот шлейф…       — Пожалуйста, уйди. Не возвращайся ко мне больше, — цедит Чонгук сквозь зубы. — Ты ведь говорил о том, что любишь меня. Но, знаешь, истинное тепло не превращается в морозный холод, обжигающий мои кости. Ты и так во мне засел толстым слоем пыли, куда глубже, м? Если ты желаешь мне добра — оставь меня в покое, — и Чонгук говорит правду. Себя выбирает только человек, который ценит свою личность, уважает. На саморазрушение пойдёт только тот, кто жить не хочет. Кому жизнь скучна.       Какова ирония: чем дольше мы остаёмся с агрессором, тем сильнее привязываемся. Возвращаясь, мы вновь обжигаемся, и процесс восстановления души растягивается до самой гибели. Но лишь уходя, боль остаётся в наших воспоминаниях, пусть и притупляется, заживает, хотя и болезненно. Главное — она выздоравливает. Эффект острых ощущений постепенно слабеет.       Но Опиум снова подкрепил.       Да, Чонгуку жилось без него пусто. Но, возможно, лучше любить минувшие счастливые картинки перед глазами, чем соглашаться создавать новые — они могут вызвать такое отвращение к прошлому, что плесенью осядут поверх нужды. В принципе, так во многих аспектах жизни. Перечитывая несколько раз любимую книгу, она больше не кажется столь идеальной, как при первом впечатлении. Пересмотрев излюбленный мультфильм из детства, он начинает казаться глупым, и весь тот детский восторг превращается в разочарование.       Так зачем портить образ Опиума, который вдохновением служит — он хотя бы в строках поэм живёт. На кой чёрт доводить до глубокой пустоты музу свою? Или же это хорошо видеть больше минусов, нежели плюсов? Якобы перестанем романтизировать и поддаваться? Но, кажись, этот шлейф ничем не притушить… Даже если окна открыть — не выйдет аромат, навеки живущий в лёгких.       — Наступи на одни и те же грабли, пока не усвоишь урок, — подрагивающие пальцы под конец ласкают любимую кожу вплоть до алых отметин. Голос срывается. Но настроение Опиума не падает — лишь самую малость оглушается. В нём будто бы живёт новая искра, движущая им. Странно. Он таит какой-то секрет, который, вероятно, не скажет.       Почему все, чёрт возьми, ведут себя, как будто всё отлично? Что с людьми и нелюдьми не так? Неужели они слепы? Или проблема в самом Чонгуке?       — Я не просил совета! — разгорается Чонгук, отталкивая противно липнущие руки, обвивающие шею его с хваткой змеиной, сдавливающей. Задыхается. — Уйди!       — А как же пина колада? — ухмыляется, демонстративно предлагая коктейль. — Внутри него ром, кокосовое молоко, лёд, и… — переключается на тихий смех, — ананасовый сок, — на этом моменте делает особый акцент, вскинув красивую бровь. Уголки губ в привычности вздёрнуты в гадкой усмешке. Опиум словно намекает — точнее, так и делает. Ненормальный.       Чонгук с забывчивым и якобы равнодушным лицом произносит «а», ведь забыл, а потом грубо хватает напиток, чуть не разлив его. Опиум же шокированным взглядом следит за ним, слегка шипит, ведь этот гадёныш испачкал его любимую одежду, но не злится долго.       — Не буду я с тобой трахаться, даже не мечтай. Свои отсылки в задницу засунь, она такое любит, — договаривает и грубит сиплым голосом Чонгук, делая глотки ледяного напитка, вследствие чего хладные капли скатываются по шее, внимание привлекая, а затем облизывается, на секунду стреляя глазами в Опиума.       — Бога ради, — закатывает глаза, устраиваясь поближе, из-за чего Чонгук рефлекторно отодвигается от него, устремляясь глазами в молодёжь из его университета. Многие поменялись, сменили стиль, гаджеты, стрижки и цвет волос. Порой некоторых трудно вспомнить, но коктейль чуть расслабляет мозг, и от этого излишне напрягаться неохота.       Они молчат. Чонгука раздражает, что Опиум не уходит. Просто затыкается и тоже что-то пьёт. Чонгуку не хочется этого признавать, но в реальности он ещё красивее: фиолетовый блеск на глазах при моргании останавливается в районе красивых ключиц, куда немало раз целовал Чонгук жаркими ночами, при воспоминании которых становится жарче и теснее в костюме. Также мерцание неоновое приземляются на щёку, но у Опиума их больше нет — постепенно появляются скулы. Этот фактор не отменяет его привлекательности.       Чонгук, не думай о нём. Чонгук, завались. Чонгук, ты ведь ранее говорил о том, что не поддашься… Не противоречь себе.       И обещания трещат, как стекло.       …Рука скользит вдоль пояса Чонгука. Он чувствует горячее дыхание на ушко, опаляющее своим пламенем. Ощущает требовательный чмок на плече, демонический взгляд и улыбку.       Чёртову улыбку, которая постоянно унижает Чона. Из-за неё Чонгук не может управлять собой, что ущемляет парня до глубины души.       Одни элегантные мужские каблуки раздавливают самообладание и контроль, превращая его в ничто.       Чонгук хочет заскулить, потому что Опиум, якобы невесомо, но дразняще проезжается умелыми пальцами по его ширинке, разжигая до судорог и невыносимого желания. Чонгук не позволяет себе ни с кем спать, поэтому степень высокой нужды в разрядке не позволяет взвешивать все морали и принципы, толкая несчастного паренька в пучину бездны.       Хочется ещё. Чонгук по внешним факторам каменный и невозмутимый, но кому он пытается солгать, если пульс его поднялся до ста двадцати так точно? Гул звонко отдаётся в ушах, вследствие чего становится ещё более дурно. Хочется ударить по пальцам Опиума, но рука не поднимается. Охота всего его растерзать, однако выше ли Чонгук своих чувств? Абсолютно нет. Он слаб перед ним. Сколько бы ни пытался себе лгать — тщетно.       — Чонгук-и, — сладкий шёпот доводит до исступления, как соблазн змеи. Парень ощущает себя загипнотизированным желанием и страстью. Может, к чёрту всё?       — Хочешь со мной потанцевать, м-м? — и, не дожидаясь ответа, выводит Чонгука на танцпол, ведь в глазах его читается согласие. Словно потерял дар речи.       Опиум хочет самому себе врезать. Но что ему ещё делать? Он что-то неизвестное испортил в кабинете Идола, Аварис и Авон куда-то делись — да и, если честно, вовсе неохота с ними сталкиваться по конкретным причинам. Опиум остался один среди мрачных существ, кои без власти самообладание потеряли, творя очередной карт-бланш. И он не то чтобы боится — вовсе нет, но на данный момент жизненно необходимо присутствие любимого Чонгука. С ним не страшно. Он отвлекает. Да, может быть, это весьма эгоистично со стороны Опиума, однако поделать ничего не может.       Чонгук — его безопасность, хоть и мнимая. С ним спокойно и одновременно разрушительно. Опиум своим существованием ранит Чонгука. Но…       Они снова наивные и «маленькие», как раньше. Глупые. Влюблённые.       На фоне играет романтичная песня, под которую спокойно можно танцевать медленный танец. Многие уходят пить, некоторые раскидываются по комнатам, и лишь единицы остаются здесь среди двух парней.       — Я так тебя ненавижу, — смиренно говорит Чонгук, слыша в ответ моментальное:       — Я себя тоже.       И ответить на это невозможно. Лишь отрицать, говорить о его безупречности, но всё это — сплошные противоречия, за которые хочется себя придушить. Горло растерзать. Руки сломать. Своё тело уничтожить, а мозг пустить в мясорубку, дабы он не вводил Чонгука в такие запутанные туннели.       Руки Чонгука настойчиво сжимают пышные бёдра, а губы, как в последний раз, осыпают жаркими поцелуями шею. Лицо его буквально прячется там и вылезать не собирается, потому что тепло и хорошо. Опиум же мягко поглаживает густую копну тёмных волос, лелеет, ласкает, гладит, чешет за ушком, как маленького кота. Слишком сладко. И прилив нежности смешивается с химией, страстью и желанием. Спали они уже много раз, но вот так вот танцевать, любя друг друга, обнимаясь и целуясь, наплевав на всех вокруг — явление первичное.       Чонгук, оказывается, очень тактильный. Мягкий, нежный, податливый настолько, что Опиум усладу ловит неимоверную. Ранее броскими словами окидывал и холодом питал в ледяной воде, а сейчас расплылся, как мороженое под жарким солнцем. Опиум не против облизать.       — Не-на-ви-жу, — тянет Чонгук, поднимая грустный взгляд на Опиума. Ещё немного, и язык себе отрежет, ведь он должен говорить «люблю». Опиум не заслуживает боли, а Чонгук, думается ему — заслужил справедливо. Это он выбрал влюбиться. Сам ждал. Сам докатился.       Поэтому и несёт ответственность за всю свою печаль, за все свои увечья…       Удар берёт на себя.       — А я тебя люблю, — звучит так, что Чонгук в очередной раз желает себе врезать. Поэтому только жмётся ближе, блуждая руками по красивому телу. По его телу. Оставляет в который раз поцелуй на открытой грудной клетке Опиума, едва касаясь горячими губами соска, которая чуть открылась Чонгуку во время танца. Ключицы… Шея… Руки… Бёдра… Мягкая, объёмная задница… Серьги на ухе, которые хочется взять в рот и облизать, дразняще оттягивая мочку ушка. Чёрт. Это невыносимо. И признание в чувствах добивает.       Чонгук не знает, он хочет сейчас быть счастливым парнем, как все в этом доме: с девушкой, возможно, в будущем с женой и детьми, или же несчастным, зависимым и окончательно чокнутым психом, но зато с Опиумом, который по-любому его покинет на мучительные мгновения? Первое кажется чем-то скучным и далёким, но зато стабильным — Чонгуку нудно в бытовухе, поэтому постоянно читает что-то нездоровое, возможно даже фэнтези, ведь сторонник неординарности. И Опиум все его потребности заполняет, хоть и убивает медленно, но верно.       Интересно, сколько ещё осталось Чонгуку до смерти? Никто не знает точный срок собственного исступления, но можно лишь понять, что жизнь одна-единственная и нужно её прожигать так, как велит душа. Главное — никого не слушать, но что, если это самое «никого» — лишь душа Чонгука, пытающаяся его спасти? Однако у него, походу, заблокирован инстинкт самосохранения, раз уж разрешает до одури красивому розоволосому парню себя придушить к чертям собачьим.       …Какой же нереальный. Чонгук прикасается к щеке Опиума, напрочь вымазывая вспотевшие ладони в блеске. Мажет ими по его губам, от чего розовые выразительные, местами кукольные губы нарочито становятся яркими и светящимися. Чонгук их целует. Пульс поднимается до максимума, как и давление. Чонгук сходит с ума. Окончательно. Он терзает. Его потряхивает. Кусает до крови. Зверь внутри него просыпается. А Опиум откровенно, с желанием отвечает, целуясь горячо. Едва дыша. Задыхаясь.       Опиум — сама порочность, и поэтому он выстанывает в поцелуй, от чего он становится куда более глубоким, мокрым и ненормальным. Чонгук прижимает парня к стене вплоть до переломов, ощущая вязкую слизь на языке, смешанную с блёстками — в принципе, вкус никогда не меняется.       Как забавно, что больше всего привязывает флирт и постоянная, интимная связь, ведь происходит сильный скачок дофамина, от которого Чонгук бесповоротно зависим.       Они вдруг оказываются в пустом, тёмном коридоре, откуда льнёт прохладный ветер, колышущий розовые и чёрные волосы обоих парней. Опиум на миг отрывается от напористых губ и приглушённо произносит следующее:       — Знаешь, я недавно задумывался о том, что важнее: плотские утехи или же чистые, невинные чувства. И вдруг понял, что ни одно блаженство не сравнится с искренними и прочными отношениями. Да, излился, а что после? Осквернил своё гнилое тело, утихомирил жажду, но что потом? Пустота. Думы. Сигареты. Ничего. Поэтому цена любви безгранична, в то время когда секс — дешёвые, жалкие купюры, на которые даже противно что-то покупать. Это лишь моё мнение, — и отводит взгляд.       Чонгук же останавливается, застывает около зацелованных уст. Замирает. Он понял, что этим хочет сказать Опиум. Они настолько погрязли в похоти и в жажде, что иные удовольствия отходят на второй план. Опиум, вероятно, хочет, чтобы их взаимоотношения стали глубже, невиннее. Желает, чтобы связь их была прочной, а не держалась в исключенной химии.       А ведь действительно, видит ли Чонгук в Опиуме личность? В основном он обращает постоянно внимание на его облик, не более. Но что, если окунуться глубже? И позволяют ли ему погрузиться с головой в омут? Маловероятно…       Поцелуи — это не про любовь, как и соитие. Можно удовлетворять друг друга, но при этом ничего не чувствовать к человеку. Да, подобное привязывает и влюбляет, однако, к сожалению, в наших реалиях душевная связь мало кому ценна, и поэтому путаются в пучине грязи, флирта и связей на одну ночь. Без обязательств. Потому что это не равно любовь. Не показатель особого внимания и чувств.       Это ни о чём.       Целовать можно даже не лелея чувства, и прикасаться к телу привлекательному не гарантирует любви до гроба.       Молчание. Чонгук молчит. Опиум смотрит.       Их отношения — сплошной диссонанс.       В особенности когда Опиум сам расстёгивает пуговицы на смокинге Чонгука и набрасывается на его горячее, накачанное тело, противореча самому себе, а затем вытаскивает ремень из своих джинсов, плотно обхватывающие его стройные ноги и бёдра.       Глупый. Забыл, что куклой является? Был и будет всегда…       Опиума полностью не раздевают, ведь Чонгука заводит его соблазнительная одежда, в которой его хочется отыметь. У него жажда. Такая, что становится тесно внутри себя. Горячее дыхание около уха и рык. Сзади. Они не смотрят друг другу в глаза. Впервые. В основном процессом всегда управлял сам Опиум, дразня и беря на себя инициативу, но явно не сейчас.       Широкие ладони скользят по мягкой, почти зефирной заднице, которую Чонгук жадно сжимает в ладонях и двигается в нём, слушая сладкие стоны. Опиум неимоверно покорный и, на удивление, тихий. Куда делась его игривость? Почему у Чонгука сейчас складывается ощущение, что он насилует его? Однако желание поскорее достигнуть разрядки преобладает им, заставляя двигаться грубее, напористее и безумнее.       Колени Опиума в очередной раз превращаются в месиво, потому что он опять на них стоит на хладном бетоне — сам туда почему-то полез. Мазохист чёртов. Чонгук же сзади такой горячий. Его руки ласкают повсюду, уделяя особое внимание каждой частичке податливого тела. Повсюду пламя разжигает, везде любит, кусает, целует и зализывает. Опиум так безнадёжен. Его колени подрагивают и болят, но ему нравится, что вязкая слизь истекает с мнимой кровью, напоминая ему о том, что он — никто. И Чонгук это доказывает, когда цепкой хваткой буквально душит его, заставляя прогнуться в спине. Силы теряются окончательно, и вся энергия держится внизу живота.       Но что будет, когда Опиум достигнет пика? О да, пустота… Поэтому он не подмахивает, ведь не хочет быстро получить удовольствие. Он наслаждается процессом. Ловит кайф от каждого внимания Чонгука. Каждому прикосновению, порой даже болезненному, в особенности когда оставляет сочный шлёпок на его замученной ягодице. Всё, что может Опиум — это выстанывать его имя и просить ещё, истекая сладкой вязкой слюной, которую Чонгук обязательно слижет.       Звучит отвратительно и стыдно одновременно. Это неловкий момент, и Опиум не понимает почему, — раньше его не волновало ничего. Но ощущение, как будто за ним наблюдают… Смотрят знакомые глаза. Опиум напрягается, внимательно повсюду оглядывается, от чего Чонгук начинает что-то подозревать, наклоняясь, из-за чего нижний чувствует холодную цепь с кулоном на спине, вероятно, принадлежащей самому Чонгуку. Последний замедляется и, едва дыша, ласково проезжается рукой вдоль тоненькой талии, задевая прозрачную одежду с разрезом. Часы Чонгука на крепком мужском запястье чувствуется на горячей коже, и это доставляет лёгкий дискомфорт Опиуму.       — Что-то не так, сладость? — взволнованно спрашивает Чонгук, невинно моргая. Ему вдруг становится стыдно… Почему похоть настолько взяла верх над его разумом, что он наплевал на чувства того, кто занимает его мысли двадцать четыре часа на сутки? Парень облизывает пересохшие губы и томно выдыхает, а затем стискивает зубы, едва дыша. Ещё чуть-чуть — и он бы кончил, но Чонгук не может сосредоточиться из-за странного поведения Опиума.       Последний под ним обмякший, мягкий и одновременно такой грязный. Скинни джинсы в естественной смазке погрязшие, задница послушно принимает его немалый размер, который весь красный и отшлёпанный тяжёлой ладонью Чонгука. Соблазнительная верхняя одежда приподнята вверх, ведь ненасытный парень периодически заползает, как змея, под тонкий слой ткань, лаская с шипением вставшие соски. Опиум весь в слюне, полностью под властью Чонгука, да и в прямом смысле под ним. Чонгук постоянно целует каждую его косточку, каждый изгиб, иногда массирует широкими ладонями спинку и опускается ниже, но уже губами проезжается вдоль поясницы.       Полностью съеденный Чонгуком. Зацелованный. Принадлежащий ему.       Чонгук даже целует его запястья, когда руки его заводит за спину.       И теперь каждая часть тела горит — нарочито, болезненно, требуя отныне неусыпного внимания своего единственного хозяина.       Идол всегда был резок. Ему лишь бы погрязнее и побыстрее. Да, он не менее ласков, постоянно уделял внимание, но Опиум ни за что ему не простит за ту боль, которую близнец нанёс ему в ту пасмурную ночь после времяпрепровождения с Мортом. Не простит ложь. Никогда.       И почему же складывается ощущение, словно этот же Идол на него смотрит? Господи, это ненормальное чувство, которое заставляет Опиума задыхаться от страха и триггера. Но что Идол здесь забыл?       Быть такого не может…       Голова Чимина наклонена набок, и он смотрит на него из щели. Как чёртов призрак. Демон… Какой же страшный… Он явно не в себе. Это явно Морт — Опиум чувствует. Но почему же взгляд его аналогичен Идолу? Но как только они сталкиваются глазами — Чимин принимает исходное положение, прячась за дверью.       — Нет, походу, всё плохо… — сдавленно отвечает Опиум Чонгуку, понимая, что именно случилось. Да, он соединил Мортиуса и Идола в одно тело. Он подозревал, что это и случилось, но подтверждение теории немаловажный фрагмент.       И что теперь будет? К чему это всё приведёт? Каков итог?       Что, в конце концов, станет с Опиумом?..       

* * *

      Вечер.       Сокджин, закончив свои дела, задумчиво тянется к стопке бумаг, дневников и писем, но в тот миг, как будто специально, ему поступает сообщение, отвлекая.       «Он здесь».       И это долгожданное сообщение отменяет все планы, которые в целом существуют. Все цели и мотивы отпадают, а приоритетом является лишь найти его.       Найти Чимина.       В тот момент когда он покидал Корею, Сокджину сказали о том, что случилось некое землетрясение, которое ввело всех в шок. Однако подобное длилось пятнадцать минут и всё бесследно исчезло. Разумеется, врач испугался, ведь мало того что проблем множество навалилось, а тут ещё такое стряслось.       Не успело всё наладиться, так и катаклизмы вновь настигли.       После землетрясения шёл сильный дождь, буря никак не могла стихнуть. Стая птиц вспорхнула и разлетелась в разные стороны, словно почувствовали угрозу — хотя это так и было.       А затем координаты пациента разъяснились. Он исчез бесследно, из-за чего вычислить даже по номеру телефона было невозможно. Но сейчас, какого-то чёрта, показывает, что Чимин, оказывается, у себя дома в Калифорнии. Судя по словам одного товарища, которого направил Доусон, Пак устроил вечеринку.       Ха-ха-ха… Что за глупости? Серьёзно? Ничего лучше не придумал? Врач его искал так усердно, разбросался полицейскими по городу, и все попытки оказались бессмысленными.       Сокджин тяжело выдыхает, накидывая на себя лёгкую ветровку-накидку. Захватив с собой всё необходимое, он закрывает дверь на замок и, облизывая пересохшие уста, сосредотачивается на девайсе, печатая Элизабет Делани о том, что нужна её помощь. Она всё-таки врач — более того невролог, — и велика вероятность, что её помощь не менее необходима.       «Он буквально не в себе».       Чего и следовало ожидать. Сокджин хмыкает, садясь на руль.       «Так. Стоп. Либо у меня паранойя, либо я что-то перепутал. Чимин же блондин, да? Почему-то мимо меня прошёл он, но уже с розовыми волосами, так ещё и весь помятый. Странно».       Сокджин хмурит тёмные брови, глядя на мобильный телефон, и впадает в двойной ступор. В этом мире творится само недоразумение, и отныне уже нужно к бреду относиться как к истине, потому что в итоге всё таким абсурдным и оказывается. Теперь каждая странность является причиной напрячься.       И Сокджин напрягается.       Но всё же его радует, что Чимин теперь в ловушке. Он — главный рычаг, инструмент, и без него исследование будет бестолковым. Сокджин не позволит больше ему сбежать.       Мужчина ускоряется, но при этом плавно маневрирует. Дорогой автомобиль едет мягко, а приоткрытое окошко одаривает нежным ветром, освежающим лёгкие.       Очаровательное небо не менее кажется прекрасным — Сокджин каждый раз обращает на него внимание.       Закат медленно растекается по небу, будто искусный художник осторожно смешивает краски на своём полотне. Густые мазки алого, персикового и золотого вспыхивают на фоне угасающего дня, наполняя воздух тёплым, прощальным сиянием. Облака, словно лёгкие кистевые мазки, плывут над горизонтом — одни тонкие, полупрозрачные, другие пушистые, пропитанные закатным светом, будто пропускающие сквозь себя дыхание солнца.       Ветер едва касается их, медленно раздвигает, создаёт новые узоры, как если бы само небо рассказывало тихую, бесконечную историю. Где-то в вышине, среди пурпурных и оранжевых оттенков, проблёскивают первые звёзды — робкие искры, появляющиеся в этом пограничном мгновении между днём и ночью. Мир вокруг замедляется, замирает, словно заворожённый этой картиной, впитывая в себя последние отблески уходящего солнца.       Хоть что-то отвлекает от предстоящего тяжёлого вечера.       

* * *

      Юнги спокойно поднимается на второй этаж, тотально игнорируя шум на фоне. Он «немного» пьян, расслаблен, вследствие чего думать вовсе неохота. Хочется завалиться куда-то спать — неважно в какое место, хоть на пол. Мебель перед глазами расплывается, и из-за этого он гадко усмехается, не соображая толком. Найти свободную комнату не так уж и легко. Их много, но толку — ноль.       Поместье, на самом деле, мрачное: множество картин, которые, по ощущениям, в душу заглядывают. Потолки высокие, сувениры практически на каждом шагу. И как только Мин пытается обустроиться, желательно до утра, в так называемых «покоях», его вдруг хватают за шиворот, с силой притягивая в темноту.       Юнги быстро моргает, борется с подступающей тахикардией и фокусируется, но получается, если честно, такое себе. Ноги, обтянутые рваными джинсами, становятся ватными, непослушными — слабеют и дрожат.       Мин словно смотрит в зеркало, но это не ложь, а правда. Реальность.       До него доходит, кто здесь скрывается.       — О, Агуст Ди, здорова. Давно не виделись, — одними губами шепчет Юнги, едва осознавая весь абсурд.       Агуст Ди же раздражённо шипит, крепко сдавливает шею Юнги, тёмными омутами затягивая жертву в пучину. Их дыхания смешиваются.       Какого чёрта Юнги вечно оказывается таким бесполезным сотрудником? Он никак не прогрессирует, а лишь пользуется силой в своих бестолковых целях. То его едят, то Мин сам над кем-то издевается. Но всё это не нужно.       Агуст Ди так заморился его искать, что этого паршивца хочется убить.       Да и вина самого Агуста так же присутствует — он не запланировал свой поединок с Идолом. Обидно признавать, но мужчина сам облажался, ведь не знает, каким образом можно использовать близнеца, дабы стать выше, нежели просто астральное существо.       Но он чётко следил сквозь стены за поведением Чимина. Смотрел в его дурные глаза и видел в них силу.       А также тот розововолосый парень, танцующий с «другом» Юнги. Чонгук вроде как его нарекать.       Все смущают мужчину в этом доме, вызывая невыносимую злобу, из-за которой зубы превращаются в пыль от того, как Агуст их сжимает.       — Здорова? Ты серьёзно сейчас, бестолочь?! Иди и сделай что-то с тем Чимином! Натвори что-нибудь, ублюдок! Да хоть плоть ещё одного близнеца принеси… Как его там… — рычит Агуст, но на миг забывается, морщится, пытаясь имя вспомнить.       А у Юнги не менее язык завязывается, и он, громко смеясь, отвечает:       — Опиум? Ого… Он чё, внатуре здесь? Думалось мне, что он витает онли в царстве Морфея. Кстати, это краш Чонгука, — его лик сейчас так бесит, что Агуст оставляет жгучую пощёчину, от которой начинает гореть белоснежная кожа. Ну хоть на секунду противное, самодовольное лицо отрезвляется. И вдруг настрой Юнги пугающе меняется, из-под полуоткрытых век не менее тёмными глазами заглядывает вглубь.       В этот момент Агуст осознаёт тот факт, что он нихера не знает Юнги. У Идола прочная связь с Мортом сформированная, привязанность, связанность. А что у него со своим близнецом? Абсолютно ничего. Коллеги. Отношения: приказ-команда-сделай-так-иначе-тебе-крышка. Зачем Юнги подчиняться, если по факту ничего не получит? Он не столь глуп, как Морт — ему, кроме любви, ни черта не нужно. Готов ложиться под каблук, шею подставляет. А Что Юнги?..       — Да, именно Опиум. Не нравится он мне. Есть в нём кое-что… Не пойму что.       — Третий близнец? О, какая жалость… А нас два.       — Ты играться со мной решил? Не катит, бро. Если ты сглупишь, то заплатишь за это, — предупреждающий тон. В глазах Агуста пламенная агрессия и далеко недоброжелательные намерения. Он почти шипит от злобы. — Ты что-то задумал. Я ощущаю твои сопротивления. Юнги, не точи клыки в сторонке, — намекает на то, что Мин может использовать силу против него, лишив самой главной цели, ради которой Агуст сейчас разрывается. А ведь он может. Может напакостить. Не поддаться. Разрушить все планы.       Юнги же, дабы не вызвать лишних подозрений, взгляд отводит, будто его словили с поличным. В пространстве становится душно. Он едва дышит, морщась, ведь щека всё ещё горит от нечеловеческой силы.       — Я всё сделаю. Я приведу тебе их, — твёрдо заявляет Мин, ощущая безнадёжность.       Да кто он такой перед Высшим?       А возможно, кто-то. Может быть, до невозможности важный фрагмент, и просто об этом не догадывается. Или же уже давно понял.       Агуст этого боится больше всего.       

* * *

      Под обликом жертвы всегда может скрываться абьюзер.       Всё как в тумане.       Слишком много событий.       Соображать не получается.       Слышится лишь от Опиума «у меня душа болит, Чонгук».       Глаза его стеклянные, наполненные слезами. В них боль. Опиум прижимает тёплые ладони Чонгука к своей груди, не желая отпускать, а надо.       Чонгуку в этот момент кажется, что он сходит с ума.       Его безжалостно разрезают, как бумагу ножницами, болезненно и невыносимо больно. У него крыша едет. Он задыхается. Держит крепко мягкие руки, теплом их одаривая.       Пожалуйста, нет…       И мимо них пробегает Чимин — быстро, с максимальной скоростью, словно призрак. Привлекает к себе внимание, от чего все переглядываются между собой. Тот быстро удаляется в толпе. Опиум напрягается, не зная, куда себя деть. Это же ужас какой-то. Что делать в этой ситуации, чёрт возьми?       — Пожалуйста, Чонгук, оставайся здесь и никуда не уходи. Там опасно, — громко произносит Опиум, ладонями обхватив щёки Чонгука. Губы его дрожат. Хочется обнять, но…       А за ним несётся Юнги…       …Папарацци заполняют пространство, не давая сделать ни шага назад, ни вперёд. Вокруг темнота, и лишь журналисты освещают своими фотоаппаратами и видеокамерами. Сокджин морщится вместе с Элизабет, ладонью прикрывают лицо и пытаются добраться до поместья, который мрачно окутан деревьями и мёртвыми тёмными облаками.       — Господин Доусон, прошу, скажите, что с Пак Чимином? — микрофон раздражающе подставляют, от чего Сокджин злобно стискивает зубы, закатывая глаза.       — Господин Доусон, почему вы приехали конкретно сюда?       — Господин Доусон, а это правда, что Чимин связан с антиутопией?       Эти слова заставляют усмехнуться.       Пак одним своим существованием стал популярным и самым обсуждаемым человеком, особенно когда слухи о покойном Чимине распространились. До всех дошло, что умершая знаменитость в двадцать первом веке, оказывается, блуждает среди живых, оставаясь всю жизнь в тени. В это трудно поверить.       — Сокджин Доусон, Пак Чимин воскрес? Автор «Омута» жив? Переродился? Но как это возможно?       И Чимин сам виноват в том, что сейчас самый обсуждаемый человек. Да, скрывать вечно эту информацию невозможно, но он хотя бы мог не упоминать о запыленной книге «Омут», тем самым поднимая всех на уши.       Социум кишит, ведь половина истории книги сбылась, и люди боятся, что продолжение будет куда более гиблым для человечества.       Сокджин же игнорирует все вопросы, уже плюёт на мораль и толкает всех, помогая тем самым Делани. Быстрыми шагами добираются до дома, и дверь благо оказывается открытой.       «Следи за ним».       «Он куда-то убежал».       «Чёрт».       Сокджин от этого сообщения ассистента злится в первую очередь на Чимина. Словно почувствовал его присутствие и решил сыграть в кошки-мышки. Но нет, Доусон этим вечером поставит точку над его шалостями. Этот непоседа уже вывел из себя окончательно.       — Итак, — движения Сокджина дерганные, и в них чувствуется тревога. Видно, что поймать пациента — его наивысшая цель. Ну, на самом деле это логично, потому что просто отпустить его разгульничать в момент, когда он квинтэссенция всего, что происходит в мире — предпочтение несмышленого. У Доусона уже столько информации касаемо Пака, и для остальных исследований нужен он. Исключительно. Долбаный. Пак. Чимин. — Разделяемся. Ты направо, я налево. Если что, звони, пиши — неважно, — строго проговаривает Сокджин, окидывая отдалённым взглядом всех студентов, которые благо не замечают новых гостей.       — Да, обязательно. Если поймаю Чимина, то обязательно сообщу, — отвечает Элизабет с гулким адреналином в крови.       По дороге Сокджин ей обо всём поведал, от чего она не менее удивлена. Девушка вдруг напоследок мягко обнимает крепкого мужчину, а тот отвечает на объятия, словно они последние. Странное предчувствие. Вроде как Делани не важный человек в его жизни, но сердце сжимается в болезненных тисках.       — Береги себя, Элизабет, — громко шепчет Сокджин и заглядывает в её голубые глаза.       — И ты, — она мягко улыбается, а после с робким взглядом отстраняется, удаляясь в толпе.       Сокджину же кажется, что он отпустил её навстречу смерти.       Возьми себя в руки.       …Балаклава натягивается на лицо. Чимин усмехается и с демоническим взглядом прячется за стеной, едва дыша. Юнги потерялся. Глупый. Думает, поймает его? Да никогда в жизни. Крепкие мужские пальцы сжимают оружие, ничего, кроме своего гулкого сердцебиения, не слыша.       Какие же люди в реальном мире глупые. Идол максимально отвык от того, как правильно себя вести в социуме — к сожалению, у него нет власти здесь и подчинить человека ему не под силу — он не Бог.       Нужно беречь тело Чимина, потому что если с ним что-то случится — Идолу конец. Все его старания пойдут коту под хвост, и он обречён будет навсегда. Идол никогда без Чимина, точнее, Морта, не достигнет желанной силы, которая постоянно накачивается в венах его, мощью обдавая.       Юнги со своим Агустом, который так же здесь блуждает нарочито, не посмеют повредить его покойное тело. Не убьют. Не подчинят. Ни-ко-гда. Пусть локти кусают, грызут, давятся ими, кровью плачут, но не достигнут желанной цели — они ничтожны, низки, незапланированные, жалкие, смешные до боли в животе.       Стоять на пути Идола равносильно взрыву.       Шаги. Они отдалённые. Чимин, слыша их, убегает прочь — поднимается по ступенькам в пыльной темноте, которая противно застилает глаза. Чёрт, он не может сориентироваться в своём же доме — и это понятно, потому что половина сознания ему больше не принадлежит.       Мортиус чувствует опасность, ведь складывается ощущение, будто он сам себя загнал в ловушку. Но близнец ведь защитит, верно? Он всегда оберегал, хоть и сам был куда более сильной опасностью. Аментий превращал Морта в морального инвалида, и при этом другим не позволял наносить боль своей жалкой, триггерной, но корыстной второй версии.       Человек не человек без внутреннего баланса.       Мир не мир без добра и зла.       Аналогично с ними.       Без хорошего не будет плохого, а без плохого не будет хорошего. Грешные души попадают в ад, а чистые — в рай. Те, кого убили — становятся автоматически жертвами, и им светит мир прекрасный, покой и цветы, в то время когда агрессор автоматически превращается в пищу для мира демонов.       Безумный взгляд. Страх. Слюна, застрявшая в горле.       — Чимин-и, я рядом. Я тебя вижу. Не прячься, я тебя почти словил, — насмешливый голос Юнги эхом въедается ядом по стенам. Походка его спокойная, а на губах — усмешка. Блядская усмешка. Победная. Стволом играется, жонглирует им, и языком проезжается языком по точёным устам. — Кот обязательно поймает свою добычу, тебе бессмысленно прятаться.       Юнги прислушивается к каждому шороху и движению. К каждой тени. Внутри него невыносимая жажда и страсть, желание получить то, что так болезненно просит сердце. Он начинает громко смеяться, так безумно, нарочито, ненормально, что сам пугается себя. Почему ему кажется, что он выше глупого Агуста Ди? Словно Мин Юнги куда хуже этого кретина.       Разумеется, он под прицелом и присмотром, но это вовсе ничего не означает — шанс есть всегда. Попытка переиграть и уничтожить, втихаря наперекор пойти и воспользоваться силами так, как велено душе. Получить то, от чего Агуст Ди облизывается голодным зверем и в слюнях путается, задыхаясь. Ну а почему нет? Без Юнги этот план не осуществится, поэтому Агусту бессмысленно лишать своего близнеца жизни. Это не выгодно.       В целом, Чимин устроил вечеринку для того, чтобы кого-то лишить жизни. Убить. Доказать, что он не тихоня — а что они сделают с ним? Посадят в тюрьму? А есть ли смысл? С каждым днём Пак забивается титанической силой, поэтому он собственными руками раздвинет решётки. Отправят в психушку? Идолу плевать, ведь он и там развлечёт Морта, устроит ему любовь, заставит вновь мечтать и строить воздушные замки. Им будет очень хорошо вместе. А потом… Сила наберётся до такой степени, что Идол сможет.       Сможет абсолютно всё и мир себе подчинит.       А Мортиус в очередной раз понимает, что с ним постоянно игрались — в голове звучит голос Идола, его насмешки, издевательства, лихие думы, планы скверные. И это заставляет Чимина остановиться. Идол сдвинуться не может, шипит от невозможности управлять телом. Чёрт, нужно было умолчать о своих гадких желаниях, потому что бездействие сейчас меньше всего необходимо. Вот идиот.       Чимин падает на колени перед каким-то панорамным окном, за которым скрывается луна. Он вспоминает, как рисовал на холсте под лунным светом лик излюбленный, а тот спустя долгие «века» имел честь навестить его. Перед глазами их знакомство. Пурпурные облака и слова «небо, неужели ты лишил меня мучительного одиночества?» А затем их первая ночь. Цепкая хватка на шее. Прикосновения. Утро. Самодовольный близнец. Поцелуй. Потеря рассудка. Блины с ягодами. Восторг. Имена. Цветочное поле.       И сплошное эмоциональное насилие.       Чимин сдавленно корчится, пальцами сжимая ковёр. Припечатывается к полу и горько плачет, потому что больно. Невыносимо. Ведь не всем созависимым хочется знать о том, что любовь была лживой. Неохота слышать подтверждение от самого агрессора.       Чимин рыдает уродливо — так, что даже монстры и призраки испугаются. Хотя куда мелочиться? Даже сам Дьявол. И вот он поднимается на дрожащих ногах, соплями пропитавший балаклаву, стягивает с лица и рукавами вытирает ледяные, фальшивые слёзы. Он слышит, как дверь в комнате открывается — вероятно, Юнги вычислил. Плевать абсолютно.       Если Аментий причинил Морту боль, то он готов отомстить ему своей же смертью. Пусть Мин делает с ним всё, что только прикажет извращённый разум. Как раньше. Пусть убьёт, а затем трахнет труп. Вскроет. Да хоть съест — лишь бы червей высвободил внутри него. Самого главного внутреннего врага — Ида — вытащил. Отделил их тела. Сжёг. Отдал диким, разгневанным и клыкастым псам. Может, тогда избавится от своих болезненных чувств, от зависимости, от озабоченной мании, от желания слиться с Аментием до устрашающей субстанции — в принципе, они и так.       Чимин изнасилован и осквернён чужими глазами.       Чимин устал.       Он хочет, чтобы с него кожу сдёрнули, лишь бы Безумие отделено было от дермы. От души. От плоти. От разума.       Пак Чимин не оглядывается. Он слышит за спиной громкое дыхание. Чует страх — нет, Юнги, прошу, не смей сдаваться. Чимин возлагает надежды на гниющую смерть, ведь, возможно, ему конкретно после этого станет легче. Но что-то заставляет Пака, не поворачиваясь назад, не глядя жертве в глаза, с холодным взглядом нажать на спусковой крючок.       И он выстреливает. Громко. Гулко. Вплоть до того, что его начинает трясти от шока, потряхивать. Оружие падает на пол, а чёрствая слюна застревает глубоко в горле, поднимая ввысь — до глаз. И он тонет в слезах.       «Я ведь говорил, что мы сегодня повеселимся. Морт-и умничка или же грешник? Морт-и убил человека. Твоя первая победа».       Чимин поворачивается и истошно кричит, ощущая дрожь во внутренностях. Губы его кривятся и шепчут: «Быть такого не может. Нет-нет-нет». Кровь алая пачкает его белые кроссовки, топя его душу в мире грехов. И Пак в какой-то степени начинает понимать, что некоторые убийцы не виноваты в связи с тем, что их разум неконтролируем. В принципе, как и его, но подобное Чимина не оправдывает. Факт остаётся фактом — он второй раз убил. Сначала в старших классах, а затем сейчас.       Самоненависть душит его, заставляя прогнуться от невыносимой боли. Чимин душит себя, пытаясь так же покончить со своей жизнью — но без толку. Ему дурно до адской боли. Он сейчас выблюет свои внутренности от безудержного вопля.       Потому что он убил далеко не Юнги.