Лесные утехи

      Запах сладкий и чужой.       Не такой, как в материнской роще — более затхлый. Но и в трухлявой от скверны чаще, где уже семь лет жил Юрса, так свежо и очаровательно не пахло никогда.       Юрса приметил его еще с момента появления среди высоких сосен и грязных ручейков, сплошь усыпанных кувшинками и лозами. Чужак опасливо ходил на двух едва подгибавшихся ножках, спотыкался почти о каждый корешок и сквозь пелену летнего тумана казался чумным оленёнком с набухшими от хвори узелками на рогах.       Звуки, что он издавал, складывались в странные слова, но Юрса узнавал только клочки этих фраз. Возможно, маленький олешек кричал чьи-то имена.       Юрса не знал таких имен. Они тоже чужие. Но других чужих Юрса пока не замечал.       В целом, можно было сделать вывод, что в его чаще, возможно, заплутал еще один незадачливый грибник, отбившийся от своего сопровождения. Только этому повезло чуть больше остальных: он вкусно пах и явно нравился Юрсе своей походкой, плавностью и схожестью с маленьким олешком.       А если Юрсе что-то нравилось, он не позволял этому сломаться просто так, сразу.       Крадучись все ближе и ближе, Юрса выхватывал из киселя-тумана все больше деталей образа «оленёнка»: рожки-веточки, клочковатые волосы, одёжа в несколько мешков и плавные черты мягенького на ощупь, но изможденного лица. Это все, что он мог рассмотреть, оставаясь относительно незамеченным: хруст веток под его ногами начинал привлекать внимание. Олешек то и дело оглядывался, метая пронзительный взгляд точно в его сторону.       Внимательный, однако, грибник, хотя маленький совсем, будто и правда детёныш.       С нижней губы Юрсы, щекоча, скатилась вязкая капля слюны. Она упала точно на листья под его обросшими густым волосом руками; шлепнулась, словно первая капля дождя, и развеяла глухую тишину легким эхом. Чужак-олешек снова обернулся, на этот раз глядя точно в брешь между густыми шипастыми кустарниками; туда, где посреди осквернённых истекающих гнилью саженцев прятался Юрса. Он сразу понял, что чужак больше не отвернется: теперь-то он уверен, что именно в этих кустах кто-то сидит, так что и медлить нечего.       Согнутые на корточках напряженные ноги тут же распрямились, подтолкнув тело; руки выбросились вперед, дабы на секунду опереться о рыхлую почву, сместить центр тяжести и толкнуть тело еще дальше; в груди засел утробный рык, громкость которого нарастала с каждой секундой.       Он оказался рядом с чужаком в три прыжка. На четвертый маленький путник с веточками на голове уже лежал на земле, сбитый с тропы и поваленный на жухлую полянку поеденного жуками и черной вязкой скверной четырехлистного клевера. Когда у Юрсы, наконец, появилась возможность разглядеть чужака получше, он не смог ей воспользоваться: манящий кисло-сладкий аромат трав, мазей и чужого леса вскружили ему голову. Среди них витал еще один запах — такой, какой Юрса не мог объяснить, но всегда узнавал. Запах наивности и беспомощности, запах маленькой дичи, которую Юрса предпочитал загонять по всей чаще до сипения и затем перегрызать глотку, превращая в свой ужин.       Сейчас загонять и перегрызать глотку не хотелось, хотя губы и язык его уже остервенело ощупывали странные уши с двумя кончиками и тонкую бледную шею. Эти запахи напоминали ему кое-что еще, что он забыл несколько лет назад. Медовый ручеёк и золотой саженец, но как если бы они законсервировались и полежали где-то в его чаще. Несвежие, но сохранившие свой вкус.       Как только Юрса это понял, он обескураженно отпрянул, грубо прибив чужака руками к земле. Ему вдруг подумалось, что сейчас этот олешек обуглится и рассыпется прямо у него в руках, как-то было с веткой золотого саженца; но мальчик смотрел на него так же обескураженно и в смущении тянул руки, чтобы привлечь обратно. Его бледное лицо походило на дикое яблочко, и Юрса тут же укусил незнакомца за щеку, услышав в ответ шипение и стон, в котором звучала не только боль. Он укусил еще раз, и юное тельце под ним задорно захохотало.       Без зазрения совести Юрса грубо потянул за ветку на голове странного олешка, и тут же захлебнувшийся хохот сменился жалобным скулением. Скулил чужак тем громче, чем сильнее Юрса тянул на себя крепкую ветку с нераскрывшимися почками; и вместе с тем он льнул ближе всем своим телом, обернутым в странные, похожие на мешки, тряпки. Эти тряпки неприятно терлись о влажную из-за налипшей росы кожу, отчего Юрса недовольно фыркнул, отпустил ветку на голове и принялся разматывать маленького незнакомца, так необычно напоминающего ему что-то, что когда-то давно сделало его счастливым и пропало навсегда.       Почему-то он старался быть аккуратным, и слой за слоем вынюхивал правильный способ снять, развернуть, убрать. Малютка тоже помогал ему, водил тонкими ручками к месту, где нужно потянуть, а где — вывернуть. Иногда из-за излишней непонятливости Юрсы ему приходилось тянуть за бороду, но тот не был против, послушно следуя подсказкам маленькой веточки-капусты. Поверх одного из слоев мешковатой одежды Юрса заметил бусы из сушеных грибов и жуков. Он покривился, попробовав на зуб — грибы уж слишком старые, резиновые совсем, да и не то, чтобы съедобные. А жуки… Съедобны ли сушеные жуки? В них же ни мяса, ни сока — одна шелуха. Чтобы заместить неприятные ощущения от грибов с жуками, Юрса самозабвенно продолжил вылизывать скулы, челюсть и шею мальчишки, все не веря, что незнакомец не исчез и не рассыпался углём и сажей, и что радостно этому незнакомцу от того, как Юрса на него напал.       Никогда с ним подобного не случалось, и в тот самый момент он решил, что не пустит этого мальчика никуда, оставит себе, утащит в берлогу и сделает своим.       Ко второй части этого решения Юрса приступил здесь и сейчас: стоило распустить подвязки штанов и вывернуть рубаху, стянув ее через шею, он потратил несколько мгновений на то, чтобы обустроить из всех этих слоев ткани хоть какую-то лежанку. Нетерпение мешало не только дышать: подол кожаной юбки растягивался и бугрился из-за желания взять чужака, натянуть на себя, увидеть, как на его лице расцветает боль, смешанная с экстазом… В том, что малышу понравится, Юрса уже не сомневался — не зря же он так тесно жался, потираясь своей голой безволосой грудью о его, мохнатую, стараясь цепляться сосками за что-нибудь шершавое и постанывая от этого на одной ноте, точно собачонка.       Язык, губы и зубы скользнули по молодому только-только поспевшему тельцу. Юрса царапал кожу зубами, зализывал затем языком и всасывал губами самые мягкие части чужого худосочного тела. Он вылизывал его полностью, не желая пропустить ни одного участка. Местами он оставлял метки, на которые маленький чужак отзывался болезненными вскриками, хотя цепкие пальчики прижимали голову Юрсы как можно ближе к месту укуса. Самыми нежными оказались местечки на тазу, там, где выпирали косточки: стоило Юрсе их укусить, мальчишка завился, подобно ужу, и начал не то всхлипывать, не то хохотать.       Юрса проходился всей площадью языка по блеклой, почти полупрозрачной коже, щекотался его кончиком на сгибах и под коленками. Он оборачивал, словно тряпочкой, небольшой, но уже твердый кончик мальчишки, особое внимание уделяя влажной от вязкой естественной смазки потемневшей головке.       Незнакомец протестующе заерзал, когда Юрса снова отпрянул и рвано завел руку за спину, где среди пучков грибов, трав и костяных крючков нащупал две небольших баночки: побольше и поменьше; с мёдом и рыбьим жиром. Сперва он окунул три пальца в баночку с мёдом, зачерпнул немного и столь же рвано вытащил кисть, опрокидывая забранный мед на тело чужака. Он размазывал густую смесь по тем местам, что кровоточили от укуса больше остальных; затем слизал сладость с пальцев и принялся делать то же самое с мёдом, оставшимся на теле мальчишки. Тот непривычно притих, будто все происходившее было для него в новинку. Лишь иногда, в моменты, когда открытых ранок касались твердые кристаллики медового сахара, из маленького рта сыпались кряхтения и всхлипы.       Пока рот Юрсы занимался остатками мёда на теле юноши, начисто вылизанные пальцы уже размешивали рыбий жир, стараясь набрать не больше необходимого. Признаться, Юрса не любил этот запах, да и вкус тоже, но вещь полезная и не раз пригождалась ему в повседневной жизни. Сейчас рыбий жир был необходим, как никогда. Сладкий мальчишка с веточками на голове не заслуживал того, чтобы быть проткнутым на сухую.       Если, разумеется, Юрса собирался оставить его себе. А он собирался, уже воображая, как обернет его в шкуры и не позволит выйти за пределы спального участка берлоги, дабы олешек оставался в полной безопасности, ведь по одну сторону — оскверненный недружелюбный лес, по другую — дорожка в неблагой двор фейских земель.       Юрса еще зализывал медовые кровоточащие укусы, когда его смазанный палец протиснулся сквозь бархатные мягкие ягодицы и резко пихнулся настолько глубоко, насколько мог. Мальчишка пискнул, но сразу затих, продолжая ластиться и прилегать ближе, будто жухлый осенний лист к сырой от дождя коже. Юрса не сопротивлялся: напротив, ему было приятно, что посреди влажной прохладной клеверной поляны к нему изо всех своих силёнок жалось тепленькое юное тельце, в котором так и кипело взаимное желание.        — Дай, — заговорил юноша на знакомом языке.       Немало удивившись, Юрса даже замер, но быстро ожил, стоило промозглым от сырости пальцам спуститься к натянутой, точно палатка, кожаной юбке. Юрса не был уверен, что мальчишка готов; но разве не ему должно быть виднее? Потому он вынул пальцы, другой рукой приподнимая юбку, и смазал жиром свой мясистый конец, обтер руки о росистый клевер и крепко, до синяков, сжал узкие бедра веткорогого олешка, так вогнав на пол длины, что тот даже всхлипнул бесшумно, словно голос пропал.       Только через десяток секунд, когда Юрса забивал во второй раз, у мальчугана прорезался высокий и звонкий крик, спугнувший чумных басовитых воронов с макушек засиженных ими покосившихся сосен. Следующий вскрик звучал чуть тише, но безжалостное эхо разносило его куда-то меж стволов, возвращая затем обратно. Среди этих несвойственных лесу, но приятных уху звуков Юрсе хотелось рычать. По-звериному, как получалось у него с самого Причастия Луны.       Брал мальчонку он так же по-звериному, но уже не из-за ритуала обращения в ликантропа: просто, выросши в лесу, умел Юрса только так и никак иначе. Быстро, ритмично, сбивчиво, самозабвенно. Как бы не хотелось ему заботиться о мелочи с торчащими из волос веточками, так напоминающими об оскверненном Юрсой священном месте, стоило ему прочувствовать узость горячей влажной плоти, думать о чем-либо, кроме ноющих яиц и корне своем, голова напрочь отказывалась. Не привык он к той заботе, которую хотел бы для этого чудного незнакомца.       Но у них еще будет время. И познакомиться, и притереться друг к дружке.       Беленькие ручки хватались за спутанные густые кудри Юрсы, иной раз не желая выпутываться аккуратно, из-за чего драли космы и заплетались еще сильнее. Юрсе было больно от этого, и рычал он еще сильнее, но двигался внутри тощего тельца только быстрее, будто бы боль подначивала его.       Многие феи, которых знал Юрса, рассуждали о «продлении блаженства», «бесконечном удовольствии» и прочей фейской ерунде. Ему это было чуждо. С самой первой своей утехи он не сдерживался и не заботился о том, как бы подольше помучаться этой сладкой истомой; Юрса брал быстро и сразу, после чего уходил своей дорогой. Сейчас он тоже брал быстро и сразу, но уходить не намеревался. Стоило лишь почуять желание излиться, Юрса засадил как можно глубже и, едва не порвав паренька, кончил так глубоко, как только мог. Губы его тут же потянулись к причудливому ушку с двумя кончиками: почти как фейское, только как будто бы вырезали из него кусочек, сделав из одного острого уголка целых два. Полизывал и посасывал Юрса оба этих уголка, не вынимая конца и упиваясь тем, как мальчонка прятался под ним, словно грелся.       Юрсе к сырой прохладе своей чащи не привыкать, но готов ли был к ней этот хрупкий оленёнок?        — Замёрз? — неуверенно спросил Юрса.       Он и правда уже забыл, что такое забота. Спрашивать, что-то делать, беспокоиться, да не о себе-единственном, а о ком-то другом. Юноша рвано кивнул. Юрса опустил обратно задранную к поясу юбку и положил ладонь на поясницу повисшего на нем мальчишки. Он осторожно ощупал все слои мешковины — сырые и холодные. В таких идти до берлоги — пуще прежнего замерзнешь. И решил тогда Юрса, что надо бы мальчонка сразу напугать, чем ждать, когда луна свой глаз полностью раскроет.        — Сейчас, погоди, — он посадил веткорогого на отсыревшую подстилку и отошел ровно на полшага от дрожащего тощего тельца.       Затем выгнулся, ссутулившись, и вдохнул воздух поглубже, вспоминая, как ему это удавалось — дать немножко воли подселенному матерью внутреннему зверю. В этот раз чувствовалось странно: он старался не смотреть на олешка, пока ноги, руки и тело его покрывались густой медвежьей шерстью, морда деформировалась, а уши словно уезжали с боков на самую макушку. Юрса позволил себе обернуться к мальчонке только когда прекратились шевеления в его теле. Каково же было его удивление, когда вместо привычного страха он заметил искорки восхищения:        — Мишка.! — только и обронил впечатлительный оленёнок дрожащим голосом, тут же подскочив на продрогших ножках и подбежав к нему.       Юрса обнял прилипшего к нему юношу одной рукой — ее хватало, чтобы обернуть его тельце, подобно узкому одеялу. Второй рукой он забрал все тряпки — надо высушить.       А мальчик продолжал мотылять ножками и даже напевал себе что-то под нос.        — Как тебя зовут? — скромно поинтересовался Юрса. Потом подумал, что, наверное, пусть он первый представится — это же он на него напал. — Меня вот — Юрса.        — Цикута, — ответил веткоголовый и прижался к груди, поглаживая шерсть.       На этом их разговоры закончились. Не о чем им пока было говорить. Все, что беспокоило Юрсу — не забыть его имя; а Цикута, видимо, мечтал о своём, о чем обычно мечтают юноши с веточками в голове.