Лесные утехи

       — Уютно у тебя тут!        — Ага…       Он спешно осматривал свою берлогу в поисках сухих и теплых шкур, в которые поместился бы Цикута. На глаза попалась медвежья — та, которую он снял с побежденного в практически равном бою зверя. Сам Юрса носил ее в холодные времена года, но сейчас не испытывал в этом нужды, а накинуть на мальчишку — в самый раз.       Запачканную одежду, в которой Цикута явился в лес, Юрса предпочел взять с собой и хорошенько прополоскать. Не по нраву ему было, что в грязи она вся, особенно после столь спонтанного знакомства.       Только зеленый, как свежая трава, плащ оставался на удивление ярким и чистым: сколько бы не валялся он в грязи и не налипало на него репейников.       Юноша не сопротивлялся, когда Юрса заворачивал его в шкуру, напротив — льнул ближе, цеплялся пальцами за плечи и волосы, как обычно младенцы хватаются за мать, и непрестанно шмыгал носом. И не спрашивал он, куда его несут, только спокойно покачивал ножками и забавы ради попинывал корзинку с собственными грязными вещами.       На руках Цикута ощущался даже легче, чем свежепойманная дичь, и иногда Юрса забывался, слишком сильно потряхивая мальчишку, пока перебирался через тернистые завалы стволов деревьев и порослей плюща. Добраться до озерца, в котором Юрса обычно купался, бывало трудно даже ему самому — чего уж говорить о тех, кто не знаком с маршрутом?       Подходы к берегу тщательно охранялись густыми зарослями терновника, но была в них одна брешь, которую Юрса когда-то прорубил топором. С тех пор брешь эта зарастала ну очень медленно, и Юрса пользовался ей, пока та не исчезла окончательно. В этот раз он завернул Цикуту в шкуру почти с головой, без лишних слов и объяснений, которые с изумленным любопытством требовал мальчишка. Только когда шипастые заросли остались позади, Юрса откинул капюшон «пелёнки» и показал олешке царапины на своих плечах.       Тот кивнул, чуть задрав ветвистую голову, и вдруг стали заметны кровавые разводы под носом и на подбородке. Это точно не терновник: царапин на лице не наблюдалось; быть может, Юрса сдавил Цикуту слишком сильно, пока проносил мимо живой изгороди?        — Тебе плохо? — он осторожно провел кончиком пальца под носом Цикуты, пытаясь стереть свежую кровь.       Но Цикута его не слушал: он завороженно смотрел вверх, на кусочек сумеречного серо-синего неба, спрятавшегося за высоченными кронами черных едва здоровых деревьев. Сегодня новолуние. Юрса любил такие ночи больше всего: они необычайно темны, в них удобно прятаться, а еще дышать так легко и просто, будто бы и не жил внутри него вечноголодный дикий зверь.        — Тебе плохо? — повторил свой вопрос Юрса, когда они подошли ближе к озеру.       Впрочем, «озером» это назвать сложно: горячая пресная вода с привкусом соды била из-под земли, разливаясь по каменистому дну приятной теплой ванной с белёсым осадком. В полупрозрачной массе не водилось никакой живности; точнее, когда-то водилось, но Юрса уже давно всех их выловил и съел, очень четко обозначив, кто здесь хозяин. Грубые глубокие зарубки на деревьях говорили о том же самом: берегись, иначе будешь убит или съеден заживо.        — Все нормально, — Цикута вывернулся из-под руки Юрсы и сам стер запястьем часть подсыхающей густой крови. — Обычно я использую для этого платок…       Юрса кивнул: у него не имелось платков, но он знал, где их можно было достать. В какой-то степени это успокаивало непривычную ему тревогу из-за заботы о другом существе. Убедившись, что Цикута действительно хорошо себя чувствовал, Юрса распеленал его. Мальчишка тут же соскочил с рук и побежал к воде, рвано дергая головой, будто оглядываясь. Когда он мокнул в источник лицо, Юрса не выдержал:        — Тут никого нет. Ну, разве что, белки на деревьях — их я не трогал…        — Откуда ты знаешь? — голос Цикуты вдруг изменился, став подозрительным. — А вдруг мавки?        — Мавки? Откуда им взяться…        — А вот из воды! Выскочат, выпрыгнут и украдут тебя! — Цикута активно размахивал руками, демонстрируя, как именно мавки должны были выскочить и выпрыгнуть из воды.        — Никто оттуда не выскочит… Ну, — Юрса поморщил нос, — всех, кто мог, я уже это… Убил или съел.        — Нет-нет! Знаю я этих девок, — Цикута продолжал с прищуром осматривать окрестности.       Получалось у него плохо: если на берегу источника были гнилушки, способные осветить озеро, то дальше в лес — полная темень, и отсутствующая луна делала эту темноту еще страшнее. Но Цикута не пугался, а Юрса слишком хорошо знал это место.       Стоило мальчишке, наконец, попробовать встать в воду, он тут же поскользнулся, взвизгнул и вскинул свои тонкие ручонки к самому небу, будто бы пытаясь ухватиться за что угодно, даже за сам воздух.        — Мавки! Я же говорил! — пищал он.       Юрса незамедлительно поймал его под локти. Впервые он ощутил что-то, сродни страху за собственную жизнь: в одну секунду перед глазами предстала картина, где голова Цикуты разбивалась об острый камень, и так тошно от этого стало, что едва не вырвало; тело само рвануло вперед, а пальцы крепко сжали острые локотки.       Он облегченно выдохнул, когда Цикута повис у него на руках. Оказалось, что он даже вспотел, как после хорошей охоты.       Перехватив юношу подмышками, дабы обоим было удобнее, Юрса аккуратно опустил его в источник.        — Скажи, как будешь сидеть, — чуть хрипло скомандовал он.       Кивнув, Цикута напрягся всем телом и будто сам ждал того момента, когда сможет без страха сидеть на скользком каменном дне.        — К-кажется, все… Сижу.       Не сразу Юрса отпустил тонкие ручки: очень медленно отнимал пальцы, пока сам окончательно не убедился, что мальчишка не соскользнет и не ударится. Однако, как только они расцепились, Цикута встревоженно обернулся, пытаясь схватиться обратно:        — Ты куда?        — Не пойду же я в воду в одежде? — осторожно ответил Юрса, но подошел чуть ближе к берегу. — Дно скользкое… Если будешь так много вертеться, снова упадешь.        — Не упаду! — недовольно заявил Цикута и схватился рукой за щиколотку.        — Дай, я хотя бы сапог сниму?        — На другой ноге сними… Чтобы потом я за нее схватился.       Мальчишка выглядел неумолимым, потому Юрсе пришлось согласиться и постараться раздеться как можно быстрее.       Скинув свои вещи в ту же корзину, где была одежда Цикуты, Юрса повесил ее на низкую ветвь небольшого полусгнившего деревца и подошел к озеру, оглядывая схваченную Цикутой ногу:        — Если ты продолжишь меня держать, я поскользнусь и убьюсь.        — А если не продолжу — мавки! — мальчишка аж задыхался от переполнявших его эмоций.        — Съел я твоих мавок, — плюнул Юрса. — Ты мне веришь?        — А вдруг не всех, — в сомнениях Цикута ослабил хватку, чем Юрса и воспользовался, в пару движений спустив в воду сначала обе ноги, а потом и всего остального себя.        — Я их голыми руками задушу, если появятся — договорились?       Цикута кивнул, глядя снизу вверх, но держаться не перестал, вновь положив руку на ногу. В ответ на это Юрса притянул мальчишку к себе, сообразив, что тот очень не хочет прерывать череду прикосновений и будет всячески пытаться ее возобновить, так что сопротивляться абсолютно бессмысленно.       Стоило ему приобнять Цикуту за плечи, тот успокоился и даже расслабился. Юрса обратил внимание на укусы, что медленно заживали, на небольшие синяки и пятна медового жира, оставшегося из-за его прикосновений. Зачерпнув немного теплой воды, он размягчил их, стараясь не касаться открытых ран — те он по-своему зализывал, как делал это с собственными ссадинами.       Цикута смеялся, если было щекотно, дрожал, если было приятно, и вжимался в его грудь все остальное время.       Когда очередь дошла до волос, и Юрса осторожно вымывал из прядей пыль и грязь, иногда распутывая русую копну, а иногда лохматя еще больше, он заметил, что ветви на голове Цикуты уходят прямо в кожу головы, врастая в череп. Чуть раньше ему казалось, что это — украшение: навроде тех, что любят цеплять на себя высокомерные эладрин — но оказалось, что это…        — Рога? — Юрса осторожно провел по ветви пальцами.        — А?        — Откуда у тебя эти веточки, — спросил он и не удержался перед тем, чтобы прикусить и пожевать.       Уж очень приятный привкус у этих ветвей.       Цикута слегка поежился от боли:        — Не знаю… Меня Бабушка сделала сразу с ними. Они всегда у меня были.       Юрса заметил, как по водной глади расползались бледно-красные кляксы свежей крови. Он мягко развернул к себе мальчишку и увидел тонкую алую струйку под носом.        — Ой, опять? — спросил тот и начал судорожно тереть верхнюю губу.        — Я понял, — Юрса снял кончиком пальца одну каплю и засунул ее в рот. Кровь как кровь, вроде ничего особенного, но если не отрывать ее от веток на голове… — Бабушка тебя не сделала, а с дерева сорвала!       Цикута хохотнул, плеснув Юрсе в лицо немного воды.        — Нет, сделала. Из корня болиголова… Это я точно знаю! Бабушка сама мне говорила.       Дальше спорить Юрса не стал, но остался при своем мнении: уж очень Цикута был похож на плод — настолько спелый, что истекал соками.       В порыве удовольствия от собственного открытия Юрса ткнулся носом в шею Цикуты и прикусил нежную кожу, сомкнув юношу в тиски из крепких рук. Ему хотелось сидеть так целую вечность — не отпуская то крохотное счастье, которое он ловил, казалось, всю жизнь, и поймал совершенно случайно на задворках своего леса.       Маленькие прохладные пальчики коснулись его щеки, когда Цикута заговорил тише и серьезнее обычного:        — Юрса? Можно вопрос…        — Все, что угодно.        — Тебе здесь нравится?       Юрса умолк и прикрыл глаза. Вопрос показался ему слишком сложным и слишком неконкретным, но что-то уточнять он попросту боялся. Боялся сказать что-то не так и совершить ошибку… Он искал правильный ответ, не понимая, что его не существует.       Заметив замешательство в возникшей тишине, Цикута поспешил развернуть свой вопрос:        — Здесь, в лесу. У тебя уютная берлога, чудесное озеро неподалёку. Кажется, тебе здесь хорошо.       Но даже после этого Юрса молчал, не в силах сообразить, что сказать: правду или отмазку, которую он вечно рассказывал пролетающим мимо феям? Ему однозначно не хотелось пускать абы кого в свою душу, но был ли Цикута абы кем? Пусть они и знакомы всего день — за двенадцать лет жизни в затхлой берлоге это — первый раз, когда что-то в сердце Юрсы перевернулось: его не оттолкнули, как это обычно бывало, а приняли, да еще с каким энтузиазмом!       Он никогда не признается себе в том, что придумка Цикуты про мавок ему льстила.        — Не всё так просто, — буркнул, наконец, Юрса. — Кажется, что хорошо, но только потому, что я делаю это место таковым… Везде будет хорошо житься, если постараться.       Продолжать не было ни сил, ни смелости. Юрса и сам не ведал, что было настоящей правдой. Его уголок в лесу — только его. Он здесь, вроде как, почти главный, но было ли это тем самым большим, чего он заслуживал? Его не принимал лес, бывший ему домом, не принимала хозяйка этого леса, бывшая ему матушкой, не принимали местные жители — кроме мелких вредителей, коим разрешают жить здесь лишь по факту их незначительности, будто термитам или опарышам.       Такой будет его жизнь до ее последнего дня?       Цикута осторожно кивнул, но после затяжного молчания постарался оборвать тему: набрал воды в ладошки и плеснул прямо Юрсе в лицо. Тот фыркнул, сморкнулся в пальцы забившейся в нос водой и спустил руки на бока Цикуты, принявшись щекотать мягкий бледный живот. Мальчишка тут же завился, аки дождевой червь, вереща и тщетно пытаясь выпутаться. Извернуться ему все-таки удалось, но сделал он это только для того, чтобы толкнуть Юрсу в воду и прыгнуть на него сверху.        — Теперь мы будем стараться вместе, — констатировал Цикута, но как бы с осторожностью.       Юрса не придал этой странности никакого значения: его увлекло озорное лицо, которое оказалось ближе, чем когда-либо раньше. Он чувствовал дыхание на кончике своего носа и этот вездесущий чуть затхлый запах трав и лекарств; ему хотелось сжать этого мальчишку до синяков, прокусить еще не тронутые его зубами места, чтобы затем вновь зализывать, заботясь о маленьком тельце.       Но он решил не жадничать. Укусы и синяки они могут оставить на потом — когда заживут уже оставленные. Можно ведь и по-другому? Как с мягким фруктом, который если надкусить — порвется и растечется по руке, так и не попав на язык.       Поэтому с ним надо мягко…       Умостив свои мохнатые лапищи на тонкой, как тот саженец, пояснице, Юрса осторожно приподнял Цикуту повыше, пока острые коленки его не уперлись в широкие смуглые плечи, а ногти на ногах не зацарапали живот в растерянности и беспомощности перед чужой силой. Не понимая, что происходит, мальчишка задергался, протестующе попытался опуститься обратно, но замер, когда Юрса прищемил одними губами тонкую чувствительную кожицу на бедре.       Привыкший питаться одним лишь мясом и вечно защищаться в бою, он почти постоянно пускал в ход зубы, и спонтанное решение спрятать их оказалось пусть и выполнимой, но весьма сложной задачей. Будто в нелепой детской попытке поймать светлячка одним лишь ртом, Юрса хватался губами за мягкие бедра и тут же отпускал их, испугавшись, что укусил. Он оборачивал губами зубы, пытался развести пошире челюсть, иной раз царапая своими клыками не столько юношу, сколько себя самого. Каждый раз, когда заточенные, словно лезвия, кончики зубов касались нежной кожи, Цикута тихо охал и вздрагивал, однако вырываться не спешил, оставаясь в том положении, в которое его ставили. Он излучал любопытство: происходило что-то ему незнакомое, совершенно новое.       Начав почти у самой коленки, сбоку, Юрса поднимался к мягким лядвеям; и чем выше оказывались губы его, тем громче шелестели вздохи сверху, тем длиньше дрожь сводила юное тело. И стоило уже изловчившемуся прятать зубы рту захватить отвердевший кончик, Цикута пискнул, осанка его порушилась, и он почти повис на по-прежнему твердом хвате, что удерживал его все это время. Юрса сразу же откинул голову и сжал пальцы еще сильнее, уже не заботясь о том, что оставит на мягких боках еще по одному горчично-желтому синяку.       Сверху на его лоб капнула капля крови. Юрса улыбнулся. Но когда он, все с той же улыбкой, взглянул вверх, на чужое лицо, Цикута тут же отвернулся в попытке спрятаться. Рука, что вытирала нос, легла на глаза и щеки, пока другая сжимала кудрявые волосы на голове Юрсы.       Убедившись, что с мальчишкой все в порядке, и падать он больше не собирался, Юрса поддался секундному порыву и поцеловал выпирающую косточку, затем вернувшись к тому, на чем остановился. Поначалу он просто держал уд меж губ, представляя, будто это — нечто сродни фруктовому льду, что весной и летом по всему лесу разносили пикси. Такой лед терял форму и обжигал, если касаться его зубами; губы он, конечно, тоже обжигал, но быстро таял, из-за чего его никогда не кусали, но всегда — облизывали.       Цикута пыхтел, постанывал и едва не всхлипывал, так и норовя соскользнуть с тела Юрсы в воду, но каждый раз повисая на его руках. Он то забывал держаться, то цеплялся за волосы, как за спасительную веревочку, которая вытащила бы его со дна морского. Он сжимал голову Юрсы своими тонкими, но аппетитными, ногами. Он то прижимался как можно ближе, то отстранялся, не в силах определиться с чувствами и понять, что же ему делать. Юрса, в свою очередь, старался улавливать настроение растерянного мальчишки и как можно меньше реагировать на сопутствующую боль; он пытался предугадать, отстранится ли Цикута в следующий момент или прижмется, отпустит ли его волосы или, напротив, начнет крепко-крепко держаться.       И пусть выходило довольно плохо, Юрса утешал себя тем, что у них впереди целые годы.       На языке солоноватый уд ощущался, как концентрат запахов и вкусов самого Цикуты. И пусть он утверждал, что Бабушка вовсе не сорвала его с дерева, приятный растительный привкус убеждал Юрсу в обратном, даря мальчишке еще больше сходств с загадочным спелым фруктом, который хотелось бы оставить себе.       И он оставит.       Цикута излился с рваным звуком, будто и сам не ожидал. И сразу же после этого он закопошился настолько активно, словно обрел второе дыхание и вторую жизнь в довесок. Юрса наблюдал за тем, как мальчишка пополз по нему куда-то вниз, будто собираясь «вернуть должок», но был остановлен более сильным старшим:        — Нет. Ты идешь отдыхать.       Юрса обмыл Цикуту, особенно осторожно обходясь со сдавленными только что боками, поцеловал его в лоб, поддался искушению куснуть почку на веточке и крепко-крепко завернул в шкуру, для надежности даже перевязав пеленку найденной на дне корзинки веревкой. Мальчишка запыхтел недовольно, протестующе замычал и предпринял пару попыток высвободиться; но Юрса, пусть и глуп, узлы вязал все равно надежные. Их потом только топором рубить.       Постелив под колени небольшой холщовый мешок, Юрса, наконец, принялся за стирку.