Лесные утехи

      Обычно Юрса привык просыпаться в моменты, когда сводов его пещеры касались первые солнечные лучи, затем лукаво заглядывая в его лежбище. В дни дождливые он пробуждался от звуков капель, барабанящих по траве и кронам умирающих деревьев.       Ему редко снились сны, но сегодня, казалось, была та самая ночь; его окутало приятное, неописуемое видение, которое растекалось по всему телу волнами сладкой неги. Когда Юрса раскрыл глаза, он не был довольным, ведь миражи пропали, уступая место бодрствованию.       Он забеспокоился, что и Цикута ему приснился, но это волнение быстро утихло, уступая легкому недоумению. Та нега, которую он испытывал во сне, на самом деле никуда не растворилась. Неужто продолжал спать? Юрса сильно-сильно проморгался, до звездочек в глазах, убедился, что не спит больше, после чего шумно выдохнул из-за особенно яркого укола услады, вспыхнувшего под животом.       Из чистого любопытства — и легкой тревоги, ведь он еще не был уверен, что Цикута ему не приснился — Юрса поднял покрывало, и все встало на свои места. Тихо-тихо, как спрятавшийся от опасности зверёк, Цикута лакал языком его уд, в любопытстве присматриваясь к нему и то и дело пытаясь как-то уместить его в свой рот. Глаза мальчишки отсвечивали, иногда блестя во мраке тени покрывала. Рот Цикуты, вестимо, был меньше, чем необходимо, но казалось, что сам мальчонка не испытывал с этим почти никаких проблем, старательно обсасывая, облизывая и помогая себе пальцами.       После еще одного рваного, более шумного и прерывистого выдоха Юрса промычал, не сумев скрыть стона. Помимо того, что его расслабило облегчение и радость — Цикута жив, он ему не приснился! — он пьянел и распалялся, будто в нем начинал гореть неконтролируемый костер, разраставшийся по всему телу. Ноги практически не чувствовались, сам Юрса позволил себе откинуться, только руку одну на плечо мальчишки положить, постепенно смещая ее на затылок; но не чтобы надавить — чтоб приласкать, погладить. Он осторожно потер пальцами почки на веточках, примял растрепанные волосы, и все это время не мог отвести взгляда от той увлеченности, с которой Цикута нежил его, заполняя свой рот так, что надувались щеки.       Когда мальчонка впихнул в себя самый кончик, Юрса не удержался и скульнул, случайно сжав копну чужих волос под корнями. Цикута рвано выдохнул носом, обдавая жаром влажную плоть, после чего продолжил свои старания — резче и усерднее. Юрса несдержанно толкнулся, и тот закашлялся, но быстро продолжил, не прекращая попыток, пока не почуял, как плоть задрожала. Тихо охнув, он начал быстро-быстро перебирать по ней ручками, полизывая кончик. Пока блаженная дрожь катилась по телу Юрсы, Цикута замер с открытым до предела ртом, высунув язычок и позволяя теплому вязкому семени расползтись по его губам и лицу; после того, как Юрса излился, Цикута облизнулся и улыбнулся. Он выглядел очень довольным собой.       Юрса взял немного времени на передышку. Он уцепился и держал в лапах те ощущения, которые испытывал после каждой утехи с Цикутой, задумался над тем, что почти никогда не чувствовал себя так хорошо, даже после самой насыщенной и плодотворной охоты. Он глубоко, полной грудью, втянул свежий воздух, пробивавшийся через своды пещеры, после чего поднялся и строго осмотрел Цикуту. Тот проводил пальцами по лицу — там, где еще оставались жемчужно-белые разводы — и совал эти пальцы в рот, облизывая. Поправив кожаную юбку так, чтобы она не обнажала его, Юрса потянулся за небольшим умывальником, на кромке которого висела тряпка. Не терпя никаких возражений, он умыл Цикуту и обтер сухим льняным лоскутом, который служил ему полотенцем.       А потом обнял. Крепко-крепко, не скрывая своего большого счастья от того, что веткоголовый мальчишка — это не плод дремучего воображения, он осязаемый и настоящий.       Цикута закопался в длинной бороде Юрсы, гремя украшениями, затем закопошился, чтобы выпутаться из нее, и все так же улыбчиво посмотрел в самые глаза. Они ничего не говорили, лишь ютились, пока утроба Юрсы не напомнила ему о голоде.       Даже не предлагая Цикуте мясо, Юрса сразу принялся копошиться в сундуке с фруктами, угрюмо доставая последние остатки дичек. Как и вчера, полил их мёдом и с несколько виноватой улыбкой протянул костяную плошку Цикуте. Не сегодня, так завтра, он обязательно поищет другие способы накормить его.       За едой Цикута заговорил:        — Я сюда пришел не один, — он говорил уже не так тихо, как раньше, но предчувствие, посеянное душой Юрсы, снова пробудилось. — И мои спутники будут меня искать.       Он сверкнул глазами, пытливо кидая взгляд на Юрсу. Тот молчал, пожевывая свой кусок оленины.        — Они помогают мне изучать мою магию… — осторожно добавил мальчик. — И они очень хорошие, правда!       Юрса нахмурился так, что глаза его теперь оставались в тени. Он все еще старался отрицать ту свою догадку, которая причиняла ему волнения.        — Они и о тебе позаботятся, — Цикута захрустел очередным яблоком. — Давай мы пойдем с ними?       Кравшееся в тени предчувствие, которое Юрса избегал, от которого прятался, напрыгнуло на него, подобно матёрому хищнику, и перегрызло глотку, пустив острые когти в самое сердце.       Как это? Покинуть берлогу? Покинуть лес, в котором он провел три десятка лет и зим? Это же его дом, это его территория. Здесь он живет в достатке, у него есть друзья, он знает каждый уголок. А что там, за лесом? Там страшно, там опасные охотники и злые путники. Юрса знал, что наверняка там найдется кто-то сильнее его. Кто-то, кого Юрса побороть уже не сможет. А как он защитит Цикуту, если не сможет?       Цикута, несмотря на свою безобидность и увлеченность завтраком, выглядел решительно. Юрса, конечно же, мог бы оставить этот вопрос, заявить, что не будут они никуда уходить; но что за странная магия, о которой говорил Цикута? Юрса не знает, а к матушке он с этим не пойдет — упрямый слишком. Что, если эта магия, делавшая плохо, рано или поздно убьет Цикуту?       Да и так ли хорошо жилось ему в этом лесу? С увядающими деревьями, опасными зубастыми чащами и нескончаемым одиночеством… А что, если Цикута убежит, и Юрса не сможет его догнать?       Подняв голову снова, Юрса увидел, как Цикута сверлил его взглядом, дожидаясь ответа. Несмотря на общую решительность, казалось, мальчик действительно переживал. Юрса чувствовал, что Цикута тоже не хочет расставаться, но вероятно и остаться навсегда он тоже не хочет. И что будет важнее? Гниение и увязание в собственной темнице или тот дар, который ему ниспослали, вероятно, сами боги? Маленький вкуснопахнущий плод, так похожий на золотой саженец в роще…       Юрса почесал за ухом и осмотрел свою берлогу. Готов ли он с ней расстаться?       С другой стороны, если он будет думать об этом слишком сильно и слишком долго, у него заболит голова, и думать он больше не захочет. Так что решать нужно сейчас. В конце концов, если слишком долго караулить дичь — она убежит.        — Хорошо, — почти впервые за последние двадцать лет Юрса звучал недостаточно уверенно. — Но я не дам им тебе навредить, — сурово добавил, сжав руки в кулаки.       Цикута улыбнулся шире прежнего, бросил плошку на пол и кинулся к Юрсе — обниматься и целовать его в щеки. Державшее до этого зубами за глотку предчувствие оскалилось и снова затаилось в тенях, обещая вернуться позднее.       Не прошло много времени прежде, чем явились спутники Цикуты. Они пришли вместе с его, Юрсы, друзьями. Как косят траву, в этот момент Юрса начал косить свою связь с этим местом — травинку за травинкой, нервничая, но цепляясь за Цикуту, как за мимолетное спасение, как за маленький смысл жизни, который был утерян после того, как матушка заточила его на чумных окраинах леса.       Было невыносимо тяжело покидать это место, но чем дальше Юрса уходил, тем больше это напоминало ему исцеление от паразитов, будь то вцепившийся в него клещ или чесотка. Лечиться, как он знал, всегда тяжело и больно, но болезнь, какой бы уютной она не была, медленно умерщвляет. Юрса умирать не хотел, так что, наверное,       Цикута его даже спас…       Теперь он никогда и ни за что не покинет своего маленького олешка.