Лесные утехи

      Свое жилище Юрса ценил больше всего, что есть в его части леса. Он тратил месяцы и годы, чтобы улучшить его, сделать настолько складным, насколько возможно. Поровнял своды-стены, пол, развесил везде шкуры и небольшие чучелки животных, костяные украшения, гремящие под потоками ветра. На выходе соорудил небольшую шторку из тонких птичьих и рыбьих косточек. Поставил небольшой верстак, сделанный из самой прочной древесины, которую мог предложить ему ветхий лес; развесил полки все из той же древесины; постелил лежанку из соломы и шкур; расставил плетеные сундуки для хранения. Даже балки из бедренных костей крупного скота под сводами потолка установил, чтобы вялить на них мясо и сушить столь любимую рыбу.       Когда-то давно здесь было пусто и мрачно, холодно и сыро. Каверна в задней части пещеры вела на неблагой фейский двор, где Юрса когда-то и встретил то самое злополучное Лихо, одарившее его проклятым взглядом своего единственного глаза. И вроде бы странно было сюда возвращаться, да выбора у Юрсы не оставалось.       Он сумел обрести счастье в своем маленьком царстве, очерченном остатками скверны, с которыми матушка не смогла разобраться. И Цикута, думалось ему, это счастье преумножит.       Посреди импровизированной комнатки находилось едва тлеющее кострище, поддерживавшее тепло и сухость. Рядом с этим костерком ютился Цикута, обернутый в заячий тулуп явно не по размеру: когда-то этот тулуп шился для одного путника, желавшего торговаться с Юрсой, но почему-то оказался неугодным. Цикуте он тоже не совсем подошел — оказался больше, чем нужно — но так было даже лучше: Юрса был уверен, что мальчонка согреется и не простудится.       Он все еще привыкал к заботе о ком-то, понимая, что не за один день все это происходит, но со свойственным ему упорством прилагая все усилия, чтобы Цикута чувствовал себя хорошо.       В плетеных из зелёных веток сундуках, изнутри выделанных кожей, Юрса хранил еду. В основном это было сырое мясо, которое он добывал на охоте, но иногда попадались и фрукты. Плоды в его части леса не отличались вкусом и спелостью: были либо слишком зелеными и жесткими, либо гнилыми, либо переспелыми. В связи с этим маленькие фейские хулиганы воровали плоды из леса матушки, делясь ими затем с Юрсой. Такие находки он хранил до последнего, пока не начинал понимать, что время их пришло, и нужно их съесть, дабы те не утратили свежести.       Будто бы со знанием дела, Юрса вытащил небольшой кусочек оленины; на нем еще оставались легкие разводы крови, но Юрса никогда не видел в этом ничего плохого. Кровь есть кровь — она может быть не очень вкусной, но не навредит, если не заражена какой-нибудь гадостной болезнью. А болезнь смердит всегда, не заметить ее ну очень сложно.       Цикута непонимающе смотрел на протянутый ему ломоть. Юрса нахмурился — не менее непонимающе:        — Еда, — тихо утвердил он.       В ответ на это Цикута похлопал длинными ресницами, осторожно взял склизкий кусок и попробовал откусить его. Мясо не поддавалось, из чего Юрса сделал вывод, что зубки у Цикуты маленькие и слабенькие. Присев рядом, он молча взял ломоть в свои руки и откусил своими зубами такую часть, которая могла бы поместиться во рту у Цикуты и не причинять ему дискомфорта; затем протянул ему обратно. Цикута, кивнув, взял и попробовал пожевать.       По его лицу было сложно сказать, нравится ему или нет, но Юрса не мог избавиться от нарастающего волнения, будто что-то не так. В конце концов, Цикута выплюнул недожеванный кусок себе в ладони и помотал головой:        — Я не привык такое есть.       Вновь нахмурившись, еще пуще прежнего, Юрса кивнул, дожевал выплюнутый Цикутой кусок, после чего сильно озадачился. К другому сундуку подошел, заглянул в него. По грудной клетке растеклась теплая волна облегчения, когда на донышке заблестела желтая кожурка дичек. Юрса взял костяную плошку, собрал небольшую горсть яблочек и высыпал их туда, затем вытащил баночку меда из-за спины и полил им фрукты. Он делал так по особенным случаям — яблоки в меду очень вкусные, но их очень мало. Даже мёд достать было легче, чем фрукты, посему Юрса очень трепетно относился к каждому свежему плоду. Но сегодня день особенный, и ему совершенно не хотелось оставлять голодным своего вкусно пахнущего оленёнка.       Яблоки в меду Цикута съел куда охотнее. По груди Юрсы прокатилась еще одна сладостная нежная волна облегчения.        — Одна моя знакомая знает, как делать вкусную еду, — заговорил вдруг Цикута. Юрса слышал осторожность в его голосе. Такую осторожность проявляли заплутавшие путники, из кожи вон лезшие, чтобы не навлечь на себя его ярость.       В ответ на слова он лишь кивнул. Не знал, чего еще ответить. С ними не было этой «знакомой», и Юрса не понимал, к чему вёл Цикута.        — Быть может, — еще тише и мягче произнес он, — если вы познакомитесь, ты попробуешь и тебе понравится? И она тебя научит…       В этих словах не было страха перед самим Юрсой. Цикута беспокоился о чем-то еще, но у Юрсы недостаточно опыта общения с внешним миром, чтобы понять, о чем именно.       От волнения, или почему-то еще, но из носа Цикуты вновь потекла тонкая струйка крови. На этот раз Юрса отнесся к этому спокойнее: он принял тот факт, что Цикута — что-то вроде сорванного с дерева плода, и его кровь — это его сок. Поэтому вместо всяких вопросов Юрса просто склонился над Цикутой и вновь попробовал его кровь на язык, прошелся самым его кончиком по верхней губе, под носом. Цикута вздрогнул и с любопытством посмотрел на Юрсу.       Этот взгляд не был необычным, но Юрса чувствовал томную дрожь и трепет в самых костях. Он лизнул Цикуту еще раз, настолько осторожно, будто его язык был покрыт шипами и мог оцарапать мягкую кожу. Улыбка Цикуты растопила Юрсу, он уже и думать забыл о том беспокойстве, которое испытывал по поводу еды.        — Сделай так еще раз! — задорным голоском попросил мальчишка.       Юрса кивнул и исполнил просьбу: еще раз облизнул губу. Но затем ему хотелось попробовать на вкус мягкие губы Цикуты. Он еще ни разу не целовал его там. Его язык очертил розовый контур, затем Юрса коснулся чужих губ своими, аккуратно изучая, пробуя и внимательно прислушиваясь к каждой реакции. Цикута глубоко и часто дышал и дрожал, будто листочек во время урагана. В отличие от того, как он отзывался раньше, на озере, сейчас малыш был слишком тихим; но не отталкивал, как того ожидал Юрса.       Это дало ему уверенности продолжить, и он раздвинул языком мягкие губы, проник в рот, тут же изучая его изнутри, облизывая те самые маленькие зубки, скользя вдоль щек и нащупывая язык Цикуты.       Мгновение — и олешек отмер, потянулся руками к плечам, обнял и тихонько застонал, беззащитно прижимаясь. Юрса чувствовал власть, силу, обладание Цикутой, и от этого ему становилось головокружительно дурно. Он стиснул Цикуту крепче, продолжая целовать, укладывая на лежанку на лопатки и по-прежнему не смея выпускать зубы. В нос впивался тот самый запах, к которому было слишком легко привыкнуть, но тем лучше, потому что Юрса сразу же поймет, когда этого аромата не станет, и настанет пора волноваться по-настоящему.       Он оборвал поцелуй лишь тогда, когда Цикута заерзал под ним, разгоряченный, раскрасневшийся и с помутненным от жажды взглядом. Этот облик вмиг накалил его изнутри, смазал обзор, оставив только узкий фокус на самом Цикуте. Юрса несдержанно облизнулся и тихо сглотнул. Он чуял добычу, которая уже была в его руках и только и ждала момента, когда ее возьмут. Настолько отчаянно ждала, что потянулась в ответ: бледная хрупкая рука жадно провела от плеча по животу, обвела шрамы и спустилась к юбке, цепко хватая через кожаную преграду твердеющую плоть.       По берлоге пронесся шумный утробный рык, пугающий и угрожающий, предупреждающий о чем-то, вероятно, опасном, но Юрса не сомневался в том, что Цикута не убежит и не станет вырываться. Рывком своей лапы он размотал заячий тулуп, практически вытряхнул из него мальчишку и тут же стиснул в своем хвате, упиваясь ответной жаждой с противоположной стороны. Своими глазами — опьяненными, безумными — он взглянул в глаза Цикуты, столь же утонувшие в том диком блуде, которым они наслаждались с самого знакомства.       Как тряпичную куклу, Юрса с легкостью развернул мальчишку спиной к себе, горячо и ощутимо выдохнул в его плечо, несдержанно прикусил и, одной рукой придерживая, другой скользнул меж лопаток по позвоночнику вниз, к промежности, где ощупал немного стянувшийся проход, провел по кромке пальцем и недовольно фыркнул себе под нос. Рвано приподнял таз, раздвинул мягкие ягодицы, склонился и, словно то был самый сладкий плод, юркнул языком, смазывая изнутри своей слюной. Цикута всхлипнул, заскулил и заерзал, дергая бедрами назад; но Юрса крепко сжал его тельце, зафиксировав так, чтобы не мешался. Он слышал, как Цикута ухватился пальцами за шкуру на лежанке, как тихо, сквозь хныканье, просил больше, как нетерпеливо сопел, продолжая трепетать всем телом даже в крепком хвате.       От всего этого терпение Юрсы сгорало, как тополиный пух под злым летним солнцем, так что он, дав немного ложной свободы и отпустив, тут же ухватился за длинные спутанные волосы, намотал их на кулак для надежности и вжал голову Цикуты в лежанку. Задрал юбку в спешке, примерился, затем всадил так глубоко, как только смог, пока не уперся в мягкую преграду, мешавшую двигаться дальше. Мальчишка вскрикнул до хрипа и захлопал рукой по шкуре. Юрса видел, как кровь из его носа — его сок — заструился по лежанке, неторопливо, но обильно. Это плавило его еще больше, и внутреннее напряжение становилось нестерпимым. Он потуже зафиксировал руку на затылке Цикуты — но так, чтобы не причинить ему смертельного вреда — и отдал себя внутреннему животному порыву, вколачиваясь и рыча в такт своим движениям. Со своей точки обзора Юрса видел, как закатывались глаза мальчишки, как он не мог сомкнуть губ, как-то и дело облизывался и расплывался в улыбке.       Это зрелище согревало изнутри гораздо лучше всякого костра.       В момент пика Юрса вжался своими бедрами в бедра Цикуты и излился, нависнув над мальчишкой и обдав своим дыханием его ухо. Как и Юрса, Цикута судорожно пытался отдышаться. Он подвигал головой, пытаясь стряхнуть с себя тяжелую руку, и Юрса убрал ее. Тогда мальчонка обернулся и крепко поцеловал его, снова в губы, наполняя свой поцелуй нежностью и привязанностью, которая успела между ними образоваться и окрепнуть. Юрса смаковал привкус крови в их поцелуе, улыбаясь и не смея отстраниться. Он крепко обнял его и уткнулся в ароматную макушку, вдыхая запах леса, смешанного с легким духом загнанности и усталости.       Они молчали несколько мгновений, и эта тишина не была чем-то гнетущим, как бывает, когда на небе нависают свинцовые тучи. Юрса чувствовал себя легким. И счастливым.       Он почти уснул в накрывшей после утехи истоме, но вдруг услышал:        — Знаешь, — Цикута снова начал говорить тихо-тихо и осторожно, — во мне есть какая-то странная магия.        — Почему она странная? — спросил Юрса, даже немного взбодрившись.        — Она грубая… И делает мне больно иногда, — Цикута помялся, поворочался в объятиях. — Ее надо изучать.       В груди вспыхнуло и тут же начало болезненно угасать чувство тревоги. Юрса ослабил хват и взглянул в лицо Цикуте. Тот, почуяв свободу, тут же начал утирать свой перепачканный в крови нос:        — Если ее изучить, то, я думаю, я стану понимать, почему она делает так плохо.       Юрса кивнул. Угасающая тревога оставляла за собой болезненные следы, распространяла предчувствие, которого невозможно было избежать. Но Юрса не озвучивал этого своего предчувствия даже у себя в голове, стараясь мысленно закрыть глаза и спрятаться от него.        — Хорошо, — ответил Юрса осторожно. — Я понял. Я бы не хотел, чтобы тебе было плохо.       И он правда не хотел. Как не хотел терять Цикуту, ни за что на свете. Это не обычный путник, каких было множество, Юрса верил — это его дар. Его добыча.       Цикута поцеловал его в щеку, затем снова заворочался и устроился удобнее под боком. Зевнул, устраиваясь ко сну. Юрса покинул его лишь на миг: достать покрывало, чтобы к утру не замерзнуть.       Постарался очистить мысли, увлечься теплом Цикуты. И уснуть.       Утро вечера мудренее.