Покинутые Боги

***

      Когда рождается ребенок — это благословение, новая душа пришедшая в этот дивный и яркий мир.       Когда рождается ребёнок он лишается той безопасности и уюта, что было в утробе. Поэтому дети так чувствительны, такие громкие, показывающие миру, что они наконец появились на свет.       Но что происходит, когда ребёнок… Видит, слышит, вкушает, обоняет и ощущает каждой клеткой своего тела слишком многое?       Что происходит, когда молоко матери нестерпимо сладкое? Когда легчайший ветерок кажется сильнейшими порывами? Когда глаза, только открывшиеся — странные, но такие пленительные, ярко-голубые, будто бы смотришь на небо сквозь разбитое стекло, витраж, будто бы погружаешься в необъятные водные глубины, будто бы там, в этих радужках рождаются и умирают звезды — слишком осознанны для младенца?

***

      Аматерасу заставляет себя смотреть вперед, прямо на женщину, что считается ее матерью. Она видит, как мышцы движутся под кожей, как рот формирует каждый звук, как поры выделяют пот на загорелой коже, как морщатся глаза в гневе и отрицании, как морщинки собираются у уголков глаз, рядом с губами, у носа… Девочка видит слишком многое, чувствует слишком сильно, чтобы нормально сосредоточиться на выговоре. Она бы могла, но загвоздка лишь в желании.       Она моргает, морщится и сцепляет руки в замок за спиной, пока ока-сама разглагольствует, расхаживая по комнате. Прическа превращается в маленький беспорядок. Глаза цепляются за выбившиеся волоски — те напоминают ветки деревьев на ветру, что колышутся от малейшего воздействия. Накидка, сделанная из плетеной соломы сминается, оставляет заломы, когда женщина, слишком разойдясь, начинает размахивать руками. Керамические бусины мягко звенят, перестукиваясь друг о друга. Женщина резко останавливается, прекращая. Сжимает переносицу и тихо ворчит под нос. Тихо для других, но не Аматерасу. — Что за несносное дитя…       А потом, шипит в полную громкость: — Брысь с глаз моих, иди к Изанами-сан, что бы вы там ни делали, и до потемков не смей ступать во владения этого дома. — Идзанами-сенсей уже вернулась?       Женщина хмурится на нее, смотрит как на нечто проблемное, а потом отворачивается. — Ее видели на входе в деревню сегодня утром.       (Ибо знаю я секреты богов. Ибо знаю, что боги тоже смертны, прямо как…)       Девочка прыгает вперед, — это действие выходит чуть дальше, чуть сильнее, чуть быстрее, чем у других детей, почти, хотя это еще не все, — спружинивает при приземлении, что бы ноги больше не пульсировали от боли, как было в прошлые разы. По-мальчишечьи короткие волосы колышутся на ветру. Она подавляет свою силу, — магию, или что-то еще, неточтобы она запоминала слова старухи, — чтобытане реагировала на камни, летящие от другой детворы, точнее не совсем — щебень не долетает до тела жалкие рины, безвредно отскакивая от бесконечности.       Ее и так считают злым духом, усложнять себе жизнь, пока она не сможет дать адекватный отпор, не желательно.       (Загнать, растерзать, растоптать неокрепшие умы, показать на сколько она на самом деле сильна, показать что никто, — совершенно никто, — не сможет коснуться Аматерасу без прямого на то дозволения, что силой мысли она может их убить, раскурочив тела, лишив осознанности в один миг, превратив в овощи…       Нет. Пока — нет.)       Вход в пещеру вскоре оказывается в поле зрения. Травы, растущие совсем рядом, кажутся хаотичными сорняками, но это не так. Ба рьяно охраняет их, ястребом наблюдая за каждым входящим на эту территорию, ведь упаси их духи, если те потопчут или сорвут не тот цветок. Каждая травинка здесь — ценное лекарство. Вход на самом деле не видно, тот полностью зарос лианами, так что приходится двигать тяжелый полог зелени, чтобы попасть внутрь. До того как Аматерасу овладела своими силами, — магией, как настаивает Ба, — то ей приходилось несладко. В попытках сдвинуть навес она получала и гематомы, когда зелень качнувшись от сильного толчка сбивали ее с ног, и закономерные царапины.       Запах множества лекарственных трав заполняет ее нос, а глаза, так четко и ярко видящие днем, все так же полезны в полной темноте. — Ба-чан! Я пришла!       Старуха оборачивается и хмурится, кривит дряблые губы, строго смотря на нее глубокими карими, почти черными, глазами. Белые ритуальные линии — самая заметная пересекает лицо поперек носа, под ней начертаны базовые символы, что используются в разных молитвах, а еще три полосы, напоминающие иглы, выходят из линии роста волос — искажаются в след за эмоциями. Седые волосы с множеством мелких цветных бусин развеваются за ней, стукаясь друг о друга, затмевая полотнище, в которое облачено старческое тело.       (Полотнище, на удивление, состоит не из соломы, а из такой вещи, как «вол’кна», которые так же делаются из травы…? Немного странно, но одежда из такого материала намного мягче и не так сильно раздражает чувствительную кожу. И именно из-за этой проблемы, по ее авторитетному мнению, практика без какой-либо одежды — лучшая.) — Для тебя — Изанами-сенсей, чертовка! — Конечно-конечно, Ба-чан!       Помещение тускло освещается парой факелов, что вставлены в выдолбленные углубления в видимых частях стены. Огромные стеллажи расставлены по всему периметру комнаты, а на относительно ровном выступающем из стены камне, — достаточно большом, чтобы уместить двух взрослых людей, пусть и вплотную, — лежит солома. Женщина ставит обратно корзинку с колокольчиками, что выглядывают через плетеные края, к другим, а потом подходит ближе, приседает рядом, пряча руки в огромные рукава. — Ну, чертовка, как дела с практикой?       Ребенок моментально начинает тянуть улыбку еще сильнее, растягивая щеки в абсолютно одухотворенном и радостном выражении. Изанами фыркает, кладет тяжелую руку на белую голову, заставляя малышку наклониться, а потом резко взъерошивает волосы, превращая короткую стрижку в пушистое облачко.       Аматерасу скидывает руку Бесконечностью и ноет: — Ну Ба-ча-а-ан! Я их только расчесала-а-а-а! — Она в шутку хнычет, слишком драматичная для своего блага, а потом небесные глаза цепляются за расческу, вещь кропотливо вырезанная из бруска дерева, что висит за петлю на стене, улыбается, подхватывая ту силой. Показывает язык, вновь уворачиваясь от морщинистой ладони. — Это теперь мое!       От старухи опять слышно фырчанье — Ну. Я жду ответа.       Ребенок хихикает, щурит глаза: — Ва! Ба-чан, ты только и интересуешься этой силой, может лучше послушаешь, как прошел день у великой меня?       Изанами хмурится и быстро пытается надавить на голову чертовки, но та безвредно застывает в паре сантиметрах. Ребенок опять смеется, отходя от женщины на пару шагов. Взмах руки старухи и с помощью магии девчонке слабо, но немного болезненно прилетает щелчок по носу. Она ойкает, сводит глаза, наблюдая как краснеет кончик носа, аккуратно трогая ушибленное место. — Сколько раз я тебе говорила не называть это силой?! Грубость! Сила может быть лишь физической, когда это — магия, невежественное ты дитя! И великая ты еще не доросла, чтобы зваться «великой», может быть только через сорок лет ты станешь Аматерасу-сан, а не чертовкой! — Ну Ба-ча-а-а-ан! — Аматерасу в этот раз приходится отпрыгнуть на другую сторону комнаты, чтобы не попасть под слабую атаку магией. Ее защита, увы, более не может быть использована, только после долгого отдыха, иначе это уже будет плачевно для мозга. — Тьфу, ладно! Не надо больше, сейчас покажу!       Девочка аккуратно складывает ладони вместе, создавая лодочку и застывает на месте, пристально смотря перед собой. Ветер поднимает волосы, колышет одежду, а солома со спального места разлетается по всему помещению.       Звонкий звук разбитой керамики, — единственного горшка у женщины, — перекрывает вой ветра. — Ой… — Аматерасу оборачивается, заглядывая в глаза Изанами. Женщина знает, что у ребенка слезятся глаза от сухости, а не из-за раскаянья, но это все равно оказывает сокрушительный эффект. Она выдыхает и устало сжимает переносицу, когда видит беспорядок. — Ба-сан, я сейчас все-все уберу, ты только не злись! — Ничего не трогай! Просто… идем к нашему обычному месту.       Она качает головой, когда видит как чертовка оживляется, подпрыгивает на носочках разгоняя магию, что застоялась за дни ее отсутствия.       (Ей не хочется вспоминать тот момент, когда она оставила Аматерасу без присмотра. Прошла пара недель, прежде чем она начала закипать, прежде чем отношение других людей быстро ее довело, прежде чем…       В воспоминаниях мелькает дрожь земли, потемневшее небо и чистая ярость, что вырывалась волнами из маленького, еще меньше чем сейчас, ведь то было два года назад, ребенка. Надрывный шепот на выдохе вырезает себе место в мыслях, заполняя все до краев.       Ребенок стоит к ней спиной, белые волосы криво обрезаны и подпалены с одной стороны. Темно синие синяки расцветают на видимых участках кожи, а перед Аматерасу в страхе жмется друг к другу группа подростков, — идиоты без инстинкта самосохранения, что полезли не к тому. Она наклоняется ближе к группе, нависает над ними со всей незначительно высоты своего пятилетнего тела, — но в тот момент такой весомой, — и скрещивает руки перед собой, — в одной из мудр, что Изанами ее научила, она не может разглядеть какая конкретно, но слова, что слышны от ребенка вызывают тихий ужас.       В глазах двоиться, показывая столь схожую картину, но с совершенно иным человеком. Почти тоже самое, только человек там — молодая девушка, а длинные белые волосы украшены сотнями цветных бусин.       Или нет?       Шепот: — Расширение Домена: Колыбе-       Она сбивает ребенка на середине слова, сжимает ее руки вместе и закрывает рот, почти насильно вплавляя свою ману в систему девчонки, шипит на сжавшихся подростков: — Убирайтесь!       Когда Изанами отсутствует долго, дольше обычного, другие люди становятся слишком дерзкими на ее вкус, так что в наши дни приходится отлучаться из деревни на не более чем пять дней.)       Изанами приходит в себя на поляне у пруда, пристально смотрит на не перестававшую болтать девчонку и садится на пенек. Слушает, анализирует, а потом выдыхает. Люди более не переходили черту с того раза. Конечно, ребенок чуть более поцарапан, чем ей хотелось бы, но это максимум безопасности, который она может обеспечить. Забрать ее себе не выйдет — мать ребенка воспротивиться и то не измениться, попробуй она спросить еще раз. Увы, но она может довольствоваться лишь наставничеством. Конечно, в их культуре наставники имеют равное родителям положение, но…       Пресловутое «но», кажется, преследует ее. Нигде не спрятаться от гнилого плода.       Она наблюдает как ребёнок вновь концентрируется, хмурит брови и жмурит глаза. Тихий вдох и выдох срываются с губ, когда та произносит название: — Ао.       Маленький голубой шарик начинает парить над ладонями, — техника достаточно слаба, что бы почти не влиять на внешний мир, только хилые потоки воздуха треплют волосы, пытаясь заполнить пустоту, что представляет собой этот шар. — С Ао хватит. Как насчет Ака?       Девочка поджимает губы, отводит взгляд: — Вызвать я ее могу, но вот удержать сферу или снизить ущерб — нет. — Ясно, о мурасаки я могу и не спрашивать… Придется ждать Изанаги.       Женщина задумчиво щурит глаза, ведет плечом: — Чертовка, тебе опять сказали до темна не возвращаться?       Видя кивок ребенка она ухмыляется, оголяя зубы. Удачно, оч-чень и очень удачно. Девочка подозрительно смотрит на старуху, не совсем уверенная, какую пытку ей придется пережить в этот раз. Воспоминания о том, как она пыталась разблокировать техники — болезненные.       Изанами едва не смеется, видя подозрительную мордашку ученицы, но даже если ей и приятно сбивать таких существ с техниками огромной силы как Аматерасу и Хикоеру, она не оставит ребенка без информации: — Это просто практика. Два часа туда и обратно. Екай высокого уровня разошелся — Року-кун попросил разобраться с ним.       «Року-кун.» Аматерасу фыркает про себя. Деревенского старосту никто кроме Ба не может так назвать, у того есть определенная… Репутация и характер, который оную поддерживает. Все, — кроме Изанами естественно, — называют его исключительно «Рокуджо-сан» или «-сама». Он немного страшный мужчина высокого роста, даже слишком для их деревни, больше напоминающий рослое и мощное дерево среди низкорослых тонких кустарников, с темной от загара кожей, и темными волосами и глазами. — Хорошо. — Она легко кивает, сцепляя руки перед собой. — когда выдвигаемся? — Сейчас, только вернемся к пещере. Нам нужно взять как минимум фляги с водой.       Аматерасу морщится — да, брать воду и немного алкоголя (для обеззараживания ран, разумеется) с собой — необходимость, но то, что фляга сделана из тыквы придает напиткам отвратительный по ее мнению вкус.

***

      Аматерасу всегда нравилось передвигаться используя магию — даже если ее и приходилось скрывать от простых людей дабы те не решили, что они тоже какие-то екаи. Эта сила придает каждому их движению особую мощь, позволяя совершать огромные прыжки на многие ри, ломать землю и деревья простыми взмахами конечностей, вырывая кустарники из почвы порывами ветра.       Она прыгает как можно выше, игнорируя громкое цоканье от Изанами.       Кажется, еще чуть-чуть и можно коснуться облаков, небес и будь сейчас ночь, то и собрать звездную крошку не составило бы труда. Ветер воет, но никак не действует на нее, ведь между телом и миром вокруг существует бесконечность. Она смотрит, запоминает и анализирует каждую деталь этого мира. Еще немного и ей будет казаться, что она не человек, а… —… Божество.       Лес, который так далеко, что начинает размываться даже с ее глазами, постепенно приближается. Дикая улыбка грозит рассечь юное лицо на две части, на столько широкой она кажется.       Только выбравшись за границы деревни, Аматерасу может вздохнуть полной грудью. — Ба-чан! Нам еще долго?! — Девочка знает, что Изанами не будет кричать, так что спускается с той высоты, начиная бежать рядом с женщиной, уже ощущая тоску по небу. — Вероятно, еще пять тё, я пока не чувствую мононоке, но вскоре мы должны-       Женщина осекается, резко переводя взгляд в чащу леса: — Ха, вот и он, время снижать скорость.       Только пройдя еще с десяток дзе Аматерасу замечает екая. Ее способность ощущать магию других в сравнении с Изанами в лучшем случае сомнительна, — по крайней мере дальность, но то количество деталей, что она может сказать многим больше чем другие.       Как только мононоке оказался в ее поле, девочка видит, как где-то в дали тонкие нити магии, ее течение, формируют большой клубок, принюхивается, на мгновение опуская бесконечность. Обычные запахи леса сразу фильтруется сознанием, - оно мгновенно сосредотачивается на других, ранее не слышимых запахах, что немного пахнет затхлостью и совершенно отдельно — чем-то молочным, не совсем, но близко. По открытым участкам кожи будто бы скользят невидимые нити, заставляя ее поморщиться и скрыться под пологом бесконечности. — Ба-чан, это цучигумо. Не то что бы сильный, — он еще не перешел на следующий этап, но близко, он где-то на вершине второй ступени — поглотит парочку другую людей или духов, то встанет на первую.       Женщина криво улыбается, склоняет голову к плечу: — Сама справишься, если будешь использовать лишь Ао?       Она задумчиво хмурится, вновь всматриваясь в переплетение энергий — Думаю да. Но ты если что поможешь?       Изанами тихо фыркает, кивая головой. Это разрешение начать.       Мана опять напитывает мышцы, разгоняя кровь по телу, голова немного кружится от притока кислорода, но пара секунд и все проходит, моргает, немного осоловело и передает свои пожитки женщине. Подпрыгивает на кончиках пальцев.       И… Начало. Почти. Тихо приземлившись на ветку. Цучигумо выглядит, как и любой другой представитель своего вида, как самый обычный паук, если не считать его размеров, силы и гораздо большего количества глаз. Выдыхает.       Удар с силой проходится по хитиновому панцирю, едва царапая.       Мононокэ ревет, мотает всем телом. Конечности паука дергаются, почти судорожно.       Аматерасу отпрыгивает, зависает в воздухе. Техника закручивает в ладонях. Разрастается, но не выходит за пределы наложенных ею самой ограничений. — Ао.       Синий шар резко сталкивается с монононкэ. Оно визжит, намного громче, чем раньше, скорее от злости и ярости — панцирь лишь оцарапан. Лапы существа до обидного целы, яростно надвигаются на нее.       Удар приходится на бесконечность, что надрывно мерцает, приходится уворачиваться, как кузнечику, едва оставаясь на месте более секунды. Следующий шар техники вновь направляется в существо, сильнее чем был до этого. Серия взрывов оглушает.       Бум! Бом! Бам!       Шум пронзителен, ранит чувствительные уши, если пройдет, то лишь с практикой.       Практика…       Кривая улыбка рассекает детское лицо. Верно, лишь практика, не война или битва, просто… Игра, обучение.       Темп нарастает. А если… Она резко и быстро расставляет руки в стороны, немного сгибая их в локтях и удерживая ладонями вверх. Шары техники появляются вокруг мононоке, вибрируя от сдерживаемой энергии.       Аматерасу прищуривается: — Ну, давай, попробуй напасть, тварь.       Наблюдающая в тени Изанами настороженно наклоняется в перед. Выражение лица ученицы почти… психопатично, что настораживает даже слишком сильно, ведь она уже видела такую мимику и если не пресечь эти наклонности сейчас — будет плохо всем.       Она с содроганием вспоминает почившую подругу, на которую так походит Аматерасу.       Екай все еще надрывается, искаженно рычит, перекручивая тело в подготовке к нападению. Оно делает рывок, но не долетает нескольких сяку, застывая в воздухе. Дергает конечностями, перебирая ими в тщетной попытке выбраться. Ребенок продолжает улыбаться, а потом резко хлопает руками. Шары техники облепливают мононоке, а потом…       Щелчок.       С оглушительным воем шары притягивают к себе пространство; вырывают деревья с корнями, кустарники; комья земли и булыжниками с треском и грохотом стягиваются в одну точку.       Изанами судорожно цепляется за дерево, усиляя голос, что бы докричаться сквозь пронзительный шум и надрывается: — Остановись! Стоп!       Крик будто бы отрезвляет ребенка. Девочка вздрагивает и теряет тот относительный контроль, что имелся у нее над техникой, автоматически перекрывая доступ к магии. (Это первое, что в нее практически вбила наставница, ведь если не отключить доступ к энергии у нестабильной техники, то последствия будут плачевны.) Изанами едва успевает поймать ученицу, балансируя на неровных камнях кратера, отворачивается от упавшего комка грязи и деревьев, что поднимает клубы пыли. Женщина хмурится, сенсорикой проверяя добит ли дух, удостоверившись в этом, крепко сжимает в руках ребенка. Она выдыхает, долго и тяжело, молча начиная бежать в сторону. — Изанами-сен- — Молчи. Разбор полетов проведем, когда прибудем обратно в деревню.       Девочка замолкает, сжимаясь на руках: — Хорошо…       Изанами анализирует, стараясь не смотреть на подопечную. Она так сильна в столь юном возрасте, даже сильнее чем Хикоеру и ей немного страшно за ученицу. Сильнейших этого мира всегда будут пытаться свергнуть с пьедестала, не просто низвести до помоев, а уничтожить.       Она все еще помнит свою лучшую подругу, четко и ясно, будто бы видела ту всего пару минут, а не десятилетия, назад, как люди, — маги, — совершенно не знакомые друг с другом объединились из-за страха, алчности и зависти, подговорили мужа той…       (Изанами все еще не понимает как можно придать человека, ради которого ты бы свернул горы, изменил течения рек, сорвал бы звезды с небосклона, что бы преподнести любимой…       Был ли то страх? Усталость от Хикоеру, ее постоянного желания быть всегда и везде, ее страстная любовь к опасным ситуациям?       Может он просто хотел ее проучить, показать, что влезание в чужие жизни может здорово аукнуться?)       Она не знает. Есть лишь результат, в котором оба, Хикоеру и ее муж, мертвы.       Голос в голове твердит, что она знает. Знает и помнит как своими собственными руками растерзала предателя.       Женщина прислушивается к ребенку — малышка тихо сопит, прижимаясь к груди, слишком вымотанная после огромного и резкого выброса энергии, причем совершенно неразумного. Парочкой слабых атак прощупать монстра хватило бы, а потом ударить достаточно сильной, пусть и не самой мощной атакой. Все. Ей даже не пришлось бы расходовать весь свой запас выносливости бесконечности.       Есть ли смысл сожалеть о прошлом… Уже что сделано — то сделано. Отругать, помочь понять свои ошибки и усовершенствоваться — это все что можно предпринять сейчас.