Покинутые Боги

***

      Все начинается медленно и плавно. Маленькие намеки появляются здесь и там — Изанами запинается, губы сложены для произнесения другого имени, а глаза на мгновение пустеют, когда смотрят на нее, Аматерасу, видя кого-то совершенно иного.       Такие моменты учащаются — от одного раза в день до двух, трех…       Такие моменты учащаются до тех пор, пока наставница не перестает осознавать реальность, пока вместо Аматерасу не появляется Хикоеру, пока для нее поднятие с настила не становится чем-то невыполнимым.       Это болезнь ума и сердца. (Сердца метафорического, ведь рана нанесенная смертью некой Хикоеру до сих пор не зажила, гноясь под кожей пока не вылилась в… это.)       Девочка обмакивает кусок старого полотна в раствор с травами, выжимает как можно сильнее и кладет ту на лоб, убирая волосы. Ее немного мутит, то ли от стойкого запаха трав, то ли от самой ситуации — такое может произойти с каждым и никто не застрахован от такого, — и искренне боится оказаться в такой же ситуации. Наставница сейчас не осознает реальность, вечно путается и называет девочку чужим именем. В следующий раз она будет плакать.       Даже не так. Прямо сейчас она готова разреветься. Ее глаза в таком случае самое настоящее проклятие, ведь видеть как с каждым вдохом из любимого человека выходит жизнь и просто осознавать это — две совершенно разные вещи.       Теплая, тяжелая рука мягко сжимает ее плечо. Аматерасу оборачивается, встречаясь с теплыми золотистыми, но в последние недели вечно грустными, глазами. Изанаги-оджи-сан такой заботливый и мягкий для людей которых считает своими… Совершенно не постарел с момента их встречи несколько лет назад — все также пышет молодостью и здоровьем, хотя и должен быть ровесником Ба-чан, в бордовых волосах нет ни намека на седину, на лице ни единой морщины с гладкой и мягкой кожей. Девочка вновь смотрит на Изанами.       Это не справедливо.       За то время, что она слегла — иссохла и исхудала, больше напоминая тростинку, принявшую антропоморфный облик, чем человека. Седые волосы завязаны в слабую косу — за ней пока не так уж и сложно ухаживать, так что срезать длину нет надобности. Гусиные лапки вокруг глаз служат лишь напоминанием о саркастической улыбке, а морщины на переносице и вокруг рта — о постоянной хмурости. Сейчас ничего из этого нельзя найти в выражении лица, лишь вечную растерянность и блики узнавания при виде Изанаги-оджи.       Ребенок моргает, отводя взгляд от женщины. — Оджи-сан, ты знаешь кто такая Хико-чан?       Она чувствует как мужчина застывает и почти сразу насильно расслабляет мышцы. Оглядывается, всматриваясь чужое лицо, наблюдая за напряженностью, что исчерчивает черты глубокими бороздами.       Он старается говорить ровно, не выдать ни капли чувств, своего беспокойства, но видит в не по-детски серьезных глазах как его разделяют на составляющие, видят все его мысли и чувства, прямо как… — Хикоеру-чан — твоя бабушка, мама твоей матери.       В голове Аматерасу… пусто. Она жмурится. Продолжает упрямо молчать ожидая продолжения. — Она была… Невероятной. И вы с ней так похожи — начиная цветом глаз и волос, заканчивая костной структурой. Я… все еще помню, как она выглядела в детстве. Ты — ее точная, до мельчайших подробностей, копия-       Девочка тяжело сглатывает. Смотрит на свои руки — тонкие, еще не лишившиеся детского жира пальчики с неровными, погрызенными ногтями под которые забилась грязь. —… Даже магические техники тебе передались от нее-       Сжимает и разжимает ладони, больше не слушая Оджи-чана. Переводит взгляд на наставницу, встречаясь с невидящими глазами.       Она прерывает рассказ о, видимо, ее родной бабушке: — Почему Ба-чан продолжает страдать по давно мертвому человеку?       Мужчина осекается, переводит взгляд на лицо девочки, готовой вот прямо сейчас заплакать, останавливается на слезящихся и покрасневших глазах и выдыхает.       Он хочет сказать: «Она все еще винит себя в ее смерти», «Они были почти склеены вместе», — и ядовито — «Твоя Ба-чан была зависима от нее так, как только может быть паразит или глубоко влюбленный и несчастный человек.» —… Иди домой. Я позабочусь о Нами.       Аматерасу открывает рот, готовая возразить; сказать хоть что-то, но с щелчком закрывает его, когда мужчина больше не обращая на нее внимания садится у лежанки Изанами, твердо, но нежно удерживая ее руку в своей. Это явная и настойчивая просьба уйти.       Она может сказать, что в стрессе. В отличие от многих других людей, вместо того, что бы отключится от реальности, вместо того, что бы перестать осознавать окружение ее чувства начинают ощущать слишком многое. В ней зреет искушение вернуться в полутьму пещеры пока солнце не перестанет быть таким ярким, а лучи — огненно-жгучими, пока природа не заснет, раздражающая и царапающая разными звуками и движениями ее сознание.       Возможно, Аматерасу вкладывает слишком много магии в один рывок, но она не может сейчас волноваться.       В противовес слишком большому осознанию своего окружения, слишком большому количеству информации, что поступает в мозг — в мыслях…       Пусто.       Оглушающе пусто, — на столько, что девочка даже не замечает как заходит в деревню, проносится мимо людей, останавливаясь только у дома.       Сколько она уже не ночевала в этих стенах? Неделю, две? С тех пор как ее наставнице стало нездоровиться?       Она смотрит на соломенную заслонку, медленно вдыхая и выдыхая. Считает про себя, а потом входит: — Тадаима, Ока-сама. — Окаеринасай, Аматерасу.       Традиционное приветствие звучит холодно, как морозная зимняя ночь, что… Оправдано. Сбежала не сказав ни слова, поселившись у Ба-чан и бросив собственных родных, — непозволительная вещь для первенца. Особенно для первенца.       Девочка хмурится. Что-то было не так. Что же? Она новым взглядом осматривает окружение, прищуривая глаза, нюхает воздух, ощущая необычный привкус сладости в воздухе, следует за ним, напоминая ищейку. На другом «конце» запаха находится… мать. Аматерасу пристально вглядывается в женщину, а потом шокировано вглядывается в живот, как можно шире раскрывая глаза. Моргает, будто бы не веря в то что видит, — Ока-сама… Вы беременны?       Женщина в испуге отшатывается, смотрит большими глазами-блюдцами на нее, удерживая руки на пока еще плоском животе. — Как ты…? Нет, что?       Ну правда, как можно забыть, что у твоего ребенка есть звериные инстинкты и чувства, когда те приносили так много проблем в младенчестве — малышка рыдала от малейшего дискомфорта, внешнего воздействия, от малейшего изменения в свете — просыпаться вместе с солнцем было совершенно нормально. Она стучит пальцем по косточке у глаза, а потом ведет рукой до носа. — От вас теперь пахнет молоком и… я вижу магию плода.       Женщина дергается, морщится будто бы от боли, но остается спокойной при упоминании магии. Значит она точно была посвящена в то, кем была Хикоеру, кем эта неизвестная Аматерасу женщина была для Изанами.       Она… Похожа на свою мать — не совсем, ведь женщина скорее всего пошла больше в отца, чем в Хикоеру, — но есть явная схожесть, начиная цветом (не совсем… Глаза Аматерасу особенные, напоминают стекло и глубокие воды, а у матери обычные радужки) и формой глаз, заканчивая текстурой волос и этого достаточно, что бы заподозрить их в родстве, но не более. — И что, этот ребенок будет таким же ненормальным как ты?       Аматерасу криво улыбается, — ненормальная? Ага, как же. А кто защитит обычных людей от мононоке? Кто? — и отвечает не комментируя реплику: — Возможно он будет великим, возможно нет. Этого нельзя узнать пока ребенок не родится, но уже сейчас можно сказать, что у него не будет таких же глаз. — Она ведет пальцами по закрытому веку, останавливаясь у уголка глаза. — Передались ли ему магические техники можно понять лишь через несколько лет.       Женщина выдыхает — тихо и тяжело, ладонь не покидавшая живота сжимается в плотный кулак: — Уйди. Иди обратно к Изанами-сан, но не возвращайся до вечера.       Девочка хмурится — в доме наверняка есть дела, которые нужно выполнить и делать их вечером ее не прельщает, — открывает рот: — Ока-сама, но Иза-       Ее резко отдергивают: — Мне без разницы, лишь бы мои глаза тебя в усе не видели.       Неприятно, но к такому отношению Аматерасу не привыкать — смерилась, что вся нежность и мягкость без какого либо второго дна предназначена ее Ото-саме.       Девочка жмурится, кривит лицо, когда понимает что ее вновь выгоняют из полутьмы на обжигающий свет и смиряется, когда понимает, что без повязки не обойтись. Быстро прошмыгнув в свою коморку она стягивает с комода длинную ленту. Закрывает глаза, плотно повязывая ткань сверху, — лишь бы не дать глазам открыться в самый плохой для этого момент и ухудшить головную боль.       На краю ее сенсорного поля она замечает Рокуджи-сана…       Ее нежелание выходить из помещения удваивается, но Аматерасу знает, если Ока-сама поймет, что она так и не покинула здание, ее ждут долгие и нудные нотации, после того как ее выгонят на встречу с главой деревни и она вернется. Черт. Девочка быстро выпрыгивает сквозь узкое окошко, как можно скорее покидая здание. Ловко взбирается по дереву дикого кедра, — не используя ни грана магии, к ее собственной гордости, — укрываясь от солнца в кроне, усаживаясь на одну из самых толстых ветвей.       Она сидит, размышляет — множество «А что если…?» мгновенно проносится в голове. — Аматерасу-кун, давно не виделись.       Она наклоняет голову в сторону голоса, признание присутствия мужчины обозначается лишь кивком. Девочка чувствует как тот усмехается, подходит ближе, опираясь о ствол. Босые ноги, — варадзи забытые стоят у входа в дом, — болтаются у макушки человека. — Я… Знаю, что Изанами-сан больна и не может выполнять задания. — Даже с повязкой девочка может ощутить на сколько мужчине некомфортно говорить о наставнице.       Женщина стара, — так мало людей доживали до возраста Изанами, их можно пересчитать по пальцам рук и ног, — но даже так, большая часть проклятий было именно на ней.       (Точнее, все проклятия от вершины второго ранга и выше — другими занимались малочисленные маги соседних деревень.) — Как ее ученица, не переймешь ли ты ее обязанности?       Ну, Аматерасу знала, к чему это вело. — Рокуджи-сан. — Девочка старается, то бы ее тон был максимально вежливым, но выходит слишком сухо, слишком холодно, — как и в любые другие моменты, когда затрагивается тема Изанами. Ее, за неделю после официального известия о недуге наставницы научились не трогать.       Столько было сломано костей, выбито зубов, а оставленных ею гематом и синяков не счесть.       (Кто бы что ни говорил, но Аматерасу не зла — может горькая из-за фактического изгнания из деревни, используя острый язык для защиты, — так что каждый был исцелен лично.       Ну, а то что не все было возвращено в прежнее состояние… Аматерасу ведь еще учится.)       Она морщится от своего же тона и пытается еще раз, но мягче: — Рокуджи-сан, мне еще далеко до окончания учебы и, если вы забыли, еще нет девяти. — Я знаю, Аматерасу-кун и по этому ты не будешь ходить одна. Когда задания будут на территории другой деревни, то маги с тех краев присоединятся к тебе. — Но они слабы. Какой тогда смысл? — Никто, кроме Изанаги-сана и Изанами-сан не может сравниться с тобой по силе. — Мужчина признает, а потом аккуратно пытается обхватить детскую лодыжку, удерживая конечность от постоянного мельтешения, но натыкается на сопротивление техникой, что не подпускает ближе, чем на несколько сун. — Но они будут лишь наблюдателями, поддержкой в крайнем случае. У них есть опыт, — многие годы изгнания проклятий не пропадут даром и ты сможешь научится чему-нибудь у магов из тех мест.       Аматерасу поворачивает голову к мужчине. Думает. Будь у нее возможность, то попросила бы совета у наставницы, на крайний случай у Изанаги-оджи-сана. Увы, но Изанами по понятным причинам недоступна, а если девочка попытается вернуться в пещеру потревожить оджи-сана… Ну, она не хочет об этом думать слишком долго.       Но сейчас? Сейчас, когда ее едва ли что-то удерживает в деревне, то что-же может помешать покинуть это место?       Вот именно, ничего. ***       Аматерасу с дискомфортом ведет плечом, когда переступает невидимую, — но, увы, прекрасно ощущаемую, — границу чужой деревни. Идет вперед, пока не замечает присутствие других магов на периферии сознания, что словно тени следуют за ней. Они слабее Изанами, Изанаги, да даже Рокуджи-сана, хотя тот едва ли справляется с наплывом екаев по причине болезни наставницы и отсутствия Оджи-сана на границах — намного и лишь опыт делает им поблажки — в противном случае выжить в постоянных сражениях не удалось бы.       Хотя, вполне возможно что это именно они, — Ба-чан, Оджи-сан… — аномалии и девочка судит лишь со своей точки зрения.       Она поворачивает голову к самому сильному по ощущениям человеку, улыбается и спокойно машет рукой.       Люди… Напрягаются, — это ясно видно в их магической энергии, что словно хищник перед броском напрягается, — но выходят из своих укрытий — всего четыре человека, хотя она чувствует больше пользователей магии в своем сенсорном поле в направлении деревни. Мило. Но будь она злоумышленником, то они бы не смогли ее сдержать.       Низкий женский голос задает ей вопрос: — Девочка, ты потерялась?       Аматерасу отвечает максимально вежливо, на сколько это возможно, склоняет голову в поклоне: — Меня прислал Рокуджи-сан в качестве поддержки как ученицу Изанами-сенсея.       Она слышит шепот, недоверие, что сквозит в голосах магов.       «Такая маленькая…»       «Серьезно? Ребенка?»       «Не просто ребенка, а слепого!»       «Совсем из ума выжил?»       Девочка морщится. Приподнимает повязку, — заставляя поперхнуться человека, уверенного в ее слепоте, — осматривая людей. Взгляд говорившей женщины мгновенно становится холоднее, стоит им встретиться глазами. Она сухая и поджарая — в возрасте, но точно младше Изанами. Поднимает руку, призывая группу замолчать.       Молчание становится неудобным, прежде чем женщина говорит: — Я… Понимаю. Аматерасу-сан, верно? Меня зовут Момо и сегодня будет на подхвате моя группа.       Аматерасу не выказывает никаких истинных эмоций на лице — лишь безмятежно улыбается, но внутри ее всю передергивает. И тут Хикоеру наследила. В карих глазах главной на мгновение мелькнуло узнавание, которому было неоткуда взяться — виделись они в первый раз, а вот с ее предком вполне могли быть пересечения. — Приятно встретить вас, Момо-сан, надеюсь, после изгнания я смогу недолго передохнуть в деревне?       Женщина напрягается, на секунду кажется, что она откажется — вести незнакомца в деревню, даже ребенка, причиняет явный дискомфорт, но руки медленно теряют напряжение, а улыбка, что появляется на лице кажется вымученной. — Конечно, Аматерасу-сан, следуйте за мной. — Она колеблется еще секунду. — Вы будете успевать за нами…?       Приставка —сан у ее имени немного сбивает с толку — хотя до этого она не контактировала с другими деревнями и в своей она была лишь -кун или -чан, когда ее имя вообще использовалось.       (Екай, монстр и дитя они были тоже распространены) — Конечно, не волнуйтесь Момо-сан, я могу быть довольно быстрой. *** — У-хты! А зачем тебе повязка? Почему у тебя белые волосы? А что это за штука на тебе?       Аматерасу удивленно моргает, наблюдая сквозь повязку за мальчиком. Мать ребенка порывается его схватить, уже сгибаясь в поклоне, но девочка отмахивается. Команда сзади нее застыла нервным изваянием и девочка может чувствовать их нервную энергию, что плещется внутри.       Увидели и познали, на сколько она может быть сильна, а в особенности жестока.       Она слегка улыбается. Приятно, когда от нее не шарахаются с криком ужаса.       (Сейчас это встречается чаще, чем издевательства или закидывание камнями, как было раньше. Родители больше не настраивают детей против нее, а просят сторониться; предупреждают. Теплится еще в памяти воспоминания о бабушке, о той силе, что она держала в своем теле и какие разрушения она могла принести.       Аматерасу растет — и все больше походит на бабушку.)       У мальчика мало магической энергии, едва ли одна пятидесятая от ее собственного запаса, — хотя они еще молоды и запасы энергии растут лишь в период от десяти до двадцати с копейками лет, — но он светится так ярко… Под повязками она щурит глаза, протягивает руку вперед для рукопожатия, — это хороший жест, как она помнит правильный для знакомства. Именно таким жестом Рокуджи-сан приветствует глав других селений, что забредают раз в пару лет на праздники, один как раз был не так давно. — Привет, это не очень вежливо, так забрасывать человека вопросами, не представившись.       Мальчишка тушуется, но не перестает сиять, с широкой улыбкой протягивая руку в ответ: — Меня зовут Митсуо, Широ-чан!       Широ-чан…? Допустим, в этой игре могут участвовать двое. — Приятно познакомиться, меня зовут Аматерасу, Хотару-кун. — Он вскидывает брови, выглядя до смешного удивленным, но потом расплывается в улыбке, больше напоминая хитрого лиса, чем человеческого ребенка.       За спиной раздается покашливание, — то ли попытка привлечь внимание, то ли сдержать смех. Аматерасу отвлекается от мальчика оборачиваясь на главу отряда, в глазах которой плещется веселье на пополам со страхом. В какой-то момент женщина представлялась, но она едва ли запомнила. — Аматерасу-са…н, — Женщина запинается на последнем звуке, будто бы останавливая себя, но продолжает как ни в чем не бывало. — Благодарю за вашу помощь, мы всегда будем вам рады в этой деревне. Надеюсь на следующий ритуал вы прибудете в качестве жрицы, если Изанами-сан так и не поправиться. Суо-кун, ты присмотришь за нашей гостьей? — Конечно, Собо-сан! Идем, Широ-чан! Тут не так далеко есть очень-очень красивое место!       Аматерасу едва успевает поклониться женщине, прежде чем мальчишка, — слишком активный на ее взгляд, — подгоняет и торопиться увести девочку в неизвестном направлении. ***