To the Moon and back

Первые несколько недель она болела. Иногда так происходит, что человек под давлением, во время опасности полон сил и энергии, готов бороться, несмотря ни на что — а как только условия меняются, как только нет потребности ни бежать, ни прятаться, ни драться, как только наступает покой, человек расклеивается... Больше нет адреналина, что нёс вперед, что туманил разум и не давал сдаться, нет больше необходимости выживать назло, вопреки. Шрамы начинают гореть огнём, раны — болеть, а обиды — изводить. Война закончилась, но на теле девушки навсегда остались её следы, как и в разуме, и сейчас это даёт о себе знать. Ему было откровенно страшно. Он следил за людьми, но почти ничего о них не знал. Так, общие сведения да краткая информация о том, как оказывать первую помощь и где наложить жгут в случае кровотечения. Во время тестов это частое событие. Но её ситуация была совсем иной. Её тело было истерзано битым стеклом, твердыми стенами, свинцовыми пулями, повсюду виднелись шрамы от ожогов, от взрывов, её легкие далеко не один раз были отравлены ядовитым воздухом. И самое страшное — открытый космос... Конечно, люди вокруг не бросили её в беде, приняли новые лица с распростёртыми объятиями, дали им кров, а ей — лечение. Он делал всё, что мог. Пытался помочь везде, выполнить любую работу, что ему давали, что он мог сделать. Знал, что её они не оставят умирать, эти люди были на удивление добры и щедры, но просто сидеть сложа руки и ничего не делать казалось мучением. Он хотел быть причастным, хотя бы немного, к её выздоровлению. В конце концов, это всё из-за него. Она почти постоянно спала. А когда просыпалась, часто делала попытки приняться за какую-либо деятельность, вернуться в режим постоянного «бега». Наверное, это привычка — истязать себя, когда ты делала это так долго. Не представляешь, как можно жить иначе. Просто лежать и быть в милости у других — это зависимость, это отсутствие свободы, а она боролась за свою свободу слишком долго, заплатила за неё слишком большим количеством крови... Так и сейчас. Явно не в порядке, на всё ещё дрожащих ногах она, видимо, планировала выйти из дома, пока он не перехватил её. Положил руку ей на плечо. — Прошу тебя… В ответ лишь растерянный, мутный взгляд. Её глаза голубые, но сейчас они казались почти серыми. — Прошу тебя, хватит так относиться к себе. Это бесчеловечно! Абсолютно, совершенно жестоко, знаешь ли. И куда ты собралась? Ты мне не ответишь, я знаю, не можешь, это риторический вопрос, ответа не требует, даже если бы ты могла мне ответить. Он потянул её за собой — обратно в комнату, в постель, к отдыху, к восстановлению. От неё не было никакого сопротивления, потому что и сил на это самое сопротивление не было. Как и сил идти, поэтому это ощущалось не как вести за собой человека, а тащить за собой неодушевленный предмет. — Ну с тебя же не убудет, если ты полежишь ещё пару-тройку дней в кровати, не убудет — только прибудет! Энергия там, силы, например. Ну что тебе делать на этой улице, разве тебе есть, что там делать? Может, тебе свежий воздух нужен, а? Ну давай я окно в комнате открою, проветрится — вот тебе и свежий воздух, необязательно же сразу пытаться сбежать непонятно куда, совершенно необязательно. Принудил лечь обратно в постель, в этот раз уже чувствуя её нежелание, что она упирается, пытается отпихнуть его, встать, уйти, но даже будь он человеком хрупкого телосложения, а не металлом с проводами, даже так её движения и попытки вырваться показались бы почти неощутимыми. Что и было доказательством тому, что ей бы лучше дать себе ещё времени восстановиться. Он не хочет, чтобы она упала в обморок. Опять. — Я не прошу от тебя ничего, кроме как отдохнуть. Просто полежать, поспать пару дней, пока тебе не станет лучше. Ты выглядишь как восставший мертвец, будто вчера из могилы выбралась, — он замолк на секунду. Из могилы выбралась, да? То место и правда мало чем отличается от могилы. Или от ада. — Ну прошу тебя, вылечись хотя бы до состояния, когда ты сможешь нормально ходить и не падать в обмороки — это попросту грустно видеть, а для тебя еще и опасно, очень опасно. У тебя и без того повреждение мозга, и сомневаюсь, что биться головой об пол улучшит ситуацию — нет же, наоборот, только ухудшит, гораздо хуже сделает. Пауза, он переводит дыхание, точнее — симуляцию дыхания. Как же её убедить? — Как только ты выздоровеешь, хотя бы немного, если ты захочешь — а я уверен, что ты захочешь, потому что, кажется мне, в этом всё дело — в общем, если ты захочешь, я уйду. Глаза твои меня больше не увидят, никогда, совершенно. Поэтому в твоих интересах сейчас лежать и отдыхать. Она хмурила брови, заглядывая ему в глаза. Он всё ещё придерживал ее за плечи, не позволяя встать, а она держала его за запястья, будто бы внушая самой себе, что контролирует ситуацию. Достучался ли? — Челл, пожалуйста… Она больше не упиралась, он больше не держал. Отвернулась, не желая смотреть на него. Убедил. Не без сожаления. Во-первых, снова вскрылся и без того очевидный, неопровержимый факт — она его ненавидит. Она его терпеть не может. Он ей отвратителен, он ей противен, он — ходячее напоминание о боли, что она пережила. О страданиях, через которые он заставил её пройти, о разбитой вдребезги надежды на освобождение, об этих невыносимых, нескончаемых тестах, об удовольствии, которое он получал, наблюдая за ней, как за лабораторной крысой в лабиринте. О сгнившем сотрудничестве, которое в какой-то момент даже напоминало дружбу, имело этот тёплый оттенок привязанности, который очень скоро поблек. О его предательстве. И в её глазах он состоит только из ржавчины и лжи. Когда они выбрались, он извинялся, он умолял её о прощении. Он уже и не помнит, что тогда говорил — его системы были слишком нагружены чувством невыносимой, липкой вины. Запомнил чётко и верно он лишь одно — её усталое, безразличное выражение. На её лице не дрогнул ни один мускул, она смотрела сквозь, будто не слышала и не видела его. Будто его больше не существует в её мире. Во-вторых, он всё ещё был не уверен в уместности того, что он зовёт её по имени. Кажется, это был второй раз за всё это время. Первый был тогда, когда они только нашли это поселение, когда столкнулись с настоящими, живыми людьми. Конечно, нужно в такой ситуации представиться, и она, по понятным причинам, не могла. А оставить её без имени показалось, да и казалось сейчас, слишком жестоким. Хоть и имя было узнано довольно… Нечестным путём. Конечно, он не мог не заглянуть в её досье, особенно когда отношения между ними накалялись в самом плохом смысле этого слова. Нужно было знать все преимущества и недостатки своего… врага? И не полюбопытствовать, как же зовут эту немую испытуемую, он не мог. Он не называл её по имени в лаборатории, и он сам не знал почему. А сейчас, на поверхности, его постоянно мучил вопрос... После всего, что он совершил, сказала бы она ему своё имя — или предпочла бы, чтобы он не знал?