To the Moon and back

Ни звуков, ни образов, ни ощущений, ни мыслей. Кромешная тьма — и ничего не нарушает этот абсолютный покой. А потом отсутствие чувства проходит, боль занимает свои позиции, заставляя слабое тело метаться по кровати. Кости ломит изнутри, как будто цель этой невидимой силы — раскрошить их в порошок, жар плавит тело, заставляет задыхаться — и резко, через секунду, сменяется колючим, царапающим холодом. Как только первый, самый тяжёлый период её болезни стал проходить, когда тело понемногу стало исцеляться, ей пришлось столкнуться с другой проблемой — кошмары и воспоминания. Когда ей удавалось заснуть — или, что хуже, впасть в беспамятство — в её мозг врезался гул электрических ламп, свист свинца; глаза мозолил вид белых, холодных стен или грязных подсобных помещений; перед глазами возникали красные огоньки камер, фиксирующих каждый шаг и каждое движение. Но спокойствия не было и в бодрствовании: прошлое преследовало её, причём в лице конкретного… существа. Ей удавалось осознать происходящее вокруг себя, что и кто её окружает, но, замечая краем глаза его фигуру, слыша хоть один звук из его голосовых динамиков, ей хотелось снова провалиться в сон, лишь бы не ощущать его присутствия. Гнев и обида шли в тандеме, сопровождая её каждую секунду, не давая ничего забыть, напоминая и напоминая о том, что с ней произошло... Растоптанные надежды на скорое освобождение, яркое солнце и голубое небо над головой; страх смерти, что ждала её за каждым поворотом, лишь сделай один неверный шаг; отвращение к чужому удовольствию, полученному в результате её страданий; кровоточащее тело; плавящие кожу ожоги; слова ненависти от того, кто должен был быть ей другом. От мыслей о нём она ощущала тошнотные позывы, а от присутствия — и подавно. На место всех её чувств встали горечь да ненависть, и она искренне желала ему зла. Она надеялась проснуться, и чтобы его силуэт оказался лишь галлюцинацией, продуктом ещё не восстановившегося разума. Чтобы он сломался, а столь сложную технологию нельзя было починить. Чтобы он остался в лаборатории, в вечном заключении в этой тюрьме. Чтобы его разобрали на металлолом. Чтобы Она сделала с ним всё, что планировала. Чтобы он был уничтожен. Чтобы его не было. Иногда её желания претворялись в мираж, становились сном, чрезвычайно детальным и реалистичным. Помещение с тусклым освещением, едва ли разглядишь, что вокруг, но это почти не мешает. Голубое свечение отмечает её цель, и она уверенно шагает, ведомая этим ориентиром. В руках лом, значительный вес и холод металла чётко ощущаются, когда она крепко держит его. До её слуха доносятся тщетные, почти смешные попытки договориться с ней, воззвать к доброте душевной, успокоить. Все слова превращаются лишь в назойливый шум, вызывают раздражение и вместо того, чтобы отсрочить неизбежное, приближают его. В голове мелькает знакомая фраза: Тебе нравится мстить? Всем нравится мстить. Давай отомстим. Замах. Скрежет металла царапает слух, но вместе с тем приносит толику спокойствия, совсем немного удовлетворения. Мольбы о пощаде становятся громче, но не приносят желаемого результата. Замах. Какая-то деталь с противным дребезжанием отлетает в сторону, а слова искажаются и пропадают, превращаясь в нечленораздельный электрический шум — голосовой динамик повреждён. Замах. И ещё. И ещё. Со всей силы. Со всей злости. Со всей обиды. Со всей ненависти. Удар за ударом, пока куски металла не теряют свои прежние очертания, пока в этом не исчезает человекоподобный силуэт. Пока голубое свечение не затухает, и в комнате становится ещё темнее. Оставалось лишь полюбоваться результатом своего труда, но… Этот сон никогда не приносил облегчения. Когда к телу возвращались силы, но сознание по прежнему находилось в состоянии нестабильном, подталкивая на решения радикальные и импульсивные, она пыталась уйти. Сбежать прочь от этой ходячей проблемы, вырваться наконец-то из-под гнёта чужой воли, что третировала её слишком долго, обрести безоговорочную и абсолютную свободу, за которую она так боролась, за которую она так пострадала. И каждый раз не удавалось. Тело предавало её, напоминало о своём состоянии ужасной болью, ноги заплетались, в глазах темнело. Или же холодные, металлические руки перехватывали её раньше, чем она успевала переступить порог этого уже успевшего стать ненавистным места. Перехватывали и тащили обратно, в комнату, под замок, видимо, ради какого-то омерзительного, садистичного удовольствия держать её в неволе. Но она не сдавалась. Никогда не сдаётся. Однако даже с этой гипертрофированной упрямостью она не брезговала пробовать разные методы для того, чтобы добиваться своих целей. И когда ей поступило заманчивое предложение лишь слегка потерпеть, переждать, прийти в себя, и тогда этот кошмар закончится, она решила, что разумно будет согласиться. Это всяко лучше, чем попросту наносить себе увечья в попытке побега. А если её обманут, в чём она не сомневалась, у неё будут силы бороться снова. Это привело к некоторому расслаблению. Когда она могла чувствовать, видеть, слышать и осознавать, откладывать что-то в памяти своего повреждённого мозга, она стала наблюдать. Утром её злейший враг раздвигал шторы, и комната заливалась теплым солнечным светом. Открывал окно, чтобы проветрить комнату. Вечером закрывал его, укрывал больную плотнее, чтобы она не замёрзла. Дежурил у её кровати, когда её состояние ухудшалось. Говорил с другими в его постоянной, изобилующей сложными конструкциями и лишними словами манере о её состоянии. Говорил и с ней. Что она скоро выздоровеет, что всё будет в порядке, что нет причин чего-то бояться. А голос всё-таки дрожал. И это ставило её в тупик. Неужели она совершенно, окончательно сошла с ума? Утратила способность видеть логику в чужих действиях? Или, может, всё происходящее ей просто мерещится? Вот она — бессильная, уязвимая, но до глубины души ненавистная женщина. Эгоистка, которая «только командовала», которая разрушила все его планы и мечты. Хочешь — задуши, хочешь — замори, и спроса с тебя никакого не будет. Несчастный случай, бедняжка не выдержала истощения и болезни! А он вместо этого всё ходил возле неё, проверял температуру, смазывал ожоги и менял повязки на ранах. И это ей было совершенно непонятно...