To the Moon and back

Постепенно положение дел изменилось в корне. Больше не было негласного запрета, разделяющего их. Он с большим удовольствием ловил на себе её внимательные взгляды посреди его очередного монолога, с таким же удовольствием клал ей руки на плечи, пытаясь привлечь внимание. Обнимал, прижимая к себе сильное, но всё же мягкое, по сравнению с ним, тело. Она по-прежнему не могла говорить. Кажется, это было всё-таки навсегда, с этим неудобством пришлось смириться. Так что физический контакт стал заменой словам. Через касания она выражала, что он ей небезразличен, что его компания приятна и желанна. И он упивался ощущением чужого тепла, иногда будучи ну слишком прилипчивым, особенно для робота. Ему нравилось прикасаться к ней — и ещё больше нравилось, когда она прикасалась к нему. В его ядре разливалось тепло, внутренние механизмы гудели от нежности и какого-то непонятного, неизведанного чувства, которое он никак объяснить не мог. Он просто не мог насытиться этим, искренне и бурно радуясь, когда она трепала его по голове или когда находилась минутка, чтобы обнять её. И эта минутка нашлась снова. Странно, но ему нравилось слышать звук её сердцебиения. Было в этом что-то успокаивающее, почти убаюкивающее. Верный и громкий признак жизни, отстукивающий мерную мелодию. Тук-тук. Значит, что она в порядке, что она здорова, что она жива. Тук-тук. Она через столько всего прошла, но не погибла. Тук-тук. Сейчас её здесь могло и не быть. На стерильно белых и холодных плитах сейчас могло бы лежать её такое же хладное тело. Тук-тук. Плохо. Тошно. Тошно даже больше, чем существо из металла может чувствовать тошноту. Воспоминания заполняют его внутренние сервера, мельтешат перед объективами. И все возможные исходы их бурной встречи там, под землёй — не воплотившиеся, но ужасные сюжеты — сжимают и царапают что-то, что должно быть на месте сердца. Что, если бы она оказалась чуть слабее, чуть менее выносливой, чуть менее осторожной, если бы удача отвернулась от неё? Он открывает глаза, и первое, что видит — это её руки. Вернее — шрамы на них. Вечное напоминание о её боли и его вине. Несводимый след его ошибок. Взгляд поднимается выше. Она дремлет, выражение её лица умиротворённое и спокойное. Наверняка ей сейчас снится что-то хорошее. Или не снится ничего. И он чувствует себя паршивцем, что нарушает этот покой, но ничего поделать не может. — Челл? Сонный, но внимательный взгляд падает на него, и этой нежности в её глазах он выдержать не может, разрывая зрительный контакт. Ему было страшно поднимать эту тему вновь. Сначала потому, что он был совершенно уверен, что ничего хорошего в ответ он не увидит и не услышит. Уверен, что гнев и ненависть к нему — отныне неотъемлемая часть её существа. Ведь он это совершенно заслужил. На её месте он бы поступил совершенно так же — ненавидел, презирал, злился, желал бы страданий и исчезновения. Может, даже погибели. Но теперь этот страх принял форму иррациональную, совершенно нелогичную. Вот же она — по своей воле, из своего желания дремлет рядом с ним, обхватив его корпус руками в тёплом объятии. Нет в её взгляде той злобы, нет ненависти, иногда только холод и отстранённость, но так она смотрела всегда. Иногда она ему даже улыбалась. Но извиняться ему по-прежнему было страшно. А вдруг не простит? — Да, я знаю, что наверняка эту тему не стоило бы поднимать, совершенно не стоило бы. Она нам неприятна. Обоим. И тебе, и мне. Но знаешь что? Я не могу молчать. Это невозможно. Я не могу делать вид, будто всё в порядке, когда всё не в порядке в корне. Мне стоит лишь взглянуть на тебя — и что я вижу? А я скажу тебе что. Последствия. Последствия моих собственных действий, ответственность за которую почему-то пришлось нести тебе. Эти ужасные шрамы... — нежно, насколько это возможно, пальцы скользят по этим бывшим ожогам и зажитым ранам. Он делает паузу, осознав свою ошибку. Грубо и бестактно. Наверняка он её сейчас обидел. — Нет-нет, прости, я не это имел в виду! Я не говорил, что ты из-за них ужасна, совсем нет, они не делают тебя хуже! О боже, мне явно стоило сказать это иначе... Гм. Так, ближе к теме, что я хотел сказать. Я хотел сказать, что... Мне жаль. Клянусь, мне жаль. Это выглядит больно, я уверен, что это было ужасно больно, боже, да мне просто страшно представить, через какой ад я заставил тебя пройти! На твоём месте я бы всю оставшуюся жизнь потратил, чтобы отомстить. И если бы ты стёрла меня в порошок, ты была бы права, абсолютно права! Всё не то. Мысль плутает, смысл его речи ускользает с каждым новом словом... Симуляция вздоха, попытка наконец-то взять себя в руки. Нельзя убегать от этого вечно. Ему хотелось бы, но нельзя. Нужно услышать ответ. Насколько болезненным он бы ни был. Взгляд по-прежнему плутает по её рукам, по стенам, полу. Слишком страшно встретиться с гневным выражением. — Прости. Я говорю это искренне. Прости меня. Если бы прошлое можно было изменить, я бы сделал всё, чтобы всё исправить. И... Я счастлив, что ты оказалась настолько сильной, чтобы пережить это. Я счастлив, что ты жива. Прости меня. Её ладони обхватывают его лицо, вынуждают поднять взгляд, и он мгновенно робеет, голосовые динамики затихают от страха навлечь ещё больше проблем. Оттолкнёт? Ударит? Он жмурится, боясь последствий. Но вместо этого... Датчики фиксируют прикосновение губ к его лбу. И сразу после она зарывает пальцы в его волосы, нежно перебирая пряди. - Ох. Хорошо, я понял. Я всё понял. Это вполне исчерпывающий ответ, да, мне даже нечего добавить, я всё понял. Совершенно, — он обнимает её чуть крепче. Как самое драгоценное, что у него есть. — Спасибо.