To the Moon and back

Отрешённость. Так можно описать их взаимоотношения. А ещё "неловкость", "избегание" и, конечно же, "вина". Он виноват. Ни одно извинение не могло загладить последствий его действий, ни одно извинение не звучало для неё искренним, ни одно извинение не могло действительно стать принятым. Он это чувствовал. И чувствовал, как она его избегает. Она выздоровела. Болела долго, тяжело, иногда становилось даже страшно, но она выздоровела. Воли к жизни ей уж явно не занимать. Свежий воздух, тёплое солнце и свежая пища сделали своё дело. Она восстановилась и прижилась в этом мире, потому что он для неё родной. И он, на удивление, прижился тоже. В этом новом мире не было глупых ограничений, строгого распорядка, серых стен, вечных придирок. Не было направляющих рельс. Теперь, когда он стоит на земле наравне со всеми, а не отгорожен высотой, в нём обнаружилась черта — абсолютное непонимание концепта личного пространства. Во время своей болтовни он запросто мог положить на кого-нибудь руку, подойти слишком близко или, когда затронутая тема вызывала у него уж слишком много эмоций, даже начать трясти за плечи, стремясь привлечь всё возможное внимание к своим словам. Но её он тронуть не мог. Боялся. Всё-таки это как-то неловко, как-то неправильно в их ситуации. А когда он забывался, она сама ускользала от его механических рук, стремилась создать дистанцию, как кошка, которая не хочет, чтобы её гладили. Она по-прежнему ничего не говорила — попросту не могла. Она на него даже не смотрела. Неважно, как много он говорил, она не обращала на него ни одного лишнего взора. А говорил он всё ещё много, заливался пустой болтовнёй по малейшему поводу. Он молчать вообще не любил. Тишина — это враг, потому что в тишине рождаются мысли, от которых никуда не сбежишь и не спрячешься. Они поселяются в голове, перебивают одна другую, шуршат без остановки — и тянут-тянут-тянут. А размышлять ему было о чём, и ничего из этого не было приятным... Он понимал мотивы её действий, понимал, почему их контакт рвётся на корню, разбивается о стену её безразличия и избегания. И ничего не мог с этим поделать. Ничего, кроме цикличного обдумывания, а потом такого же цикличного сожаления. Она больше не рядом. Она не будет внимательно слушать его, не сводя взгляда, проявляя свою заинтересованность в его словах, проявляя заинтересованность в нём. Она не будет следовать за ним, доверяя его плану. Она не будет едва заметно улыбаться на сказанную им глупость. Она больше не его подруга. И никогда не будет. Присутствуя с ней в одном помещении, он иногда сомневался в том, реален ли он. Его действия и слова будто бы были совершенно невидимы и неслышимы для неё, и он был вынужден встретиться лицом к лицу с этим безразличием, которое почему-то делало больнее, чем крики гнева и слова ненависти. И он пытался искать самому себе оправдания, пытался переложить всю вину на неё, пытался заставить себя почувствовать ту горькую обиду, что он действительно, искренне чувствовал, когда был частью омерзительного, лишающего здравого ума механизма. Тогда он думал, что все его страхи, все его обиды, вся его боль — это последствия её действий, её пренебрежения и нелюбви. Но теперь всё приходило к тому, что она не сделала ничего неправильного. А он сделал неправильно всё. Не понимал он только одного: почему она не гонит его прочь? Из их дома — или скорее здания, где они оба живут, ибо домом это назвать у него не поворачивался голосовой динамик — он так и не ушёл. Не потому что солгал и обманул, а потому что помнил, что в его обещании точно были слова «если ты захочешь». А она этого желания не выражала. Не толкала его за порог, не указывала на дверь. Солнце уже скрылось за горизонтом, стремительно вечерело, и день сдавал свои позиции скорой ночи. На улице стрекотали сверчки и цикады. Птицы разлетались по своим гнёздам, и правителями неба становились летучие мыши, охотящиеся за всякой членистоногой живностью. А он сидел и наблюдал. Ему, словно ребёнку, было крайне интересно всё происходящее вокруг него. В этом новом мире было столько красок, столько событий, столько живых существ, занятых своими собственными делами, что он часами не мог оторвать взгляда. Он мог долго рассматривать, как муравьи утаскивают куда-то листья и веточки, как пчёлка копошится в цветке, как утки со своими утятами плавают на поверхности озера, а потом прячутся где-то на противоположном берегу, в траве, заприметив опасность. Так и сейчас, он наблюдал за тем, что он бы мог пронаблюдать. Да и возвращаться в здание, где он заряжается да прячется от природных невзгод, нет никакого смысла. Его там никто не ждёт. Датчики фиксируют прикосновения к плечу, но это ему совершенно неинтересно. Может, ему просто показалось. Может, он уже барахлит и скоро совсем сломается. Может, это кто-то из соседей или соседский ребёнок, который всё никак не может понять, предмет или всё таки личность теперь соседствует с ними. Он отрывает свой взгляд от какого-то насекомого в траве, чтобы всё же взглянуть, кто это. И замирает, совершенно растерянный. Это она. Убирает руку с его плеча, садится рядом. Все шестерни будто бы останавливаются в нём на секунду, ток прекращает своё движение, лишая голосовой динамик возможности издать хоть один звук. Наверное, и правда стоило бы промолчать, чтобы не портить момент, однако терпеть тишину для него становится ещё невыносимее, и он начинает свой бессмысленный поток речи: - Ох. Знаешь, я не ожидал увидеть тебя здесь, совершенно не ожидал. Точнее, это очень даже логично — увидеть тебя здесь: ты же всё-таки тут живёшь, конечно — но я не совсем про это. Я про то, что, ну, удивительно, как ты решила сесть именно сюда, конкретно сюда. У тебя же совершенно нет на это никаких причин: тут места много, садись куда угодно — а ты решила почему-то именно тут, — он отворачивается от неё, снова сфокусировав свой взгляд на какой-то мелкой ерунде. — Если уж совсем честно говорить, то я тебе скажу, что это ставит меня в тупик, почему ты решила сесть именно рядом со мной. Ещё одно прикосновения, уже к другому плечу — и данный жест, кажется, похож на объятие. Могли бы быть у него мурашки — пробежали бы сейчас по всему его телу... Он растерян, запутан и совершенно не понимает, что же ему делать. Может, это ему только кажется? Может, его матрица выдаёт желаемое за действительное, датчики сигнализируют о том, чего нет, и всё это лишь глупый обман? Не может же она этого делать, просто не может. Всё стынет в нём. Интуиция, хотя, вернее, его собственное желание, подсказывает ему податься навстречу, обхватить чужое тело руками, ткнуться носом в плечо. — Извини. Он чувствует, как её руки ложатся вокруг его корпуса, он чувствует тепло её тела, её дыхание на его плече, когда она кладёт свою голову, позволяя ему эту наглость, позволяя, наконец, к ней прикоснуться. Мягкость объятия. И почему-то это ощущается как самая приятная вещь в мире... Этот день запомнился ему хорошо. Потому что в этот день у него появилась надежда.