Второй шанс

Верёвка оборвалась, удар, грохот цепей. Сняли петлю, сдернули мешок. Жадный глоток живительного воздуха. «Я жив» — первая мысль. Вновь июльское солнце слепило глаза, вновь растекалась пред взором небесная лазурь и плыли вдаль пушистые облака. Хриплый кашель, горло ужасно жгло, словно петля всё ещё свершала адское удушение. Во рту металлический привкус, Пестель сплюнул кровь. Рядом с бывшим полковником приходил в себя еле дышащий Рылеев, по лбу поэта стекала алая струйка крови. — Твари, даже повесить в этой стране не умеют… — Лучше б расстреляли, — хрипло заметил Пестель, зажмурился от рези в горле. Рылеев разошёлся кашлем. Справа от них раздался мучительный вой. Сергей Муравьёв-Апостол безумными глазами взирал на бездвижно висящего Бестужева-Рюмина. — Нет, Миша! — в отчаянии кричал Сергей, затем мужчину захватил разрывающий кашель, затем снова крик. «Покойся с миром, Мишель» — прошептал Павел, с трудом поднимаясь. В горле словно разверзлась пустыня, голова трещала. Лбом угодил в самую лавку. Рылеев грустно глядел на замеревшего Каховского. Вокруг суетились солдаты: раздвигали обвалившиеся доски, осматривали оборванные веревки. — А ну заткнись ты! — прикинул на Муравьёва Голенищев-Кутузов. — Пошли вы к черту! — не сдержался Пестель. — Ах, так! — чванливый генерал захлебнулся гневом. — Верёвки, живо! Но запасных верёвок не нашлось. Солнце поднималось всё выше, народу прибывало всё больше. «Сорвались! Гляди, гляди! Троих Господь миловал!» — раздавался взволнованный гомон. Кутузов слышал всё это, что его безумно раздражало. Пестель с трудом встал прямо, руки и ноги по прежнему скованы тяжёлыми железными кандалами, по лбу и щеке текла кровь. Павел Иванович, не замечая суету вокруг, наслаждался солнечным светом и жизнью, что осталась с ним. Голенищеву-Кутузову сообщили, что новые верёвки получится достать не так скоро, а ведь придётся вновь собирать деревянный помост, что затянется всё это на час, не меньше. Ответственный за казнь зарычал. «Его Величество велел провести всё под покровом ночи, а сейчас что, утро в самом разгаре! Нельзя более ждать! За час слухи распространятся по городу и весь Петербург придёт глазеть как вешают этих бунтовщиков! Причём второй раз! А этот злодей, поглядите на него! Стоит, строит из себя мученика! Да пошли они все к черту! Надо было их расстрелять!» Генерал-губернатор судорожно гадал, что же делать, чтоб снизить гнев, что обязательно обрушит на него император: иль ждать час и сделать казнь достоянием общественности, иль… отложить экзекуцию. Решив, что благоразумнее всё же перенести на другую ночь, и, мало ли, вдруг император помилует их согласно древней традиции второй раз не вешать, Голенищев-Кутузов велел вернуть преступников в каземат, а сам направился в Зимний дворец к Его Величеству. ~~~ Пред грозным взглядом императора генералу хотелось провалиться сквозь землю. — Объясните мне, господин Голенщев-Кутузов, как так вышло?! — рассерженно произнёс Николай средь строгих стен монаршьего кабинета. — Вероятно, верёвки были подгнившими, Ваше Величество… — И как вы допустили, что их вешали на гнилых верёвках?! — гневно воскликнул император. — Простите, недоглядел, — пробормотал мужчина, глядя в пол. — Прикажете повторить экзекуцию следующей ночью? Николай хмуро подошёл к окну, взглянул на сияющий на солнце золотой шпиль. Тёмные воды Невы с многопарусными торговыми кораблями и скромными рыбацкими лодками неспешно текли вдаль пред взором Его Величества. «Пестель сорвался, Павел сорвался… Господь миловал… Боже…» Пред взглядом мелькнули дерзкие тёмно-серые глаза этого мятежника, «злодея без тени раскаяния». Сегодня они могли закрыться навсегда… Накануне Николай долго не мог уснуть… Всё мерещился образ этого преступника. Когда-то горячо любимый человек ныне был ненавистен. Император хотел, чтобы, наконец, свершилось правосудие, чтобы закончились душевные муки, свербящее внутри чувство, сгинуло воспоминание о слабости, сгинул Пестель, который предал когда-то наивного великого князя. А в то же время часть Николая судорожно боялась рассвета. Проснуться в мире, где Павла уже не будет. Никто никогда его не заменит, не опалит страстью, как это делал дерзкий полковник из жаркого Тульчина. — Он лидер заговорщиков! Все его слова были ложью, а любовь притворством! — твердил себе император. За полгода следствия он основательно убедился в этой мысли, но сердце предательски ныло. Вскочив с первыми лучами солнца, император бегом направился в дворцовую часовню. Опустившись на колени пред иконой Божией Матери, Николай долго судорожно молился. Просил у Господа прощения за свершаемую казнь, за смерти ради блага и спокойствия Отечества. Молил разорвать связь, что держит с проклятым Пестелем. Клялся, что навсегда забудет его, более не позволит себе слабости, а как представил, что в это время Павел там висит, по щеке предательски спустилась слеза. В голове возникли воспоминания, но о ненастном следствии, а до того — Тульчин, Мойка, когда они были вместе и были счастливы. «Я люблю тебя, мой ангел» — много раз шептал ему Павел во время их нежных ночей. Николай верил ему, а Пестель его обманул. Теперь же преступника нет, но столь долгожданного спокойствия не наступило. Перед иконами император осознал, что никогда не исчезнут терзающие его душевные муки, не исчезнет слабость, на которой два с половиной года играл этот южный демон. А сейчас же, когда Павел мёртв, к терзаниям сердца добавилось давящее чувство, что Николай совершил… ошибку. «А стоило ли оно того?» — пронеслась предательская мысль. Николай не смог ответить на этот вопрос. «Господь Всемилостивый… Боже, был ли у нас иной путь?» — пробормотал император, поднимая покрасневшие глаза к иконам, переливающимся в рассветном сиянии. Николай отдался хищной двуглавой птице, что исклевала его душу, и свершил казнь. Ничего не исправить, солнце поднялось высоко. Николай посмотрел на Иисуса, распятого на кресте, и попрощался не столько с преступником Пестелем, сколько с Пашей, которого когда-то любил. А затем узнал, что он жив… Вольные грациозные чайки парили в небесной лазури над самыми стенами Петропавловской крепости. Император глубоко задумался. Господь миловал Пестеля… Неужто это знак свыше… Неужто Бог указал, что всё-таки есть иной путь? Или то были просто гнилые верёвки… Николай тяжело вздохнул. — Идите, генерал, распорядитесь снять тех двоих и тайно захоронить на острове Голодай, - уже спокойнее произнес император. - А эти… Их судьбу решим позднее. Приведите ко мне Пестеля. — Пестеля, Ваше Величество? — удивлённо спросил генерал-губернатор. Глаза императора сверкнули. — Да, Пестеля! Сюда! Ко мне! Исполняйте! Ещё раз меня подведёте — лишитесь должности! — гневно крикнул Николай. Голенищев-Кутузов поспешил удалиться. — Честь имею, — пробормотал напоследок. Николай же в последний раз провел взглядом по мраморным стенам и высокому золотому шпилю с ангелом, расправившим крыло. ~~~ Горло болело нещадно - першило и резало; голова гудела. Павел Пестель устало прикрыл глаза на ставшей родной скрипучей кровати в сырой камере Алексеевского равелина. После бессонной ночи и недоказни на рассвете ужасно хотелось спать, но мучительная боль не позволяла погрузиться в спасительную дрему. Еще и нога с давнишними осколками от картечи, и так воспаленная от сырости темницы, после неудачного падения болезненно пульсировала. Павел обхватил её рукой, сжал зубы. Тяжелая железная дверь отворилась, вошёл охранник, солдат средних лет, держал в руках поднос со стаканом воды и тарелкой похлебки. — Уж не думал, что увижу вас вновь… живым. Пестель хрипло кашлянул, приоткрыл глаза. Старый солдат взволнованно глядел на красную полосу на его шее. — Господь видит, что я прав, — прошептал Павел, на губах мелькнула улыбка. Охранник со стуком поставил поднос на стол, перекрестился. — Чудо-то какое! Мы вас тут уже похоронили. — Не спешите хоронить живых, — хмыкнул Пестель, потянулся за стаканом. Солдат поспешил тут же его подать, не сводя взгляда с жуткого следа. Павел благодарно кивнул и жадно припал к воде губами. Глотать было ужас как больно. Пестель прикрыл глаза, хмурил брови. Охранник, наконец, отвёл взор, потёр шею. — Раз такое дело… отдыхайте Павел Иванович. Но отдохнуть Пестелю было не суждено. Тут же в камеру влетел молодой растрепанный солдат. — Его Величество вызывает Пестеля к себе! — сообщил юноша, переводя дыхание. Охранник взволнованно взглянул на бывшего полковника, который словно и не услышал, продолжая потихоньку пить воду. Красный след колебался от глотков. После, Пестель вновь устало улегся на жесткую кровать. — Поднимайтесь, Павел Иванович, император зовёт, — позвал охранник. «Да что ж тебе надо, монаршья тварь?!» — рычал про себя Пестель, не желая никуда идти, тем более к этому палачу. — А ну, вставайте! — прикрикнул молодой солдат. Пестель зашипел. Делать-то всё равно нечего. Надо идти, взглянуть в глаза своему несостоявшемуся убийце. Вздохнув, узник поднялся, и, хромая, звеня кандалами, побрёл вслед за молодым солдатом на встречу со своим палачом. ~~~ Вновь знакомая до скрежета зубов допросная, но императора почему-то не было. Пестель, по-прежнему скованный по рукам и ногам, хотя за последние месяцы настолько привык к кандалам, что уже их и не замечал, сидел на стуле посреди хоть и изысканной, но мрачной комнаты, хмуро пощипывал шею, слегка открывал и закрывал рот. Вновь на пробу проговорил пару звуков — горло саднило, челюсть ныла. В память въелся миг, когда земля ушла из-под ног, верёвка адски впилась в шею. Резкая боль, невозможность сделать вдох, шум в ушах, туман заполняющий сознание, а затем удар. Милость Господа. Тяжёлый вздох. К чему эта милость, если ничего не исправить? Войдёт сейчас эта императорская тварь, сверкнет глазами, да объявит о второй экзекуции. Что будет на этот раз? Может гильотина?! Чтоб уж наверняка! В Николае не осталось ничего человеческого! Он даже не пришёл, а ведь Павел ждал его. До последнего надеялся… «Да пошёл он к черту!» — прорычал Пестель. Наконец, узник услышал, как за спиной открылась дверь, кожей ощутил взгляд императора. Его Величество не спешил подходить, а Павел не оборачивался. Николай взволнованно глядел на сидящую в цепях фигуру, воочию увидев свершившееся чудо. Человек, которого он уже похоронил на рассвете перед иконами, ныне был жив. Жив. Император, наконец, сделал шаг. Павел вздрогнул, не убирал руки от шеи, неосознанно защищаясь. Николай обошёл узника, и взгляды встретились. Небесная голубизна и стальная серость. Лёд и пламя. Император и мятежник. Павел вскоре убрал руку и Николай воочию увидел плоды своего приказа. Красная полоса свершала дугу под челюстью и шла к ушам. Пестель вздернул голову, словно давая полюбоваться. — Этого вы желали, Ваше Величество? — тихо произнёс, в голосе слышалась дерзость. Император не отводил взгляда от этой жуткой полосы. Пред глазами как наяву предстал эшафот, петля. — Наказание соразмерно вашей вине. — холодный ровный голос. — Моей вине? — прошептал Пестель. — Я не выводил войска и не устраивал бунт! — Но намеревались! — отрезал Николай. — Коль у нас вешают за намерения, что ж вы не казнили нас всех? — съехидничал Пестель. Кашлянул, сглотнул и зашипел: — Отчего ж ты не пришёл, Николай?! Поглядел бы как совершается экзекуция! Возрадовался б гибели своих врагов! — Не смей говорить со мной на «ты»! — резко отчеканил император, взгляд сверкнул. — Да плевать мне уже на формальности! — вскипел Пестель. — Убей меня, заверши мои муки! Не желаю жить в мире, где лучших людей России отправляют на казнь иль в рудники, пока эти лизоблюды сродни Голенищеву пляшут на балах! — Те не устраивали бунт! — крикнул Николай, схватил Павла за воротник и встряхнул. — А ты, сволочь, ты предал меня! — У меня не было иного пути! — А у меня? Так и замолчали. Император и мятежник. Две правды. Николай, увидев страшный след петли совсем близко, аккуратно провел по красной полосе. Пестель прикрыл глаза. Лоб был мокрым от пота, сбоку тянулась засохшая корочка крови. — Спасибо Богу за ещё один день, — тихо прошептал Павел, — Сбереги Россию. — Всё думаешь о России… А обо мне ты подумал, когда готовил эти зверства? — Каждый день думал. — Ненавижу тебя, Пестель! Ты отъявленный мерзавец! Злодей без тени раскаяния! — А ты палач России! От такой дерзости у Николая перехватило дыхание. — Да как ты смеешь…! — Мне все равно, — безэмоционально ответил Павел. — Я так устал… Давайте, не медлите, Ваше Величество. Император отпустил Пестеля, отошёл на шаг. Рассеянно вплел руки в волосы. Что теперь делать? Вновь отправить в петлю? Иль расстрелять? Николай почти что потерял Павла на рассвете, а Всевышний позволил им встретиться вновь. Это ли не знак, что император ошибся? Николай вновь поглядел на Павла. Тот прикрыл глаза, хмурил брови, тяжело дышал, на лбу красовался огромный синяк. Узник вновь приставил руки к шее, слегка щупал красный след. Кандалы позвякивали. Сердце холодного императора предательски заныло. Слабость не простят никогда? А сможет ли Николай жить с жестокостью? — Поднимайся, — холодно приказал император. Павел удивлённо поднял взор. — Давай вставай. Его Величество повёл шатающегося узника в соседнюю комнату, где располагался большой диван. — Ложись здесь. — Что? — Ложись, — Николай слегка подтолкнул его в спину. — Не хватало ещё упасть в обморок. Павел, ничего не понимая, устало прилёг. — А дальше-то что будет? — Отдохни пока. Пестель прикрыл глаза и погрузился в беспокойный сон. ~~~ Во сне вновь эшафот, мешок, петля… Отчаянная надежда и горькое разочарование. Николая нет, никто не поможет. Грохот барабанов. Земля ушла из-под ног. Пестель вздрогнул и проснулся. Золотые лучи закатного солнца пробивались сквозь полупрозрачные шторы. Блики играли на стенах. В комнате никого. Павел потёр виски. Голова теперь болела чуть меньше, но горло всё ещё жгло. На журнальный столик кто-то предусмотрительно поставил стакан воды и нарезанный хлеб с ветчиной. После небольшого обеда Пестель долго наблюдал за полётом грациозных чаек над водной гладью. После многомесячного заточения страшно хотелось на волю. Крутя звено цепи, Павел вспоминал бескрайние поля Малороссии, вольный ветер, что раздувал полы мундира, когда полковник скакал галопом на верном вороном Буцефале. Вот оно — счастье. И счастьем было быть там с Ники. Гладя по волосам жмурившегося на солнце великого князя, Пестелю казалось, что всё в этой жизни возможно. Республика, благо Отечества и Николай — всё было по силам бравому полковнику при должном упорстве. Иллюзия разбилась вдребезги ненастной зимой 25-го. Послышался скрип двери, звук шагов. Император здесь. В глазах его плещутся северные моря, но словно бы холодный ветер сменился потеплевшим бризом. В руках Его Величества темный кожаный портфель. — Отдохнули, Павел Иванович? Готовы обсудить несколько вопросов? — Неужто до сих пор продолжаете следствие, Ваше Величество? — В связи с последним событием, явно есть что обсудить. Мужчины расположились в креслах напротив друг друга. Не допрос это и не следствие, лишь разговор. Николай зачитывал положения пестелевского документа «Конституция — государственный завет», давал своё мнение. «Уничтожение сословий, разделение земель, подумать только! … Народная веча… Державная дума…» Всё это Пестель отстаивал с холодной логикой и сталью в глазах. Острый ум, системное мышление и чёткость парировали аргументы Николая, наводили на разумность представленной модели. Не со всем император был согласен, кое-что казалось безумным, но в какой-то момент Николай-таки заслушался объяснений Пестеля о необходимости разделить государство на волости, слить народ в одно сословие гражданское, а земли поделить поровну на волостные и частные. — Отчего ж ты мне ранее ничего не говорил? — Помнится, когда я попытался, ты ушёл, хлопнув дверью. «Ты лишь полковник Вятского полка!», «Не твоего ума дело!» — передразнил Павел. — Тебе стоило пойти на гражданскую службу. Получить чин, служить государству и претворять идеи постепенно и по закону. Отчего не стал? — То было невозможно. В нашей самодержавной стране чиновник любого уровня ничего не значит без воли государя. Когда Александр Павлович свернул либеральные реформы, отказался от идеи Конституции, которую до того обещал ввести, смог ли тот же Сперанский что-нибудь сделать? Нет. Долгое время в нашей программе не было идеи переворота! Мы желали оказывать поддержку государю в реформаторской деятельности, но её не последовало, оттого всё закончилось именно так. От долгого разговора горло совсем запершило, Пестель глотнул воды. Николай вновь бросил взгляд на красный след петли, неосознанно потёр шею. — Быть государем очень сложно. Необходимо балансировать между интересами различных групп людей. Качнешься в одну сторону, расправятся как с отцом моим, в другую… — Сенатская площадь, — закончил Пестель. Николай кивнул, внимательно поглядел на Павла. Возможен ли был иной путь? Возможен ли он сейчас? — Не могу я тебя помиловать, Павел… — Интересный разговор. Словно бы ты хочешь… — Какая разница, чего хочу я? Надо делать, что должно. Как император я не могу пощадить человека, готовившего заговор против основ государства. — Отчего я не видел рядом с собой Трубецкого, не видел Оболенского, Якубовича? — Наказанием им будет пожизненная каторга на сибирских рудниках. — Значит, ставишь мою вину выше их? Николай секунду помедлил. — Да. Павел опустил взгляд на кандалы, покрутил звено цепи. Закусил губу. На языке крутились слова, которые он поклялся себе никогда не говорить. Унижением будет просить у Николая прощения. Признать, что был неправ, значило предать свои убеждения, предать угнетенный зловластием русский народ. Павел не мог пойти на такой шаг. — Так что же ты решил? — глухо спросил Пестель. — Сожалеешь ли ты о замыслах и деяниях своих? — Я всегда желал принести Отечеству благо, — упрямо проговорил полковник. — Я не видел иного пути. — В самом деле? — Николай наклонил голову. — Уж ты-то точно мог его разглядеть. Павел грустно улыбнулся. — Если б Его Высочество сказал мне раньше, может было бы по-другому. — Наглец ты, Пестель. Злодей. Взгляды встретились. — В тебе нет и тени раскаяния, — сокрушенно проговорил Николай. — И что мне с тобой делать? Павел отрешенно потёр след от петли. — Делай что хочешь. Пусть только это будет быстро. Палачи у тебя, мягко говоря, криворукие. Николай хмыкнул. Внимательно глядел на прикрывшего глаза Пестеля. На его шею, очерченную красным следом, на его ставшей худощавой фигуру в хлопковой рубашке, на его цепи. Подумал что, Бог не стал бы спасать мятежника просто так, что в идеях полковника есть рациональное зерно, что сам Николай, успевший почувствовать… тяжесть утраты… не хочет терять Павла вновь. — Ты будешь жить. ~~~ Прошло два года. Солнце согрело Пестеля на минеральных водах...