Stacks

Какого хрена ты ДЕЛАЕШЬ? Астарион шагал по темной улице, обходя лужи и осколки стекла на асфальте. Что ты ДЕЛАЕШЬ?? Он с шумом выдохнул от смеси раздражения и разочарования, пока разум продолжал пытать его бессмысленными вопросами. Предполагалось, что будет весело. Предполагалось, что он получит немного удовольствия. Займется случайным сексом с милым сотрудником библиотеки, перевернет его мир, а в процессе получит один оргазм для себя. Вместо этого он шел домой в одиночестве, чувствуя, как каждая клетка тела переполняется сожалением. Он не был уверен в том, что именно произошло. Все шло так хорошо, приятно. Пицца, телевизор, уродливый, но до смешного удобный диван: Астарион действительно получал удовольствие, каким бы надуманным оно ни казалось. И он уже собирался позволить Гейлу оттрахать себя до потери сознания, пока тот не поднял на него взгляд своих больших карих невинных глаз, и Астарион вдруг увидел. Мало что он ненавидел так же сильно, как жалость в глазах людей, но кажется она проявлялась всегда, когда они понимали, с чем именно имеют дело. Ему не нужна была их гребаная жалость. Он хотел быть чем-то большим, чем все то дерьмо, через которое ему пришлось пройти, о чем он и сказал Гейлу. Он хотел просто быть. У Вселенной странное чувство юмора: как бы сильно он ни пытался спрятаться, реальность никогда полностью его не покидала. *** С самого начала все это было плохой идей. Но он был молод, глуп, впечатлителен, а главное, он был в отчаянии. Он вырос... скажем так, в достатке. В богатстве. Он никогда ни в чем не нуждался и был довольно избалованным единственным ребенком, который не мог сделать ничего плохого. То есть до тех пор, пока он не сообщил родителям, что ему очень жаль, но его сердце просто не лежит к юридическому факультету, который, как они предполагали, он вскоре закончит, учитывая, сколько времени и денег они вложили в его учебу. И это действительно было так. Он сообщил им, что собирается заняться пошивом одежды – может быть, костюмов для театра, – и его отец впал в ярость. Какое же разочарование… Ты хоть ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, сколько денег... Ты должен был унаследовать фирму… Разочарование… ВЫМЕТАЙСЯ. По мнению отца, проблема заключалась в том, что он отказывался от диплома и карьеры, которые полагались ему по праву рождения. По мнению Астариона, проблема заключалась в том, что его отец не мог смириться с тем, что он принимает решения самостоятельно. Он никогда не хотел заниматься юриспруденцией; несомненно, он был бы хорош в ней, но его сердце к этому просто не лежало. Нет: он хотел создавать вещи. Красивые вещи. И скорее всего именно этот момент кардинально перевернул все ситуацию. Именно так началась ужасная ссора, в которой он отчаянно защищал свой выбор карьеры, рассказывая о том, как хорошо он шьет и как любит это дело, и как он не может, черт возьми, больше ни МИНУТЫ смотреть на учебники по праву. Но ни одно из предложений Астариона не было способно даже приблизиться к тем невероятно высоким стандартам, что были установлены над его головой с самого рождения. И так он оказался предоставлен сам себе – без денег, без поддержки, без будущего. Он слишком много тусовался, слишком много пил, пытаясь забыть о том, что через две недели его, скорее всего, выселят, когда он встретил его. Сказать, что он напился значит ничего не сказать. Он был пьян в стельку. Даже без алкоголя Астарион часто поддавался импульсу и принимал безрассудные решения, а уже стоило добавить пару коктейлей, и комбинация становилась взрывоопасной. Он топил свои печали в алкоголе и где-то на четвертой рюмке заметил человека, наблюдавшего за ним издалека. Астарион не подходил к нему, пока не опрокинул шестой шот. – Привет, дорогой, – промурлыкал он, медленно наклоняясь к мужчине. – Хочешь потанцевать? Мужчина приподнял одну идеально уложенную бровь и оглядел его с ног до головы. «Мы можем начать с этого», – наконец сказал он, его голос звучал шикарно и элегантно одновременно. Он был одет во все черное: узкие брюки, приталенная рубашка с длинными рукавами, скроенный по фигуре пиджак, и лишь из нагрудного кармана выглядывал красный платок. Ни единой чернильно-черной пряди не выбивалось из низкого хвоста. От него пахло деньгами и сандаловым деревом, сочетанием дорогим и соблазнительным во всех смыслах. «Я наблюдал за тобой», – сказал он, двумя пальцами взяв Астариона за челюсть. – Неужели? – внутри него разгоралось желание прижаться всем телом, позволить мужчине почувствовать все, что он мог предложить. – Именно, – пробормотал он в ответ, обводя большим пальцем контур нижней губы Астариона. Почти рефлекторно он приоткрыл рот и провел по нему языком, с трудом подавив стон, когда палец скользнул внутрь, словно медленно трахая эти жаждущие прикосновений губы. От такого зрелища что-то блеснуло в глубине темных глаз мужчины, и он снова, еще сильнее, схватил его за подбородок. «А, теперь понятно», – пробормотал он. – «Ты хороший мальчик, не так ли?» Астарион хотел лишь одного – быть таким для него. Он кивнул, не разрывая зрительного контакта, надеясь заслужить его одобрение и не думать о причинах, которые к этому привели. В тот вечер он отправился к нему домой и за ночь был как следует оттрахан всеми возможными способами. А утром лежал на шелковистых простынях, смотрел на причудливую потолочную лепнину и размышлял, что вообще он делает со своей жизнью. Как оказалось, мужчина был более чем счастлив взять подобные вопросы на себя. Его звали Касадор, хотя он предпочитал, чтобы его называли Кас. Он тоже был из богатой семьи, но, в отличие от Астариона, оставался в ней на хорошем счету. Астарион мог только предположить, что он почувствовал его отчаяние, когда спросил, не хочет ли он остаться на завтрак. Он сказал: «Я сделал вафли со свежими фруктами». Астарион согласился, продав душу за еду. Поначалу отношения с Касом были прекрасными. Он полностью поддерживал стремления Астариона и во всем поощрял его. Он покупал ему так много тканей, что порой Астарион не мог придумать, что с ними делать. Он отдал ему одну из свободных комнат, когда тот наконец признался, что его выселяют из квартиры, – у тебя будет свое пространство, тебе не придется делать то, чего ты не хочешь. Но к этому моменту Астарион и так сделал бы для него все, что угодно. В холодильнике всегда была припасена бутылка его любимого вина. Он водил его в рестораны, театры. Они трахались, регулярно и самозабвенно, и Астарион был уверен, абсолютно уверен, что влюбился в него. Возможно, именно поэтому первый случай так сильно выбил его из колеи. Однажды вечером Кас не вернулся домой. Он сказал Астариону, что идет на ужин с коллегами, а вернулся около шести утра, источая ядовитое облако ароматов дешевого вина, сигар и свежего секса. Астарион начал задавать вопросы. Ему и в голову не пришло этого не делать. Он пожалел об этом позже, когда обнаружил, что сидит в ванной, дрожит, прижимает лицу пакет с замороженным горошком, и думает, что же, черт возьми, только что произошло. Кас, конечно же, извинился. Он заботился о нем, суетился вокруг него, гладил по волосам и приносил ему еду из его любимого китайского ресторана. Астариону хотелось ему верить. И он поверил. Но. Это был не конец. Нет: это было только начало. Он словно впал в некий транс, застыл во времени, продолжая двигаться и существовать, но при этом теряя все, что делало его самим собой. К моменту, когда все было сказано и сделано, он провел в безумии Касадора почти десять лет. И он бы вернулся, если бы тот не оказался за решеткой за то, что едва не убил его. *** Так что, возможно, говорить, что он «бросил» Каса полгода назад, было не совсем точно. Если честно, многое из произошедшего в конце размылось и слилось воедино; к тому времени он уже плотно сидел на коктейле из алкоголя и таблеток, которые выписал себе сам. Только так реальность становилась выносимой. По большей части. Он не любил думать о конце. Каждый раз, стоило ему снять одежду, воспоминания всплывали сами собой. Не зря по возможности он одевался и раздевался исключительно в темноте. Он не хотел видеть доказательств своего неудачного выбора, впечатанных в его кожу. Это было… это было слишком. Он поднял голову и понял, что добрался до дома на автопилоте, пока мысли тонули в абсолютном дерьме его прошлого. Он отпер дверь своей крошечной квартирки, протиснулся внутрь и упал на кровать. Он не мог плакать. Не мог. А если бы заплакал, то, скорее всего, не смог бы остановиться. Медленно, неуверенно Астарион вдохнул один раз, затем второй. Он чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. В голове пронеслись большие карие глаза Гейла, заставив его зашипеть и прикусить нижнюю губу. Недоумение и печаль на его лице… черт. Он не заслуживал того груза проблем, что Астарион нес на себе. Честно говоря, Гейл, судя по всему, был хорошим человеком. Когда он сказал, что не сделает ничего такого, чего бы Астарион не хотел, ему сразу же вспомнилось, как Касадор сказал то же самое. Но в глазах Гейла было что-то такое, что заставило его задуматься – какой-то сладкий проблеск честности, который нельзя было не заметить. И это вывело его из равновесия. Гейл говорил серьезно. Он знал это. Он мог бы довести его языком почти до оргазма, а затем остановиться, и Гейл не стал бы жаловаться. Он знал это. Черт. Астарион перевернулся на спину, разглядывая облупившуюся штукатурку на потолке. Гейл искренне обиделся, когда он спросил, говорит ли он всерьез. До Астариона медленно доходило, что он обиделся, потому что не мог допустить даже мысли не прислушиваться к желаниям Астарион. – Я облажался, – сказал он вслух, изучая самый большой участок потолка с отсутствующей штукатуркой. – Черт. ЧЕРТ. У него был шанс – настоящий шанс – на что-то хорошее. А он все испортил. Конечно, испортил. И он сам был во всем виноват. Всегда.