Зарождение кваттуоризма

      Всякий, кому посчастливилось жить в городе Четверых, мог поклясться, что видел хоть раз несносного сорванца, засветившегося уже везде, где было возможно появиться. Будь то происшествие в закоулке или кража в магазинчике поблизости от центральной площади, ссора местных детей из-за очередной мелкой штуковины или взлом квартиры потерявшей память и рассудок старухи, новейшая идея, пришедшая в голову учёному — везде был замешан он. С его же слов, исключительно как свидетель, очевидец. Редко заявлял он об участии в событии, но, когда такое происходило, молчать он не мог, и весь город невольно узнавал о заслугах его и роли в каком-то действии. Он обладал запоминающейся внешностью и цепляющим взгляд образом, которого всегда придерживался. Можно было подумать, в его шкафах хранились сотни одинаковых сереньких клетчатых жилеток и свободных коричневатых брюк. Они пачкались, рвались, изнашивались за пару недель, клочками оставались висеть на заборах с острыми зубцами, оказывались в лужах и ямах, в мелководной реке, забрасывались скомканными в чужие окна, укрывали банки с непонятным содержимым, но неизменно появлялись в относительной целостности опять на хозяине. Он пренебрегал привычными всем рубашками и пиджаками, довольствуясь одним удобным, тянущимся предметом одежды лаконичного чёрного цвета. Его торопливые шаги, то и дело срывающиеся на бег или подпрыгивания, звенели и брякали серьгами, кольцами и постукивали каблучками лакированных ботинок. Его ногти не держали обещанный чёрный цвет. Смешанная кое-как краска для этих целей постоянно сколупывалась и слезала, однако юнец не унывал и с вдохновением красил ногти заново — правда, немного забывал укоротить их длину. Неровная стрижка, осуществлённая, разумеется, руками её носителя и ничьими другими, вечно растрёпывалась, и волосы зачастую собирались какой-то облезлой резинкой в низкий хвост. Длина их превышала мечты любой из городских красавиц. Впрочем, они не спешили восторгаться, скорее, ужасались, глядя на спутанные пряди, после чего начинали искать зеркальце, дабы пригладить свои аккуратные локоны. Его голос никогда не звучал серьёзно, и потому, представляясь, он заставлял людей думать, будто врёт насчёт своего имени. А фамилию он и вовсе никому не называл, считая, что Берт обойдётся и без лишних дополнений.       Более всех земных благ ценил он известность. Но не ту известность, которую приписывали великим математикам, медикам, законодателям мод. Они обладали признанием народа, их ценили за определённые заслуги и узнавали по достижениям и вкладам в какую-либо из творческих сфер. Берту же хотелось, чтобы его просто знали, неважно, по какой причине. Поэтому он был везде. Он располагал какой угодно информацией о текущих событиях, был ознакомлен со всеми переулками и закоулками города Четверых, в совершенстве, как уверял, знал математику, физику, химию и основы предпринимательства — на практике применение теории ему не давалось, кроме разве что последнего умения, однако Берт предпочитал об этом умалчивать. Он имел специфическое мнение обо всём, что поддавалось обсуждению, и его манеру общения нельзя было спутать с чьей-либо ещё. Юнец не сидел ни минуты на месте, хотя некоторые дни от восхода солнца и до самого его заката проводил в стенах дома, что-то изобретая и совершенствуя. В его мастерской грохотали падающие предметы, разбивались склянки и пробирки, взрывались несовместимые компоненты растворов, разлетались на части перегревающиеся механизмы... Порой диковинные конструкции из железных пластин, деревянных ходулей, клешней-хваталок, фонариков и десятков болтов и гаек сохраняли презентабельный вид до мига, в который их представляли публике, и даже могли выполнять некоторые из задуманных задач — в тех случаях Берт становился невообразимо гордым, но ничто не длилось вечно, и в самую ответственную минуту чудо техники и механики, сотворённое гениальнейшим во всём мире изобретателем, неожиданно разламывалось на части, теряло "конечности" и делалось абсолютно непригодным к использованию. Создатель неудавшегося проекта не отчаивался и почти сразу принимался за другой, давая шанс на существование новой идее. Во время работы никого он не подпускал близко к своему дому, и, коль находились смельчаки, не напуганные режущими слух звуками, неугомонный высовывался в окно, держа в руке какую-то штуковину подлиннее и поувесистее, и начинал ею размахивать. Одновременно с тем он высказывал в сторону подошедшего на опасную близость смертного отборные проклятия и угрозы, которые звучали бы куда комичнее, если б позади Берта не грохотало, не переставая, оставленное без присмотра нечто. Нетрудно догадаться, что своей цели он очень быстро достиг — не получив обременяющего признания, стал каждому известен.       За Бертом не водилось привычки пренебрежения правилами. Он даже уважал тех, кто способен придумать правило и в самом деле толкового содержания, да к тому же заставить других это правило соблюдать. Однако, как известно, порой и самые что ни на есть порядочные создания нарушают общепринятые условия — случайно или намеренно. Из этих двух юный изобретатель относился скорее ко вторым, ведь, как выражался он, уж лучше знать, что нарушаешь и как конкретно, чем нарушить что-то и не знать о том до тех пор, пока кто-нибудь неравнодушный не укажет. Вообще у него был список принципов, коих он неизменно придерживался, пускай каждый пункт из перечня сего подвергался иногда изменениям и различным трактовкам. Приятели "гениального предпринимателя", каковым он себя именовать начал в узких кругах ещё в те годы, давно смирились с введениями и поправками в "Книге законов жизни великого механика Берта", а вот вычёркиваний чего-либо оттуда ни разу не происходило.       — Не уйдёшь! — верещал на всю улицу хриплым басом разъярённый торговец мясом. Неясно, какое несчастье доставил ему шустрый и увёртливый юноша. Впрочем, чем бы он ни провинился, его вознамерились поймать и наказать. Тот же явно не собирался сдаваться в руки врагу и улепётывал с высочайшей скоростью, чудом не врезаясь в прогуливающихся под ручку парочек, женщин с подрастающими детьми и напыщенных дам с компактного сложения собачками. Извиняться за доставленные неудобства Берт и не думал. Наоборот, успевал обернуться и состроить смешную рожицу девушке, недовольно окликнувшей его, или показать язык коротконогому мальчишке, забавно ковылявшему по тротуару и чуть не упавшему. Желтоглазый проказник замедлялся на секунду, позволяя пустившемуся в погоню продавцу понадеяться, будто сейчас он наконец схватит озорника, а потом вновь пускался бежать, петляя, запутывая неповоротливого мужлана — так без промедления окрестили его. Тот, как позднее описывал Берт, походил на быка или бегемота, сбившегося с пути по мелкой причине, когда замирал посреди дороги и принимался вертеть головой по сторонам, чтоб отыскать пропавший из виду вертлявый силуэт. Цепляясь взглядом за фигуру сорванца, он принимался пыхтеть громче прежнего и, не церемонясь, расталкивать прохожих в попытках сократить путь до цели. Изобретателя же это только веселило. Он умудрялся смеяться на ходу, почти не останавливаясь. Заскучав и решив вконец разозлить мясника, смертный принялся бежать задом наперёд, не забывая при том выкручивать из пальцев дразнилки и дополнять активными жестами кривляния. Сие безобразие длилось менее минуты, а затем послышалось испуганное ржание лошадей и тоненький визг, заглушивший треск и хруст.       Торговец, ничего сперва не поняв, мигом успокоился и аккуратно обогнул столпившийся народ, а, увидев причину чьего-то ужаса, раскрыл глаза так широко, что они могли бы с лёгкостью выкатиться из глазниц и запрыгать по улице. Он постоял какое-то время, не шевелясь, затем отыскал остатки стойкости и затопал прочь. Теперь его дыхания было не слышно.       Среди жителей города Четверых распространилось суждение о том, что, умирая, Берт проклял коней, сбивших его с ног. Никому не удавалось после внезапного несчастного случая заставить их тянуть повозку.

***

      Берту во многом не улыбалась удача при жизни, несмотря на непоколебимый его оптимизм и умение воспользоваться любым провалом в свою пользу, однако смерть повстречала его редким стечением обстоятельств. Позднее ему стало известно, что не всех приближённая Четыре считала нужным встречать. Часть тех, кто становился духами, оставлялась без внимания; были и те, кому внимание оказывалось отнюдь не в положительной форме. В тот день изобретатель ещё не оценил своё везение и подумал сперва, будто такой приём — обязанность рыженькой, и она её исполняет для всех перемещающихся.       — Приветствую в мире ушедших душ, — произнесла она, решив опустить фразы, говорящие об отношении её. Рада была она приветствовать кого-то там или не рада, упоминать об этом вряд ли стоило.       Берт энергично закивал и протянул руку девочке.       — Ты, наверное, меня знаешь и представляться мне не придётся? — осведомился он после повторённого дважды или трижды приветствия и рукопожатия, произошедшего без особенного энтузиазма со стороны умершей.       — Берт, — ответила она, избавляя себя от необходимости произнесения слов согласия. Быть может, духи и были навеки заперты в своём отдельном от Земли мире, но ей позволялось навещать живых, и всё так же менять обличье своё, чем она и пользовалась. Во время нескольких последних вылазок она вдоволь наслушалась о "подвигах" желтоглазого непоседы и совершенно не нуждалась в дополнительном представлении его заслуг.       — Прекрасно, прекрасно! — Тот, очевидно, был обрадован и польщён тем, что вести о его идеях донеслись до самого Небытия и даже до совсем маленькой на вид девочки. — Так как же устроено загадочное и непонятное Небытие? Здесь ходят искажённые годами? Или призраки летают над поверхностью полов и не способны на неё вставать ногами? — умерший не отпускал руку Герты, хоть и перестал её трясти. Сжимая пальцы девчонки, он не давал ей отойти, словно боялся, что она сбежит и не расскажет ничегошеньки о месте, куда "гений" по случайности попал.       — Когда ты вернёшь свободу движений мне и перестанешь тараторить, я, может, соизволю избавить от нетерпения твоё безграничное любопытство, — проговорила приближённая Смерти. Она не хвасталась статусом и не угрожала тем, что близка с Четыре, хотя могла бы. Ей важней было собственное желание и мнение, и, на её взгляд, двух этих составляющих было вполне достаточно, они не нуждались в подкреплении кого-то свыше.       — Нет проблем! — Берт сказал так, но не отцепился. — Условимся сперва, что ты всё-всё-всё мне расскажешь и покажешь, а не кинешь на волю судьбы. Взамен я подарю тебе одну очень занимательную штуковинку! — Он принялся свободной рукой шарить в бездонном кармане. В одном ничего не оказалось. Тогда дух умудрился извернуться и дотянуться до другого кармана, не разжав ни одного занятого пальца. Там он сумел-таки отыскать нечто мелкое и вместе с тем весьма, по его меркам, интересное, вполне способное послужить оплатой за сведения. То была с виду простая шестерёнка от очередного замысловатого механизма. Юноша провертел её между безымянным пальцем и средним, и она сложилась пополам, затем раскрылась и раздвоилась, откуда-то вырастив тоненькую трубочку из металла, на конце которой возникли две практически невесомые пластинки с лёгкими шариками из того же материала. Получившееся напоминало бабочку с узорчато-прозрачными крыльями, и Берт, наслаждаясь изумлением рыжей, протянул ей с гордостью складную игрушку.       — Я расскажу, — заверила его Герта, потянувшись к диковинке.       — И покажешь?       — И покажу, — пообещала она, после чего получила механическое насекомое и незамедлительно принялась разглядывать его крылышки, со всей осторожностью водя по ним освободившимся пальцем. Серьёзность и официальность оказались более не нужны. Приближённая то подносила руку с невиданной вещицей близко-близко к носу, то снова отдаляла, стараясь рассмотреть на слабоватом свету; когда же бабочка вдруг взмахнула крыльями и замерла опять, девочка накрыла её ладонью, испугавшись, что подаренная игрушка улетит.       — Правильно, правильно, — прокомментировал изобретатель действия умершей, — она единственная в своём роде.       — Правда?       — Ты думаешь, я стану врать? — с притворной обидой переспросил дух, получив отрицательный ответ и заулыбавшись ещё шире.       За короткое время Берт разузнал всё, что его интересовало. Правило о запрете на выход из Небытия расстроило его не столько, сколько правило о невозможности забирать из мира людей оставленные там вещи. Грустил он, впрочем, недолго и приободрил себя тем, что здесь сможет создать вещи ещё более продуманные, многофункциональные и надёжные. Не обошлось и без того, чтобы похвастаться своими выдумками перед новой знакомой. Поскольку показать на примерах гениальность умершего было никак нельзя, он ограничился словесным описанием некоторых его идей. Поверила Герта в непреувеличенное или нет, сказать было трудновато. Про себя девочка отметила, как вёл себя собеседник: ни на миг не успокаиваясь, он подпрыгивал, бегал вокруг неё, пристраиваясь то с левой стороны, то с правой, нарушал её спокойствие всевозможными взаимодействиями, активно жестикулировал, а говорил быстро-быстро, вставляя то и дело в речь бесконечные смешинки и каламбуры, которые понятны были иногда не сразу. Объяснять значения шуток он отказался, говоря: «Когда разжёвываешь фразу, она делается вязкой и тягучей, перестает быть интересной! Смысл весь в том, что понимать должен не каждый». Довольно скоро дух перебил рассказчицу, как можно догадаться, и, прервав повествование о мире мёртвых, принялся болтать про мир, из коего пришёл. Приближённая Смерти решила позволить ему эту выходку, не сказав о своих привилегиях и разрешении бывать у смертных, данном лишь ей.       — А знаешь, в тебе прямо узнаётся кто-то повыше простых душ, — произнёс Берт с уважением, притормозив. — Гляжу на тебя и вижу руку Смерти, что на плече твоём побывала. Прав или не прав? — хитровато прищурившись, спросил он. В качестве ответа желтоглазый получил уверенный кивок. Это подняло ему настроение ещё больше, умерший победно хлопнул в ладоши и вприпрыжку зашагал вперёд. — Ай, как я угадал. Мы с тобой могли бы неплохими союзниками быть, знаешь? Хочешь быть моей союзницей? Я был бы доволен тем, что хорошо знаю такую важную девчонку, как ты. — Он снова замер, вглядываясь в лицо идущей рядом и выжидая. Слова "друг", "подруга" изобретатель-механик не использовал.       — Я подумаю над этим предложением. Спасибо. — Герта не согласилась официально в ту же минуту из-за некого подозрения. Новоприбывший виделся ей одним из тех, что сами по себе существуют и при удобном случае избавятся от всех мешающих созданий. А она не пожелала бы в какой-то момент оказаться ненужной или отягощающей, чтобы своеобразная дружба с ней была мгновенно забыта. Она не позволила бы никому относиться к ней подобным образом. И вопрос сам, точнее, составляющие его слова, не внушали особого доверия.       — Как знаешь, как знаешь, — ни капли не разочаровавшись, продолжил непоседа, — как знаешь, как считаешь нужным, — и возвратился к своему повествованию.

***

      Небытие ничуть не утихомирило Берта, наоборот. Казалось, окружающая обстановка вдохновляла его, и не мог он не радоваться стёртым границам времени, ибо теперь мог мастерить что-нибудь, не оглядываясь на часы. Его дом имел всего одну комнату, не заставленную всем подряд и не захламлённую — то была просторная, пустая комната для гостей, куда при желании и необходимости разрешалось перетаскивать что угодно и размещать в каком угодно положении. Правда вот, тем, кто этими перестановками занимался, приходилось потом под руководством хозяина расставлять всё на свои места, не нарушая общий беспорядок и быстренько сложившуюся систему хаоса. Сам дух пристально наблюдал за теми, кому вздумалось потревожить покой его имущества, и выжидал, пока те оступятся или неосторожно заденут какую-нибудь, к примеру, оторванную ножку от старой тумбочки. Все остальные помещения в доме были заполнены всячиной, в многообразии которой отыскалась бы любая мелочь, коли кто-нибудь изъявил бы желание перекопать комнату от пола и до потолка, не обделив вниманием стены, оконные рамы и стёкла. Случилось однажды так, что, когда открывали окно, из ручки его посыпались мелкие-мелкие медные монетки, каждая по шесть неизвестных денежных единиц. Окно открывал, конечно, не Берт, и любопытной душе не посчастливилось оказаться заставленной собирать по полу припрятанные сокровища.       Несмотря на то, что умерший частенько подолгу не покидал стен своего жилища, пробуя себя во всех знакомых и незнакомых ему занятиях, его имя вскоре узнали многие. Он умудрился со всеми пообщаться и от всех получить какую-то с виду незначительную выгоду. Будь то безделушка очередная, помощь в странном деле вроде измерения когтя белки с учётом деталей, клочок случайной информации, которую, кстати говоря, Берт ставил на высокое место по ценности — так или иначе духи на расстоянии пары сотен километров и отдельные личности чутка подальше успели поделиться с новоприбывшим чем-то, в чём сами совершенно не разбирались и не хотели, в общем-то, разбираться. Юный изобретатель всего за пару дней по человеческим меркам заимел огромное множество связей и знакомств, что, бесспорно, произошло отчасти благодаря его навыкам появления в нужные местах и в нужные минуты. Однако стоит упомянуть: Берт получил много вещиц, знаний, сведений от духов, но сам превзошёл по щедрости так называемой всех без исключения. Он тоже соглашался поделиться только тем, что самому ему никоим образом бы не пригодилось; в отличие от умерших, механик не показывал своего отношения. Напротив, он умел разыграть сцену сожаления и крайней неохоты, показываясь в глазах других доброжелательным и бескорыстным сперва, ведь в итоге всё же соглашался где-то уступить или оказать услугу. Позднее выяснялось: он оценивал всё, что имел, с точки зрения тех, кому это требовалось поиметь — и ни с какой другой. А потому он намечал немыслимые цены, невообразимые условия, на которые пошли бы, верно, только безумцы ради несущественной мелочи, и никогда не оставался неудовлетворённым своеобразной сделкой — чем абсурднее он выставлял условия договоров, тем скорее их подписывали. Быть может, окружающие полагались на нереалистичность сих условий, отчего и не вдумывались, не вчитывались в них, доверяясь воле случая и Четверых. А Берт запоминал, запоминал... «Записки для неуверенных в себе слабаков, — с гордостью заявлял он, — моя память меня не подводила и не подведёт, будьте спокойны!» Большинство внимало совету и успокаивалось, считая себя созданиями более разумными, чем малолетний наполовину сумасшедший дух. Им было суждено вскорости в себе разочароваться.       Достижением Берта стало явление Третьего из номеров к нему за советом. Вернее, не совсем так: Три не говорил прямо о надобности совета и уж точно ни о чём не просил, но пришёл явно не просто так и был намерен поглядеть на этого духа, столь легко и быстро сумевшего въесться в сознания местных жителей и закрепить там яркий образ, спутать который с чьим-то ещё было невозможно, и распространить без собственного в том участия о себе слухи весьма лестного характера — по большей части. Номер заинтересовался новеньким, и, не рассуждая долго и не назначая его соперником, пожелал удостовериться в действительном существовании такого и убедиться в правдивости чужих слов о нём. Впрочем, Берт сумел оценить и это.       Три после непродолжительного активного разговора сделал выводы о том, что умершие не лгут и желтоглазый в самом деле такой, как его описывают. С жёлтыми глазами. И не только с глазами — в целом весь внешний вид его, от растрёпанных волос и засохшей грязи на лице до облупившегося чёрного лака на ногтях и ниточки, торчавшей из-за подворота брюк, был настолько метко воспроизведён теми, кому доводилось с ним повзаимодействовать, что не требовалось глядеть на портрет духа, достаточно было рассказов. Манера общения и поведения того передавалась также точь-в-точь, как если бы о нём рассказывали не некоторое время спустя, а в тот же момент, когда смотрели прямо на фигурку механика. Повстречаться номеру удалось не с ним одним, но и с Гертой — она, по-видимому, принимала чрезвычайно важное участие в воплощении в жизнь новейшей идеи. В сравнении с Бертом она двигалась невыносимо медленно, тормозила, задумывалась, отвлекалась и замирала, хотя в реальности отвлекался куда чаще сам изобретатель. Зато приближённая Смерти намного меньше испачкалась, в отличие от её приятеля. Тот измазывался в песке, масле, пыли, какой-то светящейся в темноте субстанции с великой скоростью, и отмываться сейчас ему было бесполезно, поскольку через мгновение его руки по локоть, лицо, шея и одежда опять грязнились. Дух успевал и выкапывать что-то из огромного котла, повиснув на нём и согнувшись почти пополам, и кричать Третьему из номеров оттуда, поддерживая с ним беседу. Герта же молча подсовывала различные палки, склянки, гайки в протянутую руку с кривоватым мизинцем, и передаваемые вещи сразу отправлялись в котёл, будто "непревзойдённый гений" не разбирал, что туда бросает.       В конце концов Три собрался уходить, удовлетворив любопытство своё и подтвердив догадки. Тут-то его остановили, возвратили от заскрипевшей двери назад в мастерскую и сделали необыкновенной щедрости предложение ему.       — Третий из номеров, ты хочешь поспорить со мной на что-нибудь? — поинтересовался Берт, переменив слегка тон голоса.       — На что же? — задал встречный вопрос красноглазый.       — Да хоть на что! — ответил мёртвый. — Правила до смешного просты. Случится, скажем, на Земле извержение вулкана подводного, и я скажу: «Готов поспорить, Три, на, допустим, содержимое самого дорогого в известном тебе городке полуночного ресторана — ты не помнишь, какие носки носил Артур Льирьевус двенадцатого числа прошлого месяца!» Ты принимаешь этот спор, конечно, и...       — Погоди, — перебил номер, — как смеешь ты распоряжаться заведением на Земле и его погребами? — Связь между Землёй с вулканом, рестораном с выдуманным, очевидно, Артуром Льирьевусом, его носками и двенадцатью интересовала божество в разы меньше. Он не стал спорить со случайностью и фантазией. Он и сам частенько прибегал к подобному методу и знал, что лучше не пытаться в нём разбираться.       — Так кто ж сказал тебе, будто я распоряжаюсь? Распоряжаться, правитель Три, будет хозяин упомянутого заведения, который имеет на это право, — хитро протянул Берт, выглядывая из котла и спрыгивая. Три разгадал намёк и уважительно кивнул, чуть приподняв бровь.       — Правила и впрямь ясны, — произнёс он. — Но, как мне понятно, та самая фраза, определяющая спор, ещё не озвучена, верно?       — Верно, верно, — проговорил дух, безуспешно отряхивая брюки и жилетку. — Она не обязательно прозвучит сейчас. Но я запомню твоё согласие, Третий из номеров, будь спокоен! — Заверив высшего в поразительных способностях своих, изобретатель жестом выразил, что сказал всё и продолжать разговор ему нечем. Без всяких пафосных прощаний номер Удачи исчез из дома, заинтригованный и погружённый в предположения.