lust rushes, love waits

***

Тео думает о себе высоко, но только потому что он достаточно хорош для этого. Тео, может быть, высокомерен, но никогда так, как бывает самовлюблен Драко; он ни разу в жизни не говорил, что идеален. Тео также думает, что он наблюдателен, что он хорош в этом — улавливать детали, замечать маленькие вещи, которые меняют общий вид, запоминать важные моменты, чтобы подумать об этом позже; покрутить их в голове, как головоломки, которые он обязательно, обязательно разгадает. И при всем при этом, Тео каким-то невообразимым образом пропускает начало. Замечает только тогда, когда уже по колено в болоте; когда выпутаться из Блейза кажется невозможным. Между любовью и вожделением была разница, и она была огромна. Похоть проявляется тогда, когда ты влюбляешься в чью-то красоту, в чью-то грацию, в чье-то тело. Любовь же кроется в смехе, во взгляде, в маленьких жестах. Любовь приходит, когда ты влюбляешься в чью-то душу. Многие люди путали эти два понятия; иногда, конечно, просто предпочитали не замечать разницу между ними. Теодор никогда не относился к этим слепцам. Тео не боялся любви и не был с ней незнаком. Он всегда чувствовал глубоко, — проблемы были скорее с проявлением этих эмоций, — но он не боялся. Тео, правда, придерживался мнения, что лучше любить слишком сильно, нежели чем не любить вообще. Он верил, что любовь возвышает, несмотря на все трудности, что она с собой приносит. Поэтому когда он оборачивается, чтобы посмотреть на Блейза, повисшего на притворно возмущенной Панси, и на его губах воцаряется до невозможности глупая, нежная улыбка, Тео замирает. Глубоко вдыхает и затем выдыхает — и не бежит, потому что он не боится. Дает себе секунду, чтобы идентифицировать это чувство. Дело было не в том, что Блейз был объективно привлекательным и харизматичным, и не в том, что Тео заметил это только сейчас — потому что он и многие другие в замке знали об этом уже давно. Дело было не в том, как Блейз оставлял верхнюю пуговицу пригласительно расстегнутой, не в том, как он кривил губы в горячих ухмылках и стрелял глазами в его сторону. Дело было совершенно не в его дурацких бедрах или соблазнительном изгибе горла, или в его манящем голосе. Дело было в том, как крепко он обнимал Тео за талию, потому что до плеч тянуться было дольше, в том, как он сплетничал с Панси на переменах, в том, что он знал, когда заткнуться, когда у Драко начинались мигрени. Дело было в том, что Блейз был внимателен: он знал, какой конкретно кофе любит Драко по утрам, что Панси делает Историю магии в самую последнюю очередь и где находится любимое место Тео в библиотеке. Дело было в том, как ловко он управлялся с палочкой, дело было в том, как его лающий смех заставлял искры шептаться в животе. Дело было в улыбке с ямочками, а не в ухмылке с томным взглядом. В этом была разница. Дело было, — к некоторому сожалению Тео, — не в вожделении. С этим было бы куда проще справиться, в этом он уверен. С Блейзом это было бы проще простого. Рассказывать о своем открытии Тео не видит никакого смысла. Возможно, это решение надиктованно не логикой, а мимолетной паникой, которая заставляет его и его мозг замкнуться. Возможно, ему требуется несколько дней, чтобы прийти в себя — эти дни наполнены молчанием. Спасибо Мерлину, что застревать в собственной голове для него не в новинку, поэтому никто не заостряет внимание на его участившихся побегах в библиотеку. Вместо этого Панси оставляет ему несколько блюд под чарами стазиса, когда он пропускает ужин, занятый рефлексией у озера в компании пачки сигарет и немногих других проходящих мимо учеников — и он очень за это ей благодарен, когда впивается в коричную булочку перед самым отбоем, в темноте гостиной еле-еле вслушиваясь в их усталое бормотание; не в силах заставить себя поднять взгляд и посмотреть на Блейза, пусть даже в полумраке угасающего огня. Вместо того, чтобы поймать его за локоть и вывести его на чистую воду, Драко накладывает согревающее на комнату за него и оставляет его постель теплой, когда застревает в своей голове слишком сильно и возвращается позднее обычного — в темноте ему не нужно пытаться рассмотреть, пуста ли сегодня кровать Блейза. Вместо того, чтобы проникновенно и пронзительно посмотреть ему в глаза и все понять, Блейз подсовывает ему конспекты лекций по Травологии и Трансфигурации, которые он пропускает, потому что все равно не может сосредоточиться и, в общем говоря, у него запланирована тихая истерика в библиотеке на это время по поводу того факта, что он влюблен в одного из своих лучших друзей. Что он, черт побери, вообще должен с этим сделать? Спросить у Грейнджер? Дьявол, нет. Значит, ему нужен план. Какой конкретно? Чтобы завоевать искушенное сердце Блейза Забини? В конце концов Тео решает, что ему не нужен план. Нет смысла, — даже после того, как паника успокаивается, — говорить об этих чувствах. Этим он вряд ли добьется чего-то великого, разве что разворошит их отношения. Тео не думает, однако, что это, — влюбленность в Блейза, — пройдет в ближайшее время, пока они все еще живут в одной комнате, так близко в пространстве друг друга. Тео, честно говоря, не уверен, что это пройдет и через несколько лет. Оно просто есть в нем, глубоко внутри. Тео кажется, что оно останется, тихое и теплое, как тлеющий уголек, знакомое, как его собственная магия. Тео смотрит на витиеватый и размашистый каллиграфический почерк Блейза и мягко улыбается, говоря спасибо. Чувства не уходят, конечно, нет. Но с Блейзом все равно комфортно. Тео не хочется переступать границы, оставлять подсказки, след из крошек, который наверняка приведет Блейза к разгадке, потому что он умен. Тео умен тоже, поэтому он оставляет все при себе, все импульсы, пусть немногочисленные — ловит за хвост до того, как рука дернется лишний раз, останавливает себя, когда в голос закрадывается новый уровень нежности. Это не сложно. У них близкие отношения, которыми Тео доволен и несмотря на амбициозность, присущую его факультету, он мог видеть границы своих возможностей. Скрываться было не так уж и сложно.

***

Это один из спокойных вечеров, один из многих, которые они проводят вот так. Они с Драко нагло занимают самое удобное место — широкий диван перед камином. Вернее сказать, что большую его часть занимает Драко, разложившись на всем доступном месте, вальяжно забрав декоративную подушку с соседнего кресла, чтобы подложить себе под голову, и плед со спинки, чтобы прикрыть колени. Его босые ноги удобно и привычно располагаются на самом Тео. Их конструкция работает, потому что Тео удобно класть книги на его лодыжки, и тепло чужого тела вместе с камином наводят умиротворение. В гостиной не так много людей — несколько младшекурсников в другом углу, вздыхающая над эссе Гринграсс. Тихо и спокойно. Тео любит такие вечера, разбавленные только шелестом страниц, треском древесины и вздохами людей поблизости. Он смотрит из-под полуопущенных, сонных, век, когда Блейз широкими шагами выходит из их комнаты. Сейчас это уже как привычка — смотреть на него, уделять ему внимание каждый раз, когда он входит в комнату. Частично потому что это в натуре Блейза — рожденного, чтобы купаться в свете прожекторов со своими яркими улыбками, лающим смехом, громкой уверенностью и присутствием. Он притягивает внимание просто потому что он такой — на него интуитивно хочется смотреть. Частично — потому что Тео так ужасно влюблен, что он хочет утопить себя в присутствии Блейза и об этом… не стыдно говорить вслух, но очень близко к этому, потому что он будет звучать как все те, на кого он осуждающе поглядывает краем глаза в коридорах. Возможно, это несколько лицемерно с его стороны. Он не может не заметить соблазняющего треугольничка кожи, открытого взору, не может не заметить, как удачно эти брюки смотрятся на нем, [наверняка ведь Панси помогала] не может упустить слабую предвкушающую улыбку, играющую на его губах. Которая, впрочем, превращается в полноценную улыбку, как только Блейз ловит его взгляд. Тео любит этот момент, как лицо Блейза открывается для него и сияет улыбкой — настоящей, которую он бережет для него, Панси и Драко. Той, что с ямочками. Той, которая заставляет лучики собираться к его глазам. Тео, видите ли, внимательный. — Пожелай мне удачи? — просит Блейз, сверкая ямочками. Его голос соответствует обстановке, слегка приглушенный, словно в библиотеке, но его глаза светятся энтузиазмом. Тео поднимает бровь и тянет низким голосом, в который уже закрался сон: — Тебе она не нужна, но как скажешь. Удачи. Драко отвлеченно бормочет: «Повеселись», даже не выглядывая из-под своего журнала, а Тео провожает спину Блейза, когда он выходит из гостинной уверенным шагом на очередное свидание, — на этот раз с хаффлпаффской девушкой, — и переворачивает страницу книги. Глава закончилась. Следующая только разогревает предвкушение сюжетного поворота, который ждет его дальше; Тео чувствует кульминацию на кончиках пальцев. Драко вздыхает секундой позже: «Его можно не ждать сегодня, да?», и Тео утвердительно мычит, опуская ладонь на чужую лодыжку. И совсем не болит — только если тихо-тихо, так, что даже сам Тео практически не слышит.

***

— Ты когда-нибудь переставала чувствовать любовь к кому-то, кого однажды любила? — вопрос вырвался хриплым эхом и повис в воздухе между ними. Панси поднимает глаза от земли, на которую она смотрела, перегнувшись через подоконник и свесившись половиной тела наружу. Ее взгляд острый, а макияж немного смазан. Они делят сигарету, поэтому дым кружит вокруг них, сворачиваясь кольцами около волос. — Конечно. Тео на самом деле не знает, о ком она говорит таким тоном, немного горьким, и так уверенно. У него есть догадки, какое-то эфемерное чувство, что он может быть прав насчет этого, но он не знает на сто процентов. Всегда есть место для унции неуверенности. — Если так, то куда она уходит, эта любовь? Ты правда смирилась и двинулась дальше, забыла того, кого когда-то любила? Кого-то, в кого ты вкладывала свое время? Вкладывала свои прикосновения, свой мозг, свое сердце? — Ты так поэтичен иногда, — резко говорит Панси, затягиваясь сигаретой мгновением позже. Она вся резкая сейчас, потому что она устала. Панси, впрочем, не пытается ужалить побольнее, это Тео знает. Когда она пытается, она смеется; сейчас она просто улыбается, почти обычной ее улыбкой, только с каплей яда. Тео безмолвно пожимает плечами, как будто бы говоря: «Возможно, и что с того?», и Панси вздыхает в ответ. — Тогда нет, — вздыхает она спустя какое-то время снова, элегантно передавая ему наполовину сожженную сигарету. — Не совсем, тогда. Тео знает, что иногда чувства склонны сгнивать. Иногда они закупорены слишком долго, иногда они застаиваются в груди и в итоге превращаются в гниющее болото. Он видел это в родителях Панси; их брак был, разумеется, по расчету, пакт, заключенный с максимальной выгодой, где не было места никаким чувствам, и в итоге гнев ее матери стал пузыриться и вырываться наружу. Но… но пробовать забыть и перерасти чувства — это другое. Боль, может быть, выцветает со временем и любовь, которую ты когда-то чувствовал, бледнеет, но остается. Тише и незаметнее. В воспоминаниях, но не совсем в прошлом. — Хорошо. — А ты? — Тоже нет. Он стряхивает пепел с тлеющей сигареты и подносит ее ко рту, зажав между указательным и средним. Тео твердо намерен не позволить своей любви превратиться в гнилое яблоко — красивое снаружи, на словах, но мертвое внутри. Он будет лелеять ее, освежать время от времени; Тео научится быть нежным. Он собирается относится к ней так, словно она самый деликатный и хрупкий цветок, известный человечеству. Не потому что он не знает способа стряхнуть с себя эти чувства. Это он знает. Ему пришлось отпустить присутствие матери, откинуть боль от ее смерти и оставить только воспоминания о ее мягких руках в его кудрях; но не те, в которых взгляд его отца был совершенно уничтоженным. Ему пришлось забросить уроки игры на пианино и ту тоску, что шла за этим; ему пришлось научиться не вспоминать, какими пыльными выглядели клавиши в дальних комнатах мэнора Ноттов. Не потому что он не хочет отпускать эти чувства, не совсем. Скорее потому что он не думает, что когда-либо будет способен на это. И Тео не прельщает перспектива гниения изнутри только потому что его сердце показало себя достаточно глупым, чтобы выбрать его лучшего друга. Но Блейза так легко любить. Как он мог не–? Даже если иногда страсть и любовь менялись местами в голове Блейза, слишком перемешанные, сплетенные друг с другом, чтобы их можно было отличить. Может, за это нужно было отдать лавры его матери, уже давно не миссис Забини, и ее длинной череде любовников и мужей. Может быть, это случилось из-за того, как много любви носил в себе Блейз и из-за его склонности выражать ее физически, через тело и прикосновения. Тео правда мог понять, почему любовь и страсть могли быть так тесно сплетены. Блейз, несмотря на то, каким легкомысленным казался, был не глупым. Тео думает, что он правда влюблен в каждую свою интрижку, в каждую из его пассий на одну ночь — каждый раз немного влюблен. Потому что Блейз видел красоту там, где другие не могли ее уловить, потому что несмотря на то, что он был слизеринцем, несмотря на то, что он был чистокровным и временами резким, осторожным и слишком острым на язык, он был нежным, и полным любви, и открытым к людям. И Тео не чувствовал ревности. Он получал свой собственный кусочек любви, которую Блейз мог ему предложить, — о, и как же много он мог предложить. У Тео была любовь Блейза — его яростная привязанность. Тео было незачем завидовать. Панси кидает на него очередной пронизывающий взгляд. — Почему ты спросил? Просто Тео не хотел бы сгнить и раскрыть свою грудную клетку нараспашку. Может, он все же боялся чувств. Может, они все же могли его уничтожить. — Поэтичное настроение. Панси режуще улыбается и утаскивает сигарету из его рук, чтобы сделать последнюю затяжку — и не говорит ничего больше.

***

Это посиделки по поводу окончания шестого курса, а не окончания школы; не то чтобы они не собирались встречаться летом или после настоящего выпуска из Хогвартса. Для той меланхоличной и заранее ностальгирующей атмосферы, что царит в гостиной и между ними конкретно нет никаких причин, и тем не менее. И тем не менее, Блейз настаивает на том, чтобы принести алкоголь и собраться на тихую вечеринку в последний вечер. [Что не очень умно с точки зрения Тео, потому что утром им всем нужно рано вставать, а похмелье не поможет им выглядеть невинно; да и младшие наверняка будут выглядеть раздраженными их шумом утром, если не додумаются наложить Заглушающие] Флинт лениво предлагает стащить Огневиски из-под носа у эльфов, на что Панси заносчиво фыркает и просит его наскрести где-нибудь немного стиля. Затем она щелкает пальцами с непринужденностью чистокровной, что делала так с самого детства, и запрашивает у появившегося домашнего эльфа несколько бутылок эльфийского вина из Хогсмида. После разочарованного вздоха Дафны она закатывает глаза и добавляет две бутылки Огневиски к своему запросу. Так они оказываются здесь, расслабленные, только немного шумные, с алкоголем в крови. На щеках у многих играет румянец, но это может быть и от огня, к которому они сидят так близко. В какой-то момент Блейз прерывает свой увлекательный разговор с одной из Кэрроу и, пошатываясь, встает во весь рост с пола. Тео поднимает брови, делая глоток вина. Если Блейз уже пошатывается, то сложно представить, сколько он выпил, потому что у него, казалось, была исключительная способность выдерживать градус. Панси рассматривает рядок пустых бутылок, оставленных в углу и тянется к нему, чтобы нашептать ему теорию о иллюзии выпивки, потому что не смотря на пугающую цифру бутылок, многие присутствующие не выглядят так, будто они поглотили такое количество. Подслушивающий Драко наклоняется тоже, чтобы с дурацкой, ехидной улыбкой добавить, что это потому что они-то и не поглощали большую часть; зачем, когда есть Блейз? Именно из-за этого в высшей степени дурацкого разговора Тео пропускает тост, оглашенный упомянутым Забини, и пропускает тот момент, когда кто-то ставит пластинку. Плавная музыка наполняет комнату и кто-то издает свист, когда Блейз поднимает полупустую бутылку красного вина и делает глоток прямо из горла. Затем он смеется и начинает кружиться, обнимая пространство около бутылки, словно кружась с человеком. Флинт следует его примеру и поднимает с пола Гринграсс, и ее смех отдается болью в висках Тео. Затем Блейзу надоедает вальсировать в одиночку, когда многие другие берут себе партнеров, поэтому он стягивает Драко с дивана, чтобы заставить его вести в танце, потому что Блейз, очевидно, устал. Панси смеется у него над ухом, и этот звук нравится Тео больше прежнего. Конечно, нет ничего удивительного, что скоро Блейзу наскучивает компания и Драко тоже, — в основном потому что тот продолжает заносчиво ворчать, что Блейз путает шаги и мешает танго с вальсом, — поэтому он вручает его смеющейся Панси через пару минут, и– –И тянется к Тео, и Тео не сопротивляется, не может устоять перед его чарами, перед его протянутой рукой, такой теплой, перед его приглашающей, манящей улыбкой. Тео выше, и это немного неудобно, но никто не жалуется. Блейз оборачивает руку вокруг его талии, — как всегда делает, потому что до плеч тянуться дольше, — прижимая чуть крепче, чем стоило бы, и Тео не может сказать кружится комната от алкоголя и вензелей, что Блейз заставляет его выписывать, или потому что он так невообразимо влюблен.

***

Теодор не цыкает вслух, когда кто-то пробегает мимо, задевая его плечо, потому что это неэтично, но закатывает глаза, потому что это лучшая альтернатива тому, чтобы вытаскивать руки из карманов брюк и показывать еще более неэтичный жест. Потом поправляет сумку на плече и зажатую под мышкой книгу. — Если ты думаешь, что осень идеальна для разбитого сердца, — продолжает разговор Драко; Тео щурит глаза на его скептический тон. — тогда какой сезон для любви в твоей картине мира? Нотт уверен, что Драко недоволен его точкой зрения в основном потому что осень — время, когда Драко воссоединяется с Поттером в волшебном танце обоюдных оскорблений. У каждого свои ассоциации, полагает Тео. — Есть такое чувство, что для многих людей ответом будет лето, — Тео пожимает плечами и сдвигается, чтобы его в очередной раз не протаранили плечом, выпуская следующие слова вместе со слабой улыбкой. — Но сезон любви это очевидно весна. — Я тоже так думаю! — встревает жизнерадостно Блейз и галопом спешит к движущейся лестнице. Со смутно недовольным выражением лица и шипением, Панси спешит за ним и его семимильными шагами высокого человека на всей скорости своих ста шестидесяти, при поддержке каблуков в девять сантиметров. Тео вздыхает и не чувствует положенного раздражения; может, влюбленность делает его мягким, раз он спускает Блейзу с рук то, за что карает других. Смешок отвлекает его от этой нежно-мучительной мысли, и когда Тео поворачивает голову, на лице Драко играет соперническая улыбка. Он закатывает рукава рубашки и перекатывается с носка на носок, словно разминаясь. Затем он набирает побольше воздуха в легкие и: — Спорим, я раньше тебя доберусь до Зелий! — Мечтай! — крик Блейза, что неудивительно, можно разобрать даже в гаме оживленных коридоров. Драко подмигивает Тео и бежит следом, сворачивая в другом коридоре, раньше движущихся лестниц. Может, у него есть слабость не только к Блейзу. Вздыхая, он идет в том же направлении, что и Драко, потому что зачем ждать лестницу, если можно спуститься без этого в маленьком коридорчике около ниши со статуей русалки?

***

Встречи с Лавгуд и разговоры с ней никогда не были регулярными, но регулярность — не совсем то, чего ты можешь ожидать от нее. Несмотря на свою любовь к упорядочиванию, Тео не имел ничего против капли хаоса. Все-таки он был волшебником, а магия редко когда стабильна — этому контролю учишься только с годами. Лавгуд вносила нотку свежести в его повседневную, — пусть и не скучную, учитывая с кем он делил комнату, — жизнь. И еще — немного спокойствия. Было что-то в ее присутствии, что действовало, как неуловимый аромат лаванды — успокаивающе. Теодор глубоко вдыхает пыльный библиотечный запах и беззвучно выдыхает. Шелест переворачиваемой страницы перекликается со скрипом пера Луны. Они сидят в одном и том же положении уже полтора часа, не обменявшись более, чем приветствиями. С Луной оно было вот так — просто. Она смотрела на тебя так, словно уже знала все, что ты еще не сказал — это, опять же, давало ощущение видимости, комфорта быть узнанным и услышанным, но с другой — Тео никак не мог противиться своей натуре, которая искрила от этого всевидящего спокойного взгляда. Чувствуя на себе чьи-то глаза, Тео опускает палец на начале абзаца, где остановился, и поднимает голову. Луна улыбается, ее длинные сережки-лотосы слабо колышутся у кожи шеи, а ее перо остановило свой ход минуту назад. Тео только поднимает отточенным движением бровь. Улыбка Луны становится еще чуть шире, глаза превращаются в игривые щелочки, словно она кошка, что купается в солнечных лучах. От игры в гляделки его отвлекает знакомый звук — уверенная поступь, эхо отдается меж стеллажей. Тео не нужно намеренно считать такты между размеренными, почти ленивыми шагами, чтобы знать, чьи они. Блейз салютует ему двумя пальцами, нахально улыбаясь. Мадам Пинс обязательно его прибьет одной из тех агрессивных книжек из Запретной секции, — разумеется, чтобы не марать руки самой. Тео принимает слегка укоряющий вид, потому что в руках у Блейза как раз-таки находится одна из Запретных книг, на которую разрешения ему никто не давал, если Тео все правильно помнит. Мадам Пинс опускает палочку у своего стола и на тот с угрожающим шлепком падает стопка книг. Выражение ее лица остается привычно строгим и осуждающим. В ответ Блейз по-детски высовывает язык — как же очаровательно при этом морщится его нос. Еле уловимая улыбка прокрадывается на ноттово лицо. Вот идиот. — Тебе это к лицу, — отрывает его шепчущий, звонкий голос Луны. Он поворачивает голову и кудряшки лезут в глаза: — Что? — Тебе идет к лицу эта легкость. Было еще вот что в общении с Луной Лавгуд, что из раза в раз подкупало — она говорила загадками. А Тео любил разгадывать, так что его тянуло обратно как мотылька на огонь, каждый раз он находил себя в ее обществе и задавался вопросом, а что я тут делаю?, чтобы затем она ему напомнила чем-нибудь таким витиеватым и странным, даже по меркам волшебников. Тут, впрочем, не так уж много и нужно извилин, чтобы понять, о чем она. Тео вздыхает, глядя в ее светлые, спокойные глаза. От входа слышится: «Добрый день, молодой человек, вам что-то подсказать?», а Луна не осуждает его за то, чего он не говорил вслух, потому что с Луной вот так просто — она смотрит и видит, и принимает жизнь такой, какая она есть, со всеми людскими заскоками. Другое дело, что на мир она смотрела сквозь свои смешные очки, которые Тео как-то посчастливилось на ней узреть, но в этом тоже была своя прелесть. В общем направлении мадам Пинс слышится очарованный смешок и затем: «Хорошего дня, мистер Забини», а затем хлопает массивная дверь. На столе у нее лежит шоколадка из Хогсмида. — Ты правда его очень любишь, да? — говорит ему Луна Лавгуд. Тео прижимает подушечки пальцев к глазам, как будто если он будет смотреть на разноцветные мушки, а не на ситуацию перед ним, она как-то станет лучше. Через секунду он обреченно стонет: — О Мерлин, я в такой заднице, — потому что все еще тянет по-идиотски улыбнуться дурацким выходкам его дурацкого лучшего друга. — Как точно звучит, — спокойно говорит она, так не подходяще к ситуации, так по-лавгудски, что Тео не сдерживает смешок. Который звучит несколько истерично в тишине библиотеки, но Тео это игнорирует. Он в этом хорош, практически также, как в том, чтобы замечать. — Не звучи так расстроенно. Терпение может быть горьким, но его плоды будут сладкими. Не задавать лишних, глупых вопросов — тоже очень полезный навык, думает Тео, одаривая Луну взглядом. Она только улыбается ярче, поэтому Тео оставляет это. Он знает, где может выиграть, а где нет. — Только, Тео, — мягко звучит у его уха, когда он возвращается к тексту и пытается вникнуть в сюжет. Он растерянно поднимает голову, а ее лицо ближе, чем он ожидал, склоненное к нему, словно чтобы рассказать секрет. Он приближается еще немного, и ее мелодичный, серьезный голос льется ему в самую душу. — Не оплакивай настоящее, как будто оно уже в прошлом, хорошо? Тео сглатывает, коротко кивает. Они возвращаются каждый к своему занятию — Тео к драматическому сюжету, Луна к своим свиткам.

***

Нехарактерно для себя, [но это то, как это всегда с чарующей, обаятельной натурой Блейза; а может быть, влюбленность действительно делала Тео глупее] он пропускает вступление в историю, снова. Тео пропускает тот момент, когда Блейз влюбляется в него. Тео улавливает только тот момент, когда Блейз осознает, что он влюблен в своего лучшего друга. Восхитительно увлекательное зрелище, вообще-то, но не то чтобы у Тео есть право что-то по этому поводу говорить. Посмотрел бы на себя год назад, так смешно бы не было. Вот как это было: утренний Большой зал, завтрак, сонные студенты; половина отсутствует, оставшись в своих кроватях в объятиях сладкого сна, потому что сегодня суббота. Тео тоже бы с радостью остался в своей развороченной кровати, свернувшись под теплыми одеялами, даже оставил бы книгу утыкаться острым углом ему в живот и даже не сильно жаловался бы на исходившее Согревающее в комнате; холодный кончик носа всегда можно было ткнуть в подушку. Однако у его друзей были другие планы, так что вот он здесь — медленно плетется за чирикающим Блейзом, не улавливая половину слов. В глазах песок, поэтому Тео потирает уголки и доверят Блейзу вести его по коридорам в надежде, что тот не оставит его натыкаться на стены. Они только что пришли вместе, — Драко и Панси немного отстали, так как хотели забежать в библиотеку вернуть книги, которые брали для совместного проекта по Травологии. Тео перекидывает ноги через скамью, присаживаясь на привычное место и вытягивает руки над головой, разминая тело, затекшее после ночных чтений. Свободная рубашка слегка задирается, оголяя кусочек плоского живота. После удовлетворительно щелчка в позвоночнике Тео опускает руки и высматривает на столе чайник. Он не трогает кофейник, потому что ему не нужно быть собранным сегодня — сегодня выходной. Можно расслабиться, не быть сфокусированным на сто процентов. Если так подумать, то Тео даже предвкушает этот медленный, тянущийся день, проведенный в сонном состоянии, наполовину выключенном. Он действует на автопилоте, подцепляя фарфоровую чашку пальцами и забирая из рук младшей Гринграсс теплый чайник, наливает дымящуюся жидкость в чашку, и она тут же согревает ему пальцы. Спустя минуту его осеняет, что под боком не было теплого толчка, означающего, что Блейз присел рядом с ним; чириканье затихло полторы минуты назад. Тео промаргивается, и когда зрение обретает четкость, поворачивает голову направо. Блейз оказывается на месте. Блейз оказывается стоящим рядом со скамьей, замершим со странным выражением лица, чем-то вроде шока — с широкими глазами, раскрытым ртом, с пальцами, сжимающими шлевки брюк. — Что? — хрипло спрашивает он, не пытаясь расшифровать это выражение лица. Потягивая чашку к губам и продолжая сверлить Блейза взглядом из-под тяжелых век, Тео вдруг с удивлением понимает, что Блейз выглядит немного… немного слишком взъерошено для субботнего утра, что он растерял все свои чирикающие слова, что не может придумать, что сказать. Это кажется странным, что ему нужно придумывать, что сказать Тео. — Задумался, — и это все, что он говорит. Тео секундно хмурится, но затем пожимает плечами и продолжает выискивать себе завтрак. Спустя десять минут Тишины, — не вязкой, но все еще какой-то не совсем обычной, — Панси подсаживается с другого бока, в то время как Драко наваливается всем весом на Блейза и стонет что-то о Поттере. Блейз включается в разговор слишком быстро и слишком даже можно сказать маниакально, как будто он выпил сразу несколько Бодрящих зелий и их наложившийся эффект наконец-то его настиг. Ну, это бы объяснило, откуда у него столько энергии в субботу утром. Эта картинка — распахнутые глаза, искры шока и паники, быстрые движения запястий, эта неутихающая нервная энергия прилипает к Тео на весь оставшийся день. Не тяжело, как бывает с темной магией, но настойчиво, почти навязчиво. Он возвращается к этому днем, когда они сидят во внутреннем дворике, когда поднимает глаза от книги и встречается взглядом с Блейзом, который смотрит на него первым. И отворачивается тоже, первым, хотя он никогда этого не делает, потому что играть в гляделки — это его любимое, это его вторая натура. Тео не задает вопросов, погружаясь обратно в историю в следующее же мгновение. Уголок губ дергается, когда при виде запнувшегося Поттера на лице Драко расцветает самоуверенная, польщенная улыбка, и Тео прячет собственную в рукаве рубашки, думая о том, какие они все идиоты. Что-то в этом кажется ему знакомым, но мысль убегает быстрее, чем он успевает ее осознать, испуганная хихиканьем Панси. Отголоски видятся ему в нервно танцующих руках Блейза, когда тот что-то горячо объясняет слегка улыбающейся Панси на том конце гостиной, но они рассеиваются, как только Гринграсс повышает голос на Булстроуд совсем рядом, и ему приходится удалиться из гостиной совсем, чтобы не слушать их шипение. Возвращается эхом, когда в голосе Блейза просвечиваются странные нотки, вроде робости, когда он обращается к Тео. Осторожно. Почти расчетливо. Эта застывшая картинка всплывает в голове, когда Тео просовывает кудряшки сквозь горловину пижамной кофты, — мягкой, в синюю полосочку, — и замечает Блейза в движении, отворачивающимся, сглатывающим, облизывающим пересохшие губы. В Тео недостаточно сознания, слишком много сна, чтобы он мог задуматься о том, почему ему мозг улавливает эти мелочи на протяжении всех выходных, эти короткие, почти не существующие мгновения между, поэтому он одергивает рубашку, чтобы закрывала кожу и заползает под пуховое, тяжелое одеяло, бормочет: «спокойного сна» и не думает дважды. Однако утром. Утром он встает с кровати с первым толчком магии, распахивает собственный полог, потирает сонные глаза и щелкает пальцами, чтобы слабо зажечь факелы. В полумраке он встает на холодные каменные плиты и покрывается мурашками — все как и подобает рутине понедельников. Затем прокрадывается к кровати Драко и распахивает его полог, получая в ответ невнятное, но очень недовольное бормотание, которое заставляет его губы сложиться в маленькую ухмылку. Он ничего не говорит, потому что Малфоя все равно не вытащить из кровати в ближайшие полчаса; с ним всегда так, немного как с ребенком. Мягко, подталкивая, его нужно разбудить и оставить, чтобы дать понежиться в тепле кровати, чтобы дать ему проснуться до конца самостоятельно. Это знакомый танец, так что Тео оставляет светлую макушку зарываться дальше в ткань и идет дальше. Кровать Блейза — его следующая цель. В этот раз он раскрывает тяжелые шторы без драматизма, медленно позволяя полоске света от зажженного огня проникнуть внутрь. Ресницы слегка трепещут, и затем Блейз приоткрывает один глаз, улыбаясь — это не ухмылка, но тихая улыбка, нежная, с наметком ямочки. Если бы Тео уже не был влюблен, он бы пропал именно сейчас, в этот мягкий момент. — Доброе утро, солнышко, — выходит еще ниже, чем обычно, потому что он сам только недавно встал с кровати; голос немного хриплый, а издевательская нотка, с которой он планировал эту фразу, куда-то сбегает. — Пора вставать, — в первую секунду улыбка Блейза становится еще слаще, растекается по его лицу шире, он прикрывает глаза, словно нежась в лучах солнца, а не скрываясь от изморози Подземелий. Тео мимолетно задается вопросом, что ему так должно было понравиться, не его же низкий, гравийный голос– В третью секунду Блейз распахивает глаза почти испуганно и смотрит прямо на него. Улыбка испарилась, и, хотя Блейз не дает им просочиться насквозь, Тео все равно видит настороженность и беспокойство. И вот здесь — здесь его зрачки расширяются. Что-то щелкает, — возможно, это вполне реальный звук суставов ворочающегося Драко, но также и головоломка, что щелкнула, складывая картинку вместе и выдавая ему готовый ответ. Такой простой. Такой очевидный. Такой невероятный. Может, терпение это и правда полезно. — Доброе, — хрипит в ответ Блейз, опуская глаза и откидывая одеяло. Тео делает шаг назад, чтобы не нависать — внезапно Блейз стал казаться ему хрупким. Момент, в который он мог бы спросить, слишком прямо, на грани с грубостью: «Ты влюблен в меня?», проходит, лопается, как воздушный шарик. Все проходит, время движется, так что Тео приходится тоже — Тео заставляет свои ноги двигаться, возвращается к своей постели, потому что Гойл и Крэбб уже начали характерно шуршать одеялами. Тео заставляет себя не замирать, поэтому он собирает свою классическую одежду и готовится к предстоящему дню, как будто ничего не произошло, как будто сладкая улыбка на лице Блейза никогда не случалась, как будто сердце Тео не требует у него минутки на осмысление. На этот раз вместе, они притворяются — это ведь не было сложным с самого начала. Блейз не смотрит на него иначе, не перестает вешаться ему на шею, не прекращает извечный флирт — ни с ним, ни с окружающими, не улыбается ему иначе. Может быть, в этом есть немного больше неги, но недостаточно, чтобы зацепить взгляд. Блейз тоже хорош в том, чтобы подбирать свой след из обороненных крошек. Но Теодор Нотт внимателен. Тео знает, что он видел. И Тео, Тео читал книги, хорошо? Тео читал о том, как люди влюблялись, и думали слишком много, и мечтали, и любили. Магглы и волшебники, это чувство интересовало и захватывало всех без разбору; любви не было дело, есть в тебе магия или нет. Тео был вынужден смотреть на воодушевленное, покрытое румянцем лицо Драко каждый раз, когда тот говорил о Поттере, он был вынужден смотреть на упрямый, не угасающий блеск в глазах Поттера каждый раз, когда Драко делал что-то такое тупое, вроде выплевывания витиеватых оскорблений в его сторону. Тео был вынужден смотреть на раздраженную собственными чувствами к Уизелу Грейнджер на шестом курсе; на многих других однокурсников, которые устраивали сцены ревности и страсти в коридорах школы. [Чего Тео предпочитал не делать, так это кидать взгляд в зеркало, когда он думал о Блейзе] Тео знал, как влюбленность выглядит на людях. Тео был внимательным, цепким к деталям. Так что он знал — Блейз был влюблен, и был влюблен в него. Тео ходит с этим теплым, аккпомпанимирующим тлеющим уголькам в его груди, чувством еще несколько дней. Он разбирает его на составляющие, потому что в нем слишком много всего, а когда слишком много всего — это беспорядок, и все путается, а Теодор ненавидит упускать вещи. Так что он разбирает на составляющие собственную голову: здесь и польщение, и триумф, и радость, такая яркая и глупая, и, конечно, любовь, так много любви. Он привыкает к этому теплу, к этому знанию. Конечно, иногда закрадывались рассеянные мысли о том, что возможно с этим стоит что-то сделать. Но пока что Тео упивался — например, отрывками слишком долгих взглядов, за которыми Блейз еще не вполне привык следить.

***

Возможность приходит к нему сама, не в последнюю очередь благодаря вездесущей Дафне Гринграсс. Обычно Тео бы ощерился на нее — практически за все, на самом деле, потому что Дафна была такой, отталкивающей в своей лощенности, — за то, что она опять сует нос не в свое дело, но таковы уж были некоторые слизеринцы. Назойливые. Выискивающие. С Гринграсс-старшей всегда нужно было быть во всеоружии. Которое Блейз на секунду потерял, а Тео, так уж случилось, находился рядом. — Кажется, групповая работа с Гринграсс идет не слишком хорошо, — шепчет слегка встревоженно Панси. Кроткий взгляд из-под ресниц позволяет ему заметить медленно закипающего Блейза, пальчик Гринграсс, скользящий между ними по парте, словно что-то разъясняющий. Работа Тео, не в последнюю очередь заключалась в поддержке, так что когда с окончанием Трансфигурации ножки стула жестко скрипят, когда Блейз вскакивает со своего места и срывается из комнаты куда подальше, Тео кидает тихое: «я разберусь» обернувшейся вслед другу Панси, размеренно собирает свои вещи и выходит следом, не обращая внимания на сладкий голос Драко, обращающийся к Гринграсс с вопросом о том, все ли у нее в порядке. Даже если и так было, в ближайшие минуты это явно изменится. Его это не интересует. Гостиная полупуста. Четверокурсник таращится из-за толстой пыльной книжки, и, сразу же поняв его по одному лишь вопросительному взгляду, говорит: — Он помчался в спальню. Злющий, как фурия. — Ты не видел фурий, — издает бархатный смешок Тео, проходя за диваном и мимолетно поглаживая чужую макушку. — Они просто паиньки по сравнению с ним. Комната, которую они делят впятером вот уже семь лет, оказывается в приятном, целостном состоянии. Хотя это грозит быть не таким недолговечным, как хотелось бы, если Блейз так и продолжит испещрять комнату шагами — яростными, громкими и очень, очень демонстративными. Судя по гневной линии его рта, Забини сейчас во всех красках представлял удушение одной конкретной особы. Тео вздыхает и спускает сумку с плеча, складывая ее на кровати. Блейз только зыркает на него исподлобья, весь напряженный, того гляди и взорвется каким проклятием. Тео даже это в нем находил очаровательным и — чуточку, горячим. Единственное, что он делает — это подходит почти вплотную, когда нормальные люди бы бежали со всех ног при виде такого темного огня во взгляде, и берет за руку, тянет за собой до тех пор, пока они не приближаются к кровати Блейза. Затем он мягко толкает его в плечи. Недовольный Блейз пружинит на мягком матрасе, и выглядит это скорее смешно, чем устрашающе. И все это безмолвно, потому что иногда слова не нужны. Затем Тео приседает перед ним на корточки, — редкий момент, когда он смотрит на кого-то снизу вверх, — берет его напряженные руки в свои и затем искренне спрашивает: — Хочешь, я ее прокляну? — и ему даже не обязательно знать, что Гринграсс такого сказала. Сам факт того, что это Блейза задело, того стоит. Блейз же фыркает и закатывает глаза, все еще с остатками запала, а Тео ведь совершенно серьезно, и запас проклятий у него довольно впечатляющий, любой рейвенкловец обзавидуется. Моментом позже, взгляд возвращается к нему, уже менее злой. Скорее раздраженный, с ноткой нежности, немного ищущий. Тео мимолетно одергивает себя, загоняет свое обожание поглубже, но потом — потом намеренно отпускает это чувство, позволяет нежности заползти в глаза, позволяет пальцам разволноваться — они тут же начинают гипнотичное поглаживание чужой мягкой кожи. Резкий вдох. Может, это немного жестоко с его стороны. Но, в конце-то концов, какой смысл в том, чтобы сдерживать себя, когда можно просто… не? — Тео? Ты… — его глаза бегают по лицу, выискивая, удостоверяясь, перепроверяя. Тео сглатывает и улыбается чуть шире. Сердце поет и немного дрожит, конечно, потому что несмотря на то, что он видел, всегда есть… всегда есть место унции неуверенности. А Блейз ведь тоже не глуп, и раз Тео открыл все карты, то теперь нахождение ответа на его лице не будет представлять никакой сложности. Тео склоняет голову вбок, слегка ухмыляется: — Я? Самое прелестное во всем этом то, как Блейз мгновенно забывает и свою злость, и Гринграсс, и, казалось бы, весь остальной мир за пределами их спальни. Он немного выпрямляется на своем месте и несколько раз хлопает глазами. Тео уверен, что если б мог, то он бы и покраснел. Звук открывающейся двери. — Я ничего не, — внезапно, в их мирок врывается голос Драко, наполовину неуверенный, наполовину в ужасе. Тео сдвигается, чтобы посмотреть на него из-за кровати, и, что ж, его застывшая между двумя действиями поза ужасно неловка сама по себе. Замершие в воздухе руки и деревянные ноги в середине совершаемого шага. Тео действительно не может припомнить последний раз, когда Драко выглядел так неловко. — прерываю? — Нет, — отвечает он бархатно. И затем улыбается. Он не планировал улыбку такой сахарной, не планировал показывать клычки, не планировал делать свой голос таким. Однако оно получается именно так, и Драко промаргивается, осознавая, что ответ все-таки да. Адамово яблоко дерганно двигается, когда Драко нервно сглатывает; затем он говорит непривычно высоким голосом: «ладно! как скажешь!» и захлопывает за собой дверь. Их смех разлетается по комнате, как солнечные зайчики.

***

Позже в тот же день, Блейз подходит к нему с вопросом. Тео всегда знал, что если кто-то из них и сделает первый шаг, то это будет Блейз. Это как будто было само собой разумеющееся событие, что-то, что должно произойти. Однако несмотря на взаимопонимание, которого они достигли несколькими часами ранее, не сказав так и ни слова, вопрос Блейза несколько отличается от того, что было бы на уме у Тео. Может, поэтому так веселее. — Я хочу пригласить кое-кого на свидание, — говорит Блейз, и голос его — патока. Ресницы не трепещут, но взгляд слегка томный, Тео знает этот взгляд, и Тео знает этот голос. — Мне точно-точно нужно выглядеть наилучшим образом, — Тео знает это кокетство, но Тео ждет финального аккорда. — Поможешь? Блейз не разочаровывает. Пухлая нижняя губа оказывается зажатой между зубами и его вид даже немного… даже немного снова робкий. Тео еле-видно покачивает головой из стороны в сторону и отталкивается от тумбы, на которую опирался. — Конечно, — в голос просачивается бархат и что-то темное. — Почему бы и нет. Если у Тео и были слабости, то Блейз был одной из них и именно поэтому Нотт идет за ним отставая на полшага, точно зная куда и зачем он идет — в их комнату, чтобы одеть Блейза для самого себя. Звучит как сладкая пытка, и у Тео заранее сводит скулы. Комната оказывается не совсем пустой — со своей кровати Драко салютует им, уткнувшись в книгу. Вряд ли это учебное пособие, так что Тео пожимает плечами на вопросительный взгляд Блейза. Вряд ли они помешают. Вряд ли Драко помешает им. — Что у тебя было на уме? Вслед за изящным взмахом палочки Блейза крышка его сундука открывается, с тихим стуком встречаясь с каменной стеной, и из него аккуратно вылетает тканевый ряд, собираясь полукругом около них и зеркала в полный рост, стоящего неподалеку. — Собираешься на свидание? — звучит заинтересованный голос Драко. Тео слегка оборачивается на шелест страниц, но Драко все также смотрит в книгу, чуть склонив голову и пожевывая нижнюю губу. — Ага, — отвечает Блейз, старательно на Драко не глядя. Тео вдруг становится интересно, входит ли в его намерения посвящать их друзей в… в это. Может быть, не прямо сейчас, думает Тео. Он не был бы против, потому что это не совсем в его природе, скрываться, особенно от друзей, но может быть ему бы хотелось провести с этим чувством взаимности немного больше времени один-на-один. Существование со слегка израненным сердцем нельзя будет компенсировать, но Тео хотелось бы понежиться в чувстве счастливой влюбленности дольше, чем несколько часов. Блейз, кажется, понимает его. — Не знаю, когда именно. Еще не спросил этого человека. Закручивая уголки губ в улыбке, Тео поворачивается к подвешенным в воздухе тканям. Взгляд привлекает галстук в винных тонах — богатые цвета, фиолетовые и бордовые, с вкраплениями золотых ниток прекрасно сочетаются друг с другом в изысканном рисунке. На ощупь он мягкий. Тео нравится эта ткань, и он уверен, что еще больше ему понравится смотреть на нее вокруг темной кожи Блейза. Он тянет полоску ткани, стягивая ее с невидимой вешалки. — Этого человека? — переспрашивает Драко со смешком. — Самое удивительное, что я даже не могу представить, о ком ты, — на короткое мгновение он затихает и есть в этой тишине ужас. Блейз следит за Тео краем глаза, фокусируясь в основном на галстуке в его руках, на темной и контрасной полоске на фоне бледной кожи Тео. — Это же не Уизли, да? Ты бы сказал, если бы это были они? Тео выдыхает смешок от откровенного отвращения в голосе Драко и опускает ладонь на напряженное плечо Блейза. Тот мгновенно расслабляется, цокая в сторону Драко: — Это не они, Мерлин, — отточенное закатывание глаз. — То, что я иногда помогаю им в магазине еще ничего не значит. — Твоя матушка была бы ужасе, если бы узнала, что ты вообще где-то работаешь, — театрально шепчет Драко, перелистывая еще страницу, затем поднимает голову и драматично прикрывает ладонью рот. — И даже не на полставки! — Не то чтобы ему нужны были деньги, — вставляет Тео, пробегаясь пальцами по рубашкам. Светлых там немного, но они и не нужны. Щелчком пальцев он отправляет белые и кремовые шелка обратно в сундук. Блейз довольно кивает. — Вот именно! — говорит Драко, все с тем же налетом возмущения. — Он ходит туда по своей воле! — Знаешь, — говорит Блейз, оборачиваясь полностью. Его ладони ложатся на талию, а центр равновесия смещается на одну ногу в почти танцевальной выправке, так что глаза Тео не могут не следовать за ним, проходясь по изгибам его тела, вверх и вниз. На свидании Тео предпочел бы брюки, а не длинные мантии, это точно. — Мне кажется, тебе стоит уже пересмотреть свое предвзятое отношение к Уизли только потому что один из них увел Поттера из твоих рук, — затем он поворачивается обратно, игнорируя задыхающиеся звуки Драко и говорит уже Тео: — Вот тот жилет, с вышивкой. — Конечно. — А как насчет рубашки из французского шелкового кружева? — встревает Драко. Тео невольно переводит на эту самую рубашку взгляд и сглатывает. Она хороша, только есть вероятность, что он самовоспламенится, если увидит в ней Блейза. Слишком много кожи. Идеальный крой. Открытые ключицы. Мерлин. — Она не подходит к галстуку, который выбрал Тео, — отвлеченно говорит Блейз, прикладывая два элемента друг к другу. Драко ничего на это не отвечает, но Тео улавливает его задранные в немом вопросе брови в отражении зеркала. Улыбку убрать не получается, поэтому он опускает подбородок на грудь, чтобы хоть немного скрыть ее. Блейз выбирает одну из рубашек проще, чтобы не затмевать изящество и детали жилета с галстуком и подходит ближе к зеркалу. Галстук не завязывает — на игривый манер оборачивает вокруг шеи, оставляя концы свободными. Тео жадно впитывает его движения, контрасты цветов, сосредоточенность, с которой Блейз оставляет выбранную одежду парить перед ним и зеркалом. — Что скажешь? — спрашивает он, переводя взгляд со своего отражения на отражение Тео. Он делает шаг ближе и еще один следом. Верхние пуговицы, разумеется, открыты. Жилет фривольно расстегнут, и Тео уже может представить Блейза в нем, и как удобно можно будет протянуть ладонь между, чтобы прижать его к себе за талию. — Хорошо, — звучит урчанием. Однако чего-то не хватает. Тео склоняет голову вбок, внимательно рассматривая фигуру Блейза темным взглядом. — Помнишь ту серьгу? С сапфирами? — спрашивает он секундой позже, вставая позади него, слишком близко, даже сквозь одежду чувствуя жар тела. Блейз безмолвно кивает, завороженно рассматривая его в отражении, кажется, не дыша. Затем он щелкает пальцами и из сундука появляется именно эта сережка с фиолетовым сапфиром в форме капли, прямо в протянутую ладонь Тео. Он зажимает застежку между пальцами и прикладывает к правой мочке, где есть еле-видное отверстие, которое Блейз получил несколько лет назад в акте бунтарства. Его пальцы слегка задевают кожу, и Блейз почти дрожит. — Надень ее. Блейз только сглатывает и кивает. Его зрачки просто огромные. В зеркале Тео наконец-то замечает лицо Драко, искаженное в очень интересной гримасе. Смесь недоумения и подозрительности, капля все того же ужаса в его трепещущих ресницах, мазок самодовольства, — он понял сам! он понял первый! — в невольной ухмылке, исказившей его рот. Тео хочется отмахнуться от него рукой, потому что вот чего им не надо, так это чужого Вмешательства, которое обязательно последует за этим выражением лица. Еще Тео хочется залезть себе поглубже под кожу, потому что сцена вдруг кажется слишком интимной для чужих глаз. Поэтому он позволяет своим рукам медленно опуститься — скорее сползти с чужого теплого тела. Ладони остаточно покалывает, но Тео не сжимает их в кулаки, чтобы прогнать мурашки. — Думаю, этого достаточно, — хрипловато произносит Тео, делая шаг назад и отдавая Блейзу серьгу. — Не выбирай мантию. Будет тепло, — затем он делает еще один шаг назад и дрожаще выдыхает. — Скоро вернусь. Драко кидает на него короткий взгляд, который не задерживается достаточно надолго, чтобы Тео успел его перехватить. Тянет вздохнуть, когда все те же серые внимательные глаза перетекают на фигуру довольного Блейза, все еще стоящего у зеркала. — Этот кто-то тебе действительно нравится, да? — спрашивает Драко с намеком, с каким-то напором, которой может кажется ему самому не таким уж и заметным. Тео прикрывает за собой дверь в ванную и теряет в скрипе петель тихо выдохнутое: — Да…

***

Через несколько дней, в пятницу, Блейз вытаскивает именно этот галстук, именно эту сережку и жилет. Его счастливые ботинки — кожаные, с острым носом, на каблуке; те самые, вызывающие, и которые добавляли Блейзу еще унцию уверенности. Тео поджимает губы, когда Блейз застегивает пуговицы [не последние, потому что конечно он оставит свои ключицы открытыми] и отворачивается, чтобы подцепить сумку пальцем и накинуть ее на плечо. День будет долгим. Панси заговорчески переглядывается с Блейзом, когда они встречаются в гостиной и ничего не говорит. Драко поднимает брови, потому что они все прекрасно видели ее довольную, знающую улыбку, но ничего не говорит тоже. Тео молча предполагает, что он репетирует стычку с Поттером в своей голове весь оставшийся путь до Большого зала. День проходит… напряженно не совсем то слово. Заряженно, может быть, подойдет больше. И за обедом напряжение наконец достигает пика, когда Панси кашляет в кулак, — и это не настоящий ее кашель, Тео хмурит брови, потому что звучит слишком громко, слишком натужно и слишком демонстративно, — и Блейз вздыхает ей в ответ. Секундой позже происходит обмен взглядами и телепатическое общение, которое волей-неволей появляется, когда ваша дружба празднует юбилей. О, думает Тео, мягко и немного сокрушенно, когда Блейз начинает выглядеть немного нервным — сглатывает, оборвано жестикулирует руками, глазами словно умоляет Панс сделать что-то за него. Она только улыбается, снова этой маленькой, заговорческой улыбкой, которая говорит, что Панси знает секретик, который не доступен тебе. Тео думает, что ей идет такая улыбка, что она делает ее мягче, сглаживает острые углы. Проблема только в том, что она ненавидит знать, что ее информация не эксклюзивна. Поэтому он отворачивается и прыгает глазами по странице в поисках места, где он остановился в прошлый раз. Из-за этого он пропускает, как маленький, но яростный кулачок Панси прилетает Блейзу в плечо, как тот шипит: «ладно, ладно, я иду». Из-за этого он пропускает, как Блейз оборачивается в его сторону, выпрямляет позвоночник и расправляет плечи. Улыбка на его лице — не та же самая, обаятельная, которую он дарит всем тем, кого хочет затащить в постель и не та, которая знает, что может сделать это. Если бы он уловил эту неуверенность, то стер бы ее своим же ртом в ту же самую секунду. — Тео? — звучит за его плечом. Голос у Блейза мягкий. Тео облизывает губы и поднимает темный взгляд. — Да? — Сходишь со мной на свидание в кафе мадам Паддифут? И Тео просто– — Прошу прощения, что? Громко. Блейз выдыхает тихий смешок, щуря глаза. [– О Мерлин, — Драко драматично вздыхает, стоя в стороне и глядя на них, словно они лучшее театральное представление во всем мире. — Не могу поверить, что мы будем смотреть на это гиппогрифово крушение. — Мы не обязаны, — говорит Панси в ответ, ровно настолько же забавляясь. — Нет, — стреляет Драко обратно. — Мы будем. Тео так сильно наполнен любовью и раздражением, одновременно, что это просто смешно] Смущает его не сам вопрос, что бы там Драко с Панси не думали, о нет. — Это твоя идея для свидания? — Нет, я просто хотел посмотреть на твое лицо, когда я это произнесу вслух. На самом деле мы бы пошли в Хогсмид, чтобы улизнуть в Косой переулок, чтобы посетить издательский дом Обскурус, так как у меня для тебя подарок, и кондитерскую Шугарплама, а по возвращении мы бы поднялись на Астрономическую башню, чтобы ты показал мне созвездия, если будет безоблачная ночь, и под предлогом сохранения тепла мы бы обнимались, сидя на самом краю, — и через секунду. — Если бы ты согласился. — Конечно я соглашусь, не будь идиотом, — и затем, тише. — Как я могу отказаться? Дурашливо пожимая плечами, Блейз улыбается. С ямочками.

***

Как и было обещано, они заканчивают на Астрономической башне, в самом ее центре. Тео ни разу не поднял глаз на безоблачное небо с тех пор, как они сюда поднялись, со сплетенными руками, толкаясь, пока поднимались по лестнице. Да и зачем ему это, когда у него на руках Блейз? Тео знает, к чему ведет этот романтичный момент. Они окружены ночной тишиной, на них смотрят только созвездия, названия которых вылетели у Тео из головы, Блейз сжимает его талию, потому что до плеч тянуться дольше и смотрит на него снизу вверх, чуть приближаясь. И Тео, в конце-то концов, был терпелив, верно? Он заслужил этот момент и он будет смаковать каждую его секунду. Болезненно медленно, он тянется к подбородку Блейза, мягким касанием — потому что он научился быть аккуратным и терпеливым, и да, нежным, и всему тому, что было нужно, чтобы оказаться здесь в этот момент, в этой продуваемой ветрами башне, в обжигающе горячих руках и под завороженным взглядом Блейза. Он ведь мог подождать тоже, верно? Тео склоняется ниже, маленький трюк, чтобы отвлечь внимание. Ресницы Блейза дрожат, когда он прикрывает глаза. — Знаешь, как говорят? — он шепчет ему на ухо, чувствуя, как Блейз дрожит от движения его губ, еле касающихся кожи, от его горячего дыхания, от его голоса, и ярко улыбается на это. О, победа ощущается так, так хорошо. — Страсть торопится, любовь ждет. — Тео, дорогой, — его голос звучит задыхающимся; Тео не видит нужды скрывать лисью улыбку. — Любовь это не все, что я к тебе чувствую. — Я знаю, — и, хорошо, может быть в его голосе есть немного самодовольства. Есть что-то такое сладкое, медовое в своей насыщенности в том, чтобы осознавать, что человек, в которого ты без памяти влюблен находит тебя чертовски привлекательным. — То же самое со мной. Ты очень привлекательный. — Я очень рад, что мы установили, что мы оба привлекательные молодые люди с прекрасным здоровьем для волшебников нашего возраста. Ты все равно хочешь подождать? Правда? — теперь Блейз звучит скептично; в лучших традициях стервозы. Тео любит даже этот тон и то, как меняется лицо Блейза, когда он его использует — утонченное, резкое, жалящее. Но, возможно, видите ли, несмотря на уверенность Тео в чувствах Блейза, возможно где-то в отдаленных частях его разума все же живет маленький червячок, который проедает свой путь сквозь рациональность. Неуверенность. Это тот самый червячок, который заставил его смириться с тем, что он вполне вероятно будет нести в себе эту огромную любовь к Блейзу всю свою жизнь и что он вполне вероятно никогда не сможет рассказать об этом, потому что это может уничтожить все их кропотливо выстроенные отношения. Возможно, этот самый червячок усердно напоминал ему о том, что превалирующее количество хотя бы около романтических отношений Блейза заканчивались одной ночью. Возможно, эта затея была не столько игривым поддразниванием, столько нуждой удостовериться, что это — не то же самое. И, возможно, Блейз мог сказать, просто глядя на него; даже просто держа его длинное тело в своих руках, немного напряженное. Они же были лучшими друзьями, задолго до всего этого; всегда в первую очередь — друзьями, что знали друг друга с детства. Блейз мог сказать. Так что он говорит: — Хорошо. Давай побудем немного платонически увлечены друг другом, — и остается там, где есть, обнимая его обжигающе горячими ладонями очень платонически, выше поясницы. Тео сворачивается еще ниже, опуская лоб ему на плечо и прячет маленькую, очень благодарную и очень растроганную улыбку в складках рубашки, что пахнет Блейзом — кожей, перцем, искрящейся магией. Блейз все равно знает, что она там, поэтому запутывается рукой в его кудряшках, прижимая ближе.

***

— Так что… он заставляет тебя ждать? — спрашивает Драко, поднимая бровь, не понимающий контекста. Тео прячет низкий смешок в своей чашке и позволяет Блейзу ответить самому. — Вроде того, — медленно произносит Блейз, очень сосредоточенный на собирании завтрака в свою тарелку; Тео ставит 10 галлеонов, что его щеки горячее солнца, потому что никто не заставляет Блейза Забини ждать. Кроме, очевидно, Тео, теперь. — Я думаю, это что-то вроде мести. — Вы чертовски странные, — решает Панси, фыркая на них; скорее позабавленно, нежели чем действительно оскорбляя. — От кого же я это слышу? — Тео в хорошем настроении, его разум и сердце в полной идиллии, купаются в любви, а амбициозная змеюка в его груди удовлетворенно свернулась в гордости, так что кто может обвинить его в том, что он тут немного дерзок на язык? — От Драко, чья патентованная стратегия флирта заключается в систематических оскорблениях и драках с объектом его долгой, удручающе долгой влюбленности, или ты, дорогая, что предпочитает просто наблюдать из тени? — Touchè, ковбой, — шипит на него Панси, в то время как щеки Драко медленно окрашиваются в розовый, а Блейз несносно смеется. — А он хорош, — ухмыляется с блеском в глазах Астория напротив них; Тео склоняет голову, не в силах убрать довольную улыбку со своего чертового лица. — Чертовски верно, — затем его взгляд скользит чуть дальше, за спину Астории и падает на темную макушку с краснеющими ушами. Хм. — Смотрите и учитесь, пока я на коне. Его друзья смотрят ему вслед очень сконфуженно; однако с каждым шагом в глазах Драко все больше концентрируется паника. Он даже в какой-то момент встает, но Блейз и Панси утягивают его обратно, сфокусировано впиваясь глазами в сцену, разворачивающуюся перед ними. Тео воплощает в себе саму обольстительность и обходительность, — в отличие от некоторых. Он справится. В конце концов, нужно было быть болваном, или Малфоем, чтобы не решить эту конкретную задачку за столько-то лет. Тео мог бы кашлянуть, конечно, чтобы привлечь чужое внимание. Однако вместо этого он вытаскивает руку из брючного кармана и элегантно постукивает двумя пальцами Поттеру по плечу. — Доброго дня, Поттер, — тот оборачивается и глаза его похожи на два блюдца. — Чего тебе надо? — огрызается Грейнджер, тоже обернувшаяся. — Всего лишь хочу облегчить всем нам жизнь, Грейнджер, не рычи, — он слегка улыбается ее насупленному выражению лица. Уизел поднимает брови. Тео фокусируется на настороженном лице Поттера. — Значит так. Драко страдает по тебе уже много, удручающе много лет, — Поттер давится воздухом. Тео решает расшифровать. — Под «страдает» я имею в виду, что он в тебя до тошноты влюблен, и это очень раздражает всех вокруг, потому что при всем при этом Драко так и не научился нормально выражать свои эмоции, — выражение лица Грейнджер сменилось с раздраженного на абсолютно восхищенное, будто Тео ей тут собственноручно звезды на небо повесил или Рождество подвинул на пару месяцев. — Я взял на себя смелость прекратить всеобщие страдания, — тут он делает перерыв на глубокий вдох, который Поттеру бы тоже не помешал. — Он не собирается приглашать тебя на свидание человеческим способом, поэтому это придется сделать тебе. Настоятельно рекомендую сделать это после завтрака, потому что потом твои шансы пробиться сквозь его барьер будут стремительно уменьшаться, — Тео вытягивает руку и взглядывает на свои наручные часы. — Через полчаса у нас Руны, но он вполне может отсутствовать, мы с Панси прикроем. После его речи следует тишина. Поттер продолжает смотреть на него круглыми глазами, не в состоянии вымолвить ни слова. За него это делает верный Уизел: — Это же не какая-то дурацкая шутка, да? — Как думаешь, я бы тебе прямо так и ответил бы, будь это она? — ехидничает Тео, но затем вздыхает. Это же гриффиндорцы. — Нет, Уизел, это не шутка. Я абсолютно серьезно. Я уверен, что Грейнджер поддержит мои слова, потому что смотреть на это дракклово шоу уже просто невозможно, — затем он переводит тяжелый взгляд на Поттера и наклоняется для пущего эффекта, положив руку ему на плечо. — Я скажу это один раз, хотя уверен, что ты услышишь нечто подобное еще несколько раз от разных людей, — Поттер сглатывает, верно уловив его тон. Хорошо. Умный мальчик. — Сейчас я уйду, а после того, как мы выйдем из Большого зала, ты поймаешь Драко за локоть и в красках распишешь ему свою вечную любовь, потому что она именно такая, — Гарри медленно кивает. — Ты сделаешь все, чтобы до него дошло, понятно? И если ты разобьешь ему сердце, то я удостоверюсь, чтобы ты за это поплатился самым неприятным образом. Тео не реагирует на двойной возмущенный вскрик. Он смотрит только Поттеру в глаза. Поттеру, который ему верит. Вот и отлично. — Вот и отлично, — говорит он уже вслух, выпрямляясь. — Он любит ириски из Сладкого королевства, и ему хочется сходить в это дурацкое кафе мадам Паддифут, держа тебя за руку все время, как бы он не отнекивался, понятно? Затем его глазам предстает очередное удивительное зрелище — Поттер молниеносно покрывается румянцем. От ушей до воротника. Уизли прыскает в чашку чая. Тео лениво думается, что Драко предпочел бы увидеть это выражение лица с более близкого расстояния, — примерно с того, где находится сам Тео, первый ряд как-никак, — но придется ему мириться с тем, что есть, раз он предпочитает такой устаревший способ ухаживания за предметом своего обожания. Издалека. — Хорошо, — выдыхает Поттер, все еще осторожно на него глядя. Как будто в любую секунду Тео собирается ухмыльнуться и сказать ему, что это все очень жестокая шутка. Он мог бы, несколько лет назад. Как хорошо, что они все выросли из этого возраста — особенно Драко. — Да, понятно. — Ну вот и договорились, — Тео хлопает его по плечу, немного не рассчитывая силы. — Удачи, Поттер. Поттер сипит ему вслед: «Спасибо?», а Тео только и делает, что светится самодовольством, когда садится на свое место за слизеринским столом. Драко выглядит так, будто его душа покинула тело, настолько его кожа серая. Глубина его взгляда в никуда даже бы пугала, если бы Тео не знал, что его ждет дальше. — И вот как это делается, дети. — Это все конечно замечательно, о Великий, — говорит Панси, закатывая глаза, — но Драко сейчас вполне по-викториански скатится в обморок. — Рано.

***

Где-то с полтора месяца после того первого свидания, — и после дюжины таких же замечательных, — Тео внезапно выпрямляется на своем месте. Эти полтора месяца были наполенны тесными объятиями Блейза, которые были знакомы, но в то же время немного отличались. Каким-то обещанием, скрытым огнем. Также эти полтора месяца были наполнены постоянными отказами, которые Тео изредка улавливал краем уха, потому что он был внимательным. Блейз не старался сделать это очевидным для него, однако Тео все равно знал, что каждый раз, когда флирт с ним начинал перерастать во что-то большее, Блейз мягко сдавал назад и аккуратно разъяснял, что он занят. Не в последнюю очередь этот месяц был наполнен Блейзом, который искушал, — а Тео, в конце концов, очень здоровый волшебник для своего возраста. Блейз поднимает на него вопросительный взгляд. — Хорошо, — говорит Тео, ужасно довольным тоном. — Мы можем сделать это. Блейзу требуется только секунда, чтобы понять, о чем он. Затем его глаза комично распахиваются, а по телу натурально проходит мелкая дрожь. — Сегодня? Тео неконтролируемо, широко ухмыляется: — Не терпится? — Блейз только скалится в ответ: — Заткнись.

***

Позже, Блейз аккуратно выползает из своей кровати, — предварительно выпутавшись из рук Тео и тяжелого одеяла, — и максимально бесшумно прикрывает за собой полог. Он не чувствует ни капли сонливости, скорее напротив. Его шаги пружинят так выраженно, пока он ступает к двери в общую гостиную, что ему было бы почти стыдно, если а) он не был так доволен и б) если бы он вообще знал, что такое стыд. Камин немного успокаивает его, превращая пузырящееся счастье в более спокойное чувство наслаждения и умиротворения; однако не наводит сонливости. Он мог бы остаться в кровати, конечно. Это тоже было бы хорошо — впитывать тепло, идущее от кожи Тео, слушать его спокойное дыхание и купаться в интимности, что окутала пространство под пологом. Он мог бы пытаться считать чужие родинки на бледной коже или наблюдать за трепетанием ресниц, но вместо этого решил пожертвовать этими маленькими радостями просто потому что это счастье, эта удовлетворенность, распирали изнутри. Он не смог стереть по-идиотски широкую улыбку с лица даже после того, как Тео хрипло рассмеялся и сжал одной рукой его щеки, закрыв подбородок в попытке заставить его прекратить; хотя вид ровно такого же влюбленного и счастливого Тео только заставил его улыбаться шире. Он не смог прекратить даже после того, как Тео уснул! Казалось, что если он останется на одном месте, то его просто разорвет от этой энергии, все тело велело ему двигаться, а будить Тео — общепризнанное кощунство. Поэтому он выбирается из-под одеяла так аккуратно, как только может, потому что это лучше, чем вертеться на месте и прерывать чужой комфорт. Позади Блейза тихо скрипит дверь, а затем слышится звук босых ног. Крадущихся босых ног. Он медленно оборачивается. — Я не буду делать вид, что не слышал твоих шагов, когда ты вылезал из-под полога кровати Нотта, — злорадно говорит Гарри. Блейз смотрит со звездами в глазах, думая: о Мерлин, он неплохо бы вписался на наш факультет.