Зоонозная вирусная природно-очаговая инфекционная болезнь с контактным механизмом передачи возбудителя.

Шакал (ну или Ваня, коим он себя называет) определенно был чем-то болен. И дело даже в очевидной на невооруженный взгляд проблеме с отлетевшей на затворки к хуям собачьим кукухе. И даже не в крайне странном восприятии крыс, которые в воспаленном и стремительно разлагающемся – если не уже стухшим подчистую – мозгу каким-то хером тесно переплетаются с несуществующим богом. Для шакала каждая сожранная им крыса имела особое место в желудке и сердце, а потом и на асфальте, после того, как его истощенный организм не смог справиться с гнилостной грызуньей тушей и согнув того пополам заставил выблевать все полупереваренные кишочки в каше с тонюсенькими перемолотыми косточками и комьями прочего фарша. Из оцарапанного костьми горла его повалила грязно-кровавая бурлящая слюна, вместе со сгустками вязкой гнили. Бульк-хлюп-хлюп. Ваня в прямом, физиологическом смысле был клинически больным. И об этом ненавязчиво так намекал его внешне сильно изможденный и дохлый шакалий облик: иссохшая и тонкая кожа казалась вопиюще неестественно грязно-желтоватой, осыпанной расчесанными коростами и странной инфекционной сыпью. А чесался он постоянно, вгоняя сглоданные ногти под эпидермис и пытаясь выковырять из под него невыносимых паразитов плодившихся под кожным покровом. И пускай даже, в самом деле никаких невыносимых тварей там и в помине не обитало, по крайне мере, под кожей, он все равно каждый раз в неконтролируемом припадке сдирал с себя шкуру, а затем истошно рвал голос, в животной панике наблюдая за тем, как вместе с кровью из раны появлялась куча извивающихся личинок. Наблюдал, как вся эта копошащаяся масса не давала друг другу свалиться вниз, пытаясь вернуться через рану обратно в его тело, а затем начинал с остервенелым напором сцарапывать свежую рану, чтобы избавиться от них. Зрелище это, конечно же, представляло собой сплошное ужасное месиво. Впрочем, говоря откровенно, для Коленьки это не стало чем-то из ряда вон «удивительным». Ведь Ваня – помойная погань внутри трупных останков человеческой оболочки. Возможно, бесспорно, когда-то и был полноценной единицей в системе (между прочим, основанной на эксплуатации), но сейчас скорее представлял недееспособное, свихнувшееся отродье, практически выполняющее функцию блевени на тротуаре. Сквозь его выпученные, воспаленные красные глаза можно было разглядеть лишь пережеванный гной, заполняющий зияющую, блядски-тупую пустоту и допотопность хотя бы жалких крупиц интеллекта. А еще СПИД, изрядно созревший к его предположительному второму десятку. Ну это так, если попытаться определить диагноз на глаз. Благо у Коли доставало шестеренок, чтобы допетрить до этого. Но вопреки самым пугающим всплывшим на поверхность фантазиям напуганного до усрачки Коли, мусорный гурман не стал посягать на и без того недолгую жизнь, а лишь с ребяческим (ну или собачьим) интересом разглядывал его со всех сторон, обнюхивая чуть ли не каждый коленькин сантиметр. ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ! – взвопил малой, когда костлявая рука почти оттянула резинку его штанов, пытаясь заглянуть под них и вероятнее всего разобраться с половой принадлежностью этого… ребенка. Голос у него еще ломаться и не начинал. - Что под ними? – настырно спрашивает незнакомец, и даже как-то по-нелепому комично наклоняет голову к плечу, явно перебарщивая с мимикой. При таком раскладе и страх перед ним как-то незаметно улетучивается. Настолько этот шакал архинелепое существо. Мальчонка теряется, не совсем понимая, как ему следует доходчиво ответить на этот пиздецки интересующий падальщика вопрос. Он неуверенно пожимает плечами, вглядываясь в остеклянелые глаза, сплошь залитые ярко-красной капиллярной кровью. Соблазн ткнуть в них чем-нибудь острым и посмотреть, как они лопаются, и как миллиарды красных брызгов тут же хлещут во все стороны – естественная реакция. Ведь это вкусно. - Я типа… парень, понимаешь? – он попытался сказать это настолько грубым тоном, насколько ему позволяли его голосовые данные. - Па-а-анимаю. – шакал вдруг весело улыбается-скалится во весь ряд кривоватых зубов и посмеивается, как охрипший пес. - Как те-ебя зовут, малыш?.. – его улыбка остается неизменной.