Спокойно, я Зорро!

Можно было бы сказать, что комендант Лос-Анжелеса Энрике Санчес Монастарио умерщвляет свою бренную плоть, потому что дал обет поймать неуловимого и наглого разбойника по кличке Зорро? Однако же нет! Комендант Монастарио не отказывал себе ни в еде (жареная баранина с овощами и тортильяс была особенно мила его сердцу, вернее — желудку), ни в питье (вино из солнечных калифорнийских долин ни в чём не уступало изысканным испанским винам), ни даже в самых грешных плотских утехах (особенно ему приглянулась бойкая пухленькая служанка Анита из местной таверны, клявшаяся, что хранит коменданту верность). Нет, он просто перестал мыться. Падре Фелипе назвал бы это решение странным: отдельные святые угодники, если даже они не мылись годами, нося на своих измождённых телах вериги, уходили в пустыню и питались там акридами. Но отказывать себе только в мытье? Не мог же Монастарио объяснить святому отцу, что, едва он приступает к процессу омовения — в корыте на пороге собственной спальни или в водопаде горного озера, — тут же появляется проклятый неуловимый разбойник в чёрной маске… и начинается самое страшное. Он, комендант Энрике Монастарио, солдат и «canalla», как называли его в Лос-Анжелесе все, начиная от последнего бродяги-пеона и заканчивая высокомерными донами-землевладельцами, превращался в какую-то смущённую барышню, от нахлынувшего смятения теряя одежду и оружие. И, пользуясь этим проклятым смятением, прохвост Зорро всякий раз преспокойно уходил, словно растворялся прямо в воздухе! И такое непотребство случалось раз от разу! Словом, Монастарио просто не решался мыться. Он невыносимо страдал, заставляя страдать и кухарку, вынужденную ежедневно стирать его бельё и чистить обмундирование. Он обливался лучшими французскими благовониями, какие мог добыть, чтобы заглушить мерещившийся ему запах немытого тела, и потому благоухал, как целый публичный дом. Боже, как же он ненавидел мерзавца Зорро, доведшего его до такого унижения! Но Энрике Монастарио не был бы собой, если бы не нашёл выход из положения. Гарнизонная мыльня — вот что спасло его. Да-да! Уланы, конечно же, вытаращили глаза, особенно новобранцы, которых комендант нещадно муштровал на плацу, когда он вошёл вместе с ними в мыльню и принялся раздеваться как ни в чём не бывало. Пусть их. Горячая вода и мыло! О радость! О восторг! Он никогда не мылся на людях, но ведь главное — что мерзавец Зорро уже не проникнет сюда, не посмеет насмехаться над ним, не… Комендант уронил мочалку и дёрнулся всем телом от неожиданности, когда сквозь щель в хлипкой стене мыльни ему подмигнул весёлый карий глаз и знакомый голос заговорщически произнёс: — Вы что-то похудели, сеньор комендант…