Спокойно, я Зорро!

Когда капитан Монастарио очнулся, то в то же мгновение понял, что не стоило этого делать. Ему вспомнился надтреснутый голос старого падре Сильвестра, размеренно читавший Писание: «И тогда оставшиеся в живых позавидуют мёртвым». Мёртвые лежали вокруг него. Весь его небольшой отряд, четверо кавалеристов из форта. Их залитые кровью лица были почти до неузнаваемости искажены гримасами ужаса и боли, а непокрытые головы представляли собой какое-то месиво из разодранной плоти и остатков волос. Вглядевшись в это страшное зрелище широко раскрытыми глазами, Монастарио содрогнулся, и его едва не стошнило, когда он понял, что здесь произошло. Апачи скальпировали его солдат, и некоторых, возможно, ещё живыми. Он снова уронил голову на нагретые солнцем камни, судорожно сглатывая. Проклятые апачи. Проклятый Зорро, спознавшийся с этими дикарями! Тот и не скрывался, спокойно восседал на своём вороном жеребце, пока апачи вырезали отряд капитана. Это Монастарио ещё помнил: неподвижный силуэт в чёрном плаще и маске, он ясно разглядел его за миг до того, как индейская палица обрушилась ему на затылок и весь мир заволокло багровым туманом. О, почему, почему он остался в живых, почему не лежал мёртвым рядом со своими растерзанными кавалеристами?! Что-то хрустнуло, и капитан, едва повернув голову, успел увидеть пару поношенных мокасин, расшитых цветными бусинами, на месте некоторых из них торчали белёсые жилки. Он тупо подумал: вот же какие мелочи замечаешь перед смертью… и тут же его грубо вздёрнули вверх несколько пар крепких рук. Апачи поволокли Монастарио, как оленью тушу, вниз по склону ущелья, пока его спина с размаху не упёрлась в корявый древесный ствол. Он невольно вскрикнул от боли. Индейцы гортанно рассмеялись, безжалостно прикручивая раненого к дереву жёсткими сыромятными ремнями. Перед глазами у него всё плыло, и в такую жару он чувствовал, что его пробивает озноб от леденящего душу ужаса: он понял, что сейчас тут произойдёт. Что эти дикари сотворят с ним. Он не раз и не два видел, как апачи разделывались с пленными солдатами, которых люто ненавидели. Видел скорчившиеся обугленные трупы, точно так же примотанные к низкорослым деревьям в поймах ручьёв. Некоторых из этих несчастных индейцы не только оскальпировали, но и оскопили, и капитан понимал, за что: кавалеристы не гнушались насиловать индианок, и вот их причиндалы оказывались у них на шеях, аккуратно примотанные шнурками, как некие чудовищные амулеты. А сами пленники, должно быть, умирали от болевого шока и потери крови, не дождавшись костра. Монастарио горячо взмолился небесам о том, чтобы апачи его сожгли. Просто сожгли. Вдруг гортанные голоса смолкли, и индейцы расступились. Сквозь багровую пелену боли Монастарио вгляделся в приблизившегося к нему человека. Ненависть вернула ему силы, и он гордо выпрямился, насколько это позволили врезавшиеся в тело ремённые путы. — Как вы посмели заманить мой отряд в лапы этим дикарям? — прохрипел он, свирепо уставившись прямо в глаза своего врага, блестевшие в прорезях чёрной маски. — Вы… цивилизованный человек! — Вам ли говорить о цивилизации, — отрезал Зорро. — Вы прекрасно знаете, что ваши солдаты творят в селениях апачей. За это они и расплачиваются. Расплатитесь и вы, капитан. Надеюсь, вы поведёте себя как мужчина и не опозорите своё звание. Он издевательски отсалютовал побледневшему Монастарио двумя пальцами и повернулся, чтобы уйти. Мелкие камушки захрустели у него под каблуками, а капитан скрипнул зубами, обуреваемый желанием изрыгать в спину уходящему врагу самые гнусные площадные ругательства. Сын грязной суки! Зорро не мог победить Монастарио в честном бою, он решил прикончить его руками дикарей! О том, сколько раз он самолично расставлял легендарному разбойнику самые подлые ловушки, Монастарио предпочёл не вспоминать. Хотя перед смертью как раз и следовало бы вспомнить об этих и о многих других своих грехах и покаяться в них. Пленник каяться не желал. Из-под полуприкрытых век он внимательно следил за своими мучителями. Зорро, к его удивлению, вскочил в седло вороного и скрылся за ближайшим утёсом. А ведь Монастарио как раз и страшился того, что разбойник останется здесь, чтобы присутствовать при казни и насладиться зрелищем лютых мук, выпавших на долю старинного врага. Что ж, капитан хотя бы его злорадства будет лишён перед смертью, хвала Пречистой. Он слегка расслабился, насколько это позволяли путы, которые хоть и врезались в тело, но зато поддерживали его в вертикальном положении. Солнце пекло немилосердно. А проклятые апачи, похоже, никуда не спешили. Смеясь и переговариваясь, они развели костёр, но не под пятками пленника, как тот ожидал, а совсем рядом с умиротворяюще журчавшим ручейком, наломав для этого хворосту. Молодой тощий парень, почти голый, в одной только кожаной набедренной повязке, шлёпал по мелководью, выуживая оттуда рыбу с помощью остроги. Видимо, дикари собирались запечь эту жалкую добычу в золе. Монастарио сглотнул. Жажда давно терзала его, теперь к ней прибавился ещё и голод. А краснокожие негодяи нанизали пойманных рыбёшек на тонкие прутики и принялись вертеть надо костром. Запах жареной рыбы защекотал капитану ноздри. Чёрт бы побрал этих бездельников! Они уморят его так или эдак! Капитан тоскливо выругался, едва ворочая коснеющим языком. Солнце начало довольно резво клониться к закату, а он всё висел в своих клятых путах. Без капли воды, без крошки еды, и от палящих лучей его прикрывали только ветки ласково шуршащего над ним карагача, с которым он слился теснее, чем когда-либо с женщиной. — Эй вы! — крикнул он апачам, и они наконец соизволили лениво обернуться на его каркающий оклик. — Чего вы ждёте? Мерзавцы, однако, не удостоили его ответом. Набив себе животы рыбой и ячменными лепёшками, извлечёнными из домотканых мешков, они выкурили по трубке и развалились прямо у костра, не переставая переговариваться, будто стая сорок. Наконец наступила тишина — они ещё и уснули, безмятежные, как младенцы! Караулить остался только юный апач, который наловил остальным рыбы. Увидев, что тот делает, Монастарио едва не заплакал от досады. Маленький негодяй пристально изучал отражение своей смуглой остроносой физиономии в карманном зеркальце, видимо, украденном у какой-то поселянки. А потом разложил на костлявых коленках кучу разных баночек и мешочков и принялся эту самую физиономию сосредоточенно раскрашивать — по своему разумению, превращаясь в совершеннейшее пугало. Монастарио крепко задумался — не попросить ли засранца дать ему хоть немного еды и питья, но гордо решил не унижаться. Всё равно ему предстояло умирать — лучше делать это с пустым желудком. Он ещё немного полюбовался на занятие краснокожего наглеца, потом веки его сами собой смежились, и он уснул таким же беспробудным сном, что и разлёгшиеся на речной гальке апачи. Очнулся он, когда уже совсем стемнело, и не сразу сообразил, где находится. Ремни и корявый ствол карагача тут же напомнили ему об этом. Он снова уныло выругался и сам не узнал собственного голоса. Потом проморгался и из последних сил вгляделся в темноту перед собою. У погасшего костерка виднелся всего один силуэт. Высокого широкоплечего человека. Вернее, обречённо подумал Монастарио, высокого широкоплечего гада. А где же апачи? — Пришли в себя, капитан? — светским тоном осведомился гад, легко поднялся и так же легко, в пару шагов, оказался рядом с пленником. В запёкшиеся губы Монастарио ткнулось мокрое горлышко фляжки, в пересохшее горло полилась живительная влага. Вода! Вода! Монастарио глотал, зажмурившись от наслаждения. Когда фляга опустела, он рефлекторно сглотнул ещё несколько раз, разлепил зудевшие веки и воззрился на своего врага, находившегося так близко, что можно было ощутить тепло, исходящее от его сильного тела. С наступлением ночи, как это обычно бывает в горах, дневной зной сменился пронзительным холодом. — А где ваши апачи? — угрюмо поинтересовался капитан. — Соскучились? — вопросом на вопрос весело откликнулся Зорро. И уже серьёзно проговорил, так же внимательно глядя на Монастарио, как и тот — на него: — Они отдохнули и ушли, как я с ними и договаривался. Видите ли, я охранял их бивак. Ну и заодно, — он перевёл взгляд на свои ладони, — похоронил трупы ваших солдат, чтобы они не стали добычей грифов. Монастарио не мог вымолвить ни слова, только смотрел на него во все глаза. — Вы… не убьёте меня? — наконец прохрипел он. — Стоило бы, — спокойно произнёс Зорро и достал из-за голенища нож. У капитана захватило дух, но он тут же почувствовал, как спадает с него перерезанные путы; движение ножа было настолько стремительным, что он не успел за ним уследить. А Зорро моментально отступил на несколько шагов, наблюдая, как Монастарио, пошатываясь и хватаясь за ствол дерева, с которым так долго не расставался, разминает затёкшие ноги. — Я вас не пощадил бы, — сквозь зубы процедил капитан, чувствуя, как к щекам приливает пламя стыда и гнева. — Да и на здоровье, — легко отозвался Зорро, окончательно скрываясь в темноте. Из-за утёса донеслось заливистое ржание его жеребца. — Только поймайте сначала. — Какого чёрта вы пощадили меня?! — проорал вслед Монастарио и натужно закашлялся. — Вы меня забавляете, капитан, как я могу расстаться с вами? — был ответ. — Счастливо вам добраться до форта! И до взбешенного Монастарио долетел ехидный смешок. Лучше бы не спрашивал.