Черная душа

      Страх рос и множился. Сердце желало вырваться из груди, кровь стыла в жилах, и декабрьский мороз был здесь отнюдь не причем… В руках молодого водителя машина то и дело подскакивала на кочках, заставляя подпрыгивать и всех пассажиров внутри. Она почувствовала, как голова оголяется и уши моментально краснеют; вжавшись в железную дверцу, согнулась, положив руки на затылок, и опустила нос в вонючий бараний мех. Горячие слезы текли по красным, замерзшим щекам, обжигая нежную кожу.       Они знали про нее многое, а она знала лишь его. Он придвинулся ближе, властно накинул руку на плечи, тоненькие и костлявые, дрожащие от страха. Пригнувшись еще сильнее, она все равно не избавилась от его давление. Теперь не пахло овцой, лишь гуталином. Запах сильно бил в нос, заставлял чихать и морщиться; глаза щипало. Поясницей она прижалась к креслу и медленно замотала головой. Он смеялся. Искренне, но почему-то жестоко. Рука упала на талию, да так крепко засела там, что мечты о свободе окончательно сгорели. Под его горячей рукой. Безысходность постепенно сменяла страх. Безнадежность.       Он потешался над рассказами своих друзей. Но ей они смешными не казались, может быть, потому, что слушала она их в пол-уха, а может, все из-за того, что разница в возрасте была совсем небольшая. Желая протиснуться меж кресел спереди, он полностью растерял свою хищническую хватку, был уверен, что добыча уже в его пасти, в его лапах, никуда не убежит, никуда не спрячется, лишь слегка касался ее. Но она хватку не теряла. Выскользнув из-под парочки его пальцев, все-таки карауливших сохранность трофея, тут же привалилась к двери. Мамины сапожки великие в икрах, хорошенько стукнувшись о деревянное основание соседнего сиденья, так, что аж паренек спереди подпрыгнул, то ли от неожиданности и испуга, в чем он, конечно, никогда не признается, то ли от того, что заигрался в принцессу на горошине, что для настоящего пацана еще хуже, слетели с ее ног. Она тут же поджала их под себя. Нет, она не собиралась бежать, хотела лишь избавиться от унизительного заточения его больших ладоней, несколько минут назад болезненно пересчитывающих количество ее ребер, оставляя синяки. Поправила юбку, старясь прикрыть голень, но и закон Гука, и основы швейного дела — все работало против нее. Машинально потянулась к платку, но голова оказалась неприкрыта. Забыла. Уши горели — мороз колотил даже внутри машины. Ноги переложила на бок и уткнулась носом в холодное стекло.       Он все видел, он все понял, он улыбался, жестоко, надменно, цинично, но он ничего не сказал. И ничего не сделал.       — Суворов, можно аккуратней, а? — громкий хлопок. Водителю прилетела затрещина, насколько болезненная — ей было непонятно.       — Я первый раз за рулем.       Страшно. Очень страшно.       Пейзаж за окном не менялся. Лишь изредка где-то мелькали силуэты деревьев. Тьма заволокла все кругом, так же, как и тучи — ночное небо. Лишь бы не метель, лишь бы не метель… Степь провожала ее в последний раз. Трава, припорошенная снегом, шуршала; высокие стебли, перемороженные, напоминали камень, стучали по окнам и с треском ломались, оставляя тонкие, неглубокие царапины на старой машине. Что-то завыло. Волки. Страх снова окатил волной. Казалось, они тяжело дышат, рычат прямо внутри уха. Резко зажмурилась, аж голова задрожала. Потом кинула короткий взгляд на него. Он все еще висел меж передних сидений.       — А тут водятся волки? — сосед спереди обернулся. Она еще сильнее впечаталась в кресло. Несмотря на шапку, было ясно — он лысый. Причем полностью. И ужасно худой. — Эу? Я с кем разговариваю! — щелкнул пальцем прямо перед ее лицом.       — Зима, — и тишина. Мертвая. Он не кричал, отнюдь, лишь приподнялся, приблизившись к его уху, громко сглотнул и резко толкнул его в плечо. Зима, оторопевший и шокированный, ничуть не смутился, напротив — раззадорился. Набрал в грудь воздуха, распрямился, как медведь перед поединком, насупился. Лицо моментально небрежно налилось розоватым румянцем, и казалось, что в глазах даже капилляры полопались (но это было лишь дурацкой фантазией).       Она мечтала пропасть, раствориться. Кое-как прикрыв руки с коленками валявшимся где-то за ней беловато-голубым пододеяльником, уткнулась в него носом и зажмурилась. Но быть вне ведение еще страшнее, чем наблюдать за всем происходящим. Чуть приоткрыв глаза — прищурившись — вновь погрузилась в самую пучину конфликта.       В противовес оппоненту сосед ее был абсолютно спокоен: ни один мускул на его лице не дрожал, дыхание был совсем спокойным, только сжавшиеся кулаки, спрятанные за сиденьями, и покрасневшая, налитая кровью с видной только ей, задней, стороны шея выдавали его готовность нанести удар вновь.       Зима, полностью покрасневший, напыжившись и тяжело дыша, как усталый, но не сдавшийся бык, потянул свои руки к его шее, но вдруг остановился. Так и замер с протянутыми руками. Будто милостыню просит. Эта мысль ее даже улыбнула, и она выпустила тихий смешок. И тут же ощутила на себе тяжелый и сердитый взгляд Зимы: он медленно повернул голову, и теперь она могла разглядеть, что один капилляр в его глазу действительно лопнул. Рецепторы вдруг зафиксировали еще одно прикосновение, в этот раз — тактильное. На ее колене лежала рука: пальцы обхватили худую голень полностью, толкали ее куда-то в сторону двери, вглубь, словно внутрь сиденья. Он ее защищал. Теперь она могла разглядеть край и его лица: он будто пытался загипнотизировать Зиму: зрачки не двигались; не моргая, медленно и глубоко дышал. От него теперь веяло не столько гуталином, сколько чем-то пугающим. Но он ее защищал.       — Из-за ба.?! — Зима, наконец разморозившись, двинулся вперед. Но лицо его вдруг перекосило. Злоба сменилась болью. Он медленно откинулся назад. Она совсем ничего не поняла.       В зеркале заднего вида блеснули глаза молодого водителя, рука его висела прямо над левым бедром Зимы, повернутая ребром. Не уж то он может быть настолько силён! Слава Аллаху, не с ним они поцапались… Она встретилась с Суворовым глазами, и он тут же опустил их       — Ну вот и порешали, — он опрокинулся, довольный, как кот, наевшийся сметаны, на спинку сиденья, улыбался лучезарно, мило и даже по-доброму, оголяя кривоватые зубы, как Миронов в любимой «Бриллиантовой руке». Положил руку на ее плечи, не касаясь ладонью. Она не пыталась сопротивляться. И боялась ужасно. — Напугал девчонку, да? — он по-дружески встряхнул ее, словно она очередной пацан, и голова ее закружилась. Придвинул ее к себе и прижался губами к щеке. Одобрительный гогот с переднего сиденья долетел и до ее ушей.       Мерзко. Очень мерзко. И противно. Она пыталась отодвинуться, толкал его в грудь, но он то ли не заметил, то ли предпочел сделать вид. Рука, оказавшаяся на талии, не давала ни то что отодвинуться — пошевелиться было невозможно.       Он отпустил ее, и она тут же прилипла к своей двери.       Они вновь непринужденно беседовали — она плакала. Слезы оставляли дорожки на замерзшем стекле и собирались в крупные капли на небольшом прорезиненном выступе под окном.       — Водятся. И очень много… — прошептала, всхлипнула, нервно выдохнула и сжалась. Спиной почувствовала короткий взгляд, но даже не повернулась и на его отраженье старалась не смотреть.       Снова слезы. Паутина страха, как оказалось, не остановила свое развитие и, разрастаясь, добралась до самого сердца. Тяжело дышалось, за грудиной болело и ныло, под ложечкой сосала. Она не могла вздохнуть. Положила голову на колени, закрыла глаза, дыша через рот, старалась уснуть.       Ледяной ветер заставлял нежные снежинки цепляться друг за друга, ощетиниваться и превращаться в острые ледышки, больно царапающие лицо. Все-таки метель. Снова что-то завыло. Теперь уже близко, в паре метров от машины. Но она не боялась: это завывал ветер в сухом стволе проеденного короедами вяза. Этот звук она отлично знала — точно такой же ствол стоял около ее дома. Она никогда не придавала ему большого значения: в детстве она боялась, думала — в сухом стволе ведьма обитает, потом он стал незаметной деталью ее жизни, одним из сотен кусков пазлов, складывавших ее привычный быт. Но сейчас в груди предательски заныло. Паззл упал со стола — он больше никогда не соберется вновь, и каждая его деталь, влетая в и так побитое сердце, разрывает плоть на тысячи кусочков. Она никогда не вернется домой. Ее новый дом — убитая хрущевка в Казани. Пропахшая одеколоном и дешевыми сигаретами хрущевка в Казани. В далекой, такой большой и пугающей Казани.       У нее совсем нет близких. Она никого не знает. Никого, кроме него. Но может ли он стать для нее близким? Однажды уже стал, поэтому, наверное, сможет…       — Вместе. весело, — затянула и тихонько всхлипнула, — шагать по просторам…       И молчок. Чужие пальцы стучали медленно стучались по затылку. Подушечки впивались в висок и медленно поворачивали маленькую голову. Жутки. Словно большой паук, рука полностью обхватила затылок, лишив собственную нервную систему контроля. Он просто смотрел. Но как он смотрел… Кровь стыла в жилах, потом закипала и разрывала сосуды изнутри. Хотелось отвернуться, спрятать глаза, надеть платок.       — Смотри на меня. Ты, сука, тут петь собралась, еще и хуйню всякую.       Ладонь, сначала впившись, резко слетела, оставляя ожог на нежной коже. Хлопок был громким. Боль была острой, но недолгой. Глаза. Боль и обида захватила и сжала ее сердце. Но глаза не выражали этого. Взгляд медленно заплывал: слез было слишком много, они вот-вот потекут, и она окончательно сломается. Навсегда. Шмыгнула и резко подняла голову. Потертый потолок шестерки стал очень интересным. Прожженный кусок кожи над водителем и крупные грязные дыры около багажника — все, лишь бы не видеть его. Он дернул ее за руку. Как загнанный котенок, получивший по носу в присутствии гостей, она отвернулась.       — Мы тут ради нее триста километров по ночи зимой премся, а она петь собралась!       Толчок в плечо. Она упала, закрыла лицо руками, громко заплакала. Наконец-то. Она проревется, и все пройдет. Так же, как и тогда. Пройдет так же, как и всегда. Но теперь она — кусок грязи под его подошвой, не жена, не любовь, не «баба» — никто, потому что слабая, потому что «опушенная», потому что она — это она.

***

      На потолке стучали маленькие лапки. Дерево сверху отчаянно грызли, но вскоре отвратительная серая морда показалась в старой дырке. Жирная шерстка поблескивала в лучах предрассветного солнца и гаснущих звезд. Розовые уши крутились, а нос что-то вынюхивал. Один из зубов был сломан. Наверное, это делало крысу авторитетом: боевое ранение, как-никак. Треск слышался и снизу. Крохотные коготки отчаянно скребли бетон; носы — разыскивали остатки съестного. Коротколапая мелкая тварь, опасаясь, уже семенила прямо под столом: перебегала хрущевскую кухоньку. Крыса насторожилась, попыталась выпрыгнуть. Схватить, разорвать, сожрать. Выпрыгнула, и когда неминуемая гибель от удара об фанерный шкафчик была близка, зацепилась за обои. Когтями она впивалась в рвущуюся бумагу, крошащийся бетон — боролась за жизнь, ломая едва отросшие когти. И она выиграла. Поняла — дело дрянь, и вновь скрылась на чердаке. Однако крыса — дурацкая глупая крыса — попыталась сделать то, чего она делать не захотела.       Руки с чашкой тряслись. Она качалась, будто спать собралась.       Просыпались люди. То там, то здесь загорался свет. По ту сторону стекла готовили завтрак: на чистых, светлых кухоньках. Там, очевидно, пахло чем-то приятным, или, хотя бы, не пахло вовсе. Казалось, она слышит, как трещит масло в сковородках, а запах жареной картошки тонкой струйкой долетел прямо до нее, заполнил пазухи носа. Она глубоко вдохнула и непроизвольно съежилась. Сыро, холодно и мерзко. Будто она снова стоит на том трухлявом мосту через Волгу.       Ладони тяжело отходили от липкой кружки. С этим же звуком они с Ильсиёй отклеивали старую стенгазету. Она поставила чашку на стол и повернулась на стуле. Снова взяла кружку в руки, наконец, отхлебнула. Кипяток. Кипяток с примесью из мела.       Гора немытой посуды, казалось, начала расти сразу же после ее отъезда. Она притянула к себе колени, с ногами забираясь на табуретку. Несколько раз глубоко вдохнула. Протерла глаза.       От стола неприятно несло тухлятиной. Нелюбимая им капуста вместе с красным бульоном давно покрылась беловатым пушком. Вареный лук сгнил, а куски мяса, оставленные на «пару часов», чтоб остыли, смердели. Будто труп. Кое-как отчищенная вареная картошка на другом столе была еще жива, но до испускания духа и ей оставалось немного. Спасать ее только совсем не хотелось. Лишь черствый кусок хлеба вызывал хоть какое-то желание: его можно обмакнуть в сахарную воду, смазать маслицем, и получить неплохой бутерброд. Но и его касаться желания не было — о «пирожном» мечтала не только она. Из середины корки торчали лапки. Только голова скрылась в мякоти. Глупый рыжий мозг не мог оценить зеленую заразу на боку булки, а если плесень есть — то есть везде. Очаг ее лишь видимая часть болезни, симптом, но никак не сама зараза. Собрат лежала рядом с металлической миской. Однако надежда, что умер таракан не голодной смертью, а от переедания брошенного куска глазуньи, оставалась. Третий еще шевелился: он скоро совсем замотается в паутине, падет смертью храбрых и упокоится или в желудке паука, или вместе с ним в горе немытой посуды: между кастрюлей с остатками скисшего молока и пятисантиметровым нагаром, именуемым когда-то сковородкой.        Он вошел, положил руки на ее плечи. Вздрогнула. Жутко, почему-то, не было Он повернул ее к себе — табуретка крутанулась на двух ножках, и она чуть не свалилась.       — Я договорился, завтра пойдешь в паспортный, Лиля. Потом заново в больницу, — он парой пальцев слегка стукнул ее по животу. — Заново.       Он приоткрыл верхнее окно. Дерево противно скрипнуло, белые крупинки разлетелись по комнате, осели на пыльном подоконнике, желтоватых стенах и липком потолке. Странно. Ей всегда казалось, что он курит именно на кухне. Мороз тонкой струйкой, словно тот аромат из ее фантазии, влетел в комнату. Он пыхал, встречаясь с нагретым воздухом комнаты, образовывал клубы пара. Словно волны, мороз и жар перекрывали друг друга: брызги их крови щекотали нос, терли горячими руками худые икры, вызывая мурашки, выманивали из ее рта подмогу — холодный пар. Когда мороз окончательно победил, и он все еще не собирался закрывать окно — закуривал другую сигарету, она сжала голые стопы, положила красные ладони на дрожащие плечи. Трещало стекло в окне.       — Лилия Викторовна. Фамилию любую бери. — он затушил сигарету о подоконник и, пройдясь немного, закинул бычок прямо в раковину — в пещеру меж посудными склонами. Она с надеждой подняла глаза: не уж то это будет настоящая семья.       — Мою, естественно, брать не смей.       Фыркнув, он деловито напевал себе под нос, отбивая мелодию то левой ногой, то подушечками пальцев. Из закипевшего чайника полился кипяток, и аромата этого варева слился с запахом табака и мороза. Кружки поменялись местами, а она, словно робот, совсем не поменяла захват. Он выплеснул остатки холодной воды и поместил чистую чашку на вершину, и посуда, к всеобщему счастью, не упала.       Лиля до сих пор не сделала и глотка. Он повернулся, недовольно ухмыляясь, и тремя шагами миновал всю кухню, приближаясь, решил помочь: подтолкнул ладонью дно кружки, вынуждая бледные, начинающие синеть губы касаться ободка. Давление на дно оказываться не перестало, и бодяга сначала тонкой струйкой, а потом и целой волной залилась в иссушенное горло.       — Вот, — он присел на корточки, зажал в кулак ножку табурета и поднял на ее хитрые глаза. — Ну че с тобой, а? Ты послушай, это ж для тебя, в первую очередь, небезопасно. — он тыкнул ей в грудь, куда-то в солнечное сплетение.       Потрепал правой рукой ее стопу. Длинными пальцами он обхватил тонкую ногу прямо, захватил ее в кольцо, в капкан. Большой палец бесперебойно летал от короткого черного носка до полоски кожи, не прикрытой короткими штанами. Он прополз под резинку и обвел лодыжку, прижимая. Она запоздало дрогнула, подняла ноги к себе, прижала к груди, ставя пятки на табуретку и оставляя стопы свисать. Он отвернулся, плюнул куда-то в угол.       — Ну чего с тобой, а? — ладони обосновались на худощавых коленях, заполнили все маленькие лунки и пространства, пытались скрутить чашечки коленей и вывинтить их из законного места. — Не ссы, давай, успокойся. Я ж все правильно сделал. По вашим же обычаям…       Но у башкир невест не воруют. И такое здесь расценивается как 233 статья. Но только за Лилей никто не придет. Это же все равно позор: что по традициям, что по законам. Ее ж не в куклы играть забрали, правильно? Правильно, конечно. Да и наигралась она уже в куклы, что в родном Шаране, что здесь с ним. И еще поиграет, непременно…       — Ты забудь только про херню эту свою. И платок чтоб я больше не видел, Лиля.       Он вновь подтолкнул чашку к ее губам, заставляя сделать очередной глоток. Обошел, касаясь ключиц. Вновь сжал ее — в этот раз плечи. Словно метки о праве собственности на ее тело он оставлял синяки на плечах, лодыжках, коленях ребрах.       — Гадость, — она поморщилась, сильно западало. Горькая ромашка наполнила горло, захотелось даже сплюнуть.       — Вот! — он потер руки и жадно оскалился. Хлопнул по ее плечам и кинул на них старую кофту. — Все, не дуйся, хомяк.       Он прихватил впалую щеку. Не мило. Больно. Лиля сама стала куклой, с которой чуть заигрались, которую теперь или не бросать, или лицом своим прекрасным грязь пробовать. Она думала, что грязь ему бы стоила меньше, а может, вообще бы сухим из воды вышел.       Он вышел пока лишь из кухоньки, кулаками колотя тонкие стены. Лиля слышала, как скрипнули под ним пружины старой кровати, как он громко выдохнул, прикрываясь пуховым одеялом. Он точно оставил ей место, и отнюдь не только на кровати: и в жизни, и в машине и, наверное, даже в сердце… И она пойдет к нему. Хочет, не хочет — не имеет никакого значения. Она теперь принадлежит ему, независимо от того — хочет или нет. И выбора у нее нет.