Гранатовые зерна Персефоны

Душно в комнатах, натоплено, ставни закрыты, утреннее солнце не пробивается сквозь плотные занавеси. Со двора слышится петушиное пение и стон кузнечной наковальни. Рука Ивана Ильича сама потянулась к колокольчику, женское тело, лежащее рядом на мягкой перине, заворочалось недовольно. Дверь в опочивальню приоткрылась, и прислуга появилась на пороге. — Чего изволите, барин? — Дунька, ставни открой. Из открытых дверей повеяло прохладою, и барин лениво раскинулся на белоснежных простынях. — Степан, ставенки открой, барин приказал, — раздался звонкий голосок комнатной девки, затем кокетливый смех и страстный шепот. Опять Степан девок щиплет, подумалось Ивану Ильичу, мысли его неспешно перебрались от камердинера к крепостным, особливо женского полу. Степан распахнул ставни. Крепостная девка, умытая, в чистом сарафане, раздвинула тяжелые гардины, и Иван Ильич зажмурился от яркого зимнего солнца. Тело, лежащее рядом, засопело, скинуло одеяло и обнажило крутое бедро. Ночная сорочка собралась на полноватой талии, явив Ивану Ильичу белые округлые ягодицы. — Срамница... — довольно пробормотал он, и обхватил их руками. Дуняша меленькими шажочками заторопилась за дверь, но Иван Ильич приказал: — Останься. — Батюшка барин, — взмолилась девка, — отпустите... — Выпорю, — пригрозил Иван Ильич, и перевел взгляд на лежащую в его постели. Жёнка выпятила зад, приглашая полюбоваться пухлыми губками, видневшимися сквозь рыжеватую поросль. Барин задрал подол своей сорочки, и остолбеневшая Дуняша увидела его возрастающую плоть. Иван Ильич вобрал ее в кулак, плоть вылезла из кольца пальцев блестящею бордовой головою. Лежащая задергала задом в нетерпении, замычала. — Катька, сучка нетерпеливая... — промолвил вспотевший барин, играя с плотью, то пряча, то снова высовывая ее из кулака. Крепостная, стоявшая поодаль, не сводила глаз с его срамного места, дергающейся горсти и болтающейся мошонки. — Иди сюда, милая... — позвал добрый барин. Дуняша подошла ближе, бухнулась на колени. Барин смотрел на нее шальными глазами, дышал прерывисто, в уголках губ собралась слюна, а меж ног стояло крепко. — Вот что, девка, я Катьке всажу, а ты держи мои мудя, да пальчиками их пощекочивай. Катька подобрала колени, голова ее лежала на перине, а перед барином открылось ее нутро, с яркой алой мякотью, вывернутой от возбуждения и с приоткрытым росистым входом. Барин сунул меж рыхлых ягодиц, провалился в Катькины бездны, и истошно закричал: — Щекочи дура, или задарю или запорю! Дуня схватилась за мошонку и начала перебирать пальцами. Стараясь доставить барину удовольствие, она волей-неволей упиралась взглядом в господский уд, поглощаемый Катькиными недрами — он то вырывался из них, то вновь с хлюпаньем пропадал меж полных ягодиц. Вдруг Иван Ильич крякнул, захватал ртом воздух, запричитал тоненько: — Пресвятая богородица... Дунька, не зная, что делать, крутанула на последок бариновы мудя, да так, что глаза Ивана Ильича полезли из орбит. Барин охнул и сполз на перину, пробороздив болтающейся головой меж крепких Катькиных ляжек. Захрипел, дернулся, ступни, искалеченные подагрой, с деревянным стуком съехали на пол. Ночная с кружевом сорочка задралась до груди, открыв обмеревшим девкам крепко стоящий уд, странно смотревшийся на старческом мертвом теле. — Батюшка барин... — наскоро перекрестившись, Дуняша боязливо тронула барское плечо. Катька спрыгнула с постели, прикрыв рубашкой необъятные груди, покосилась на обмякшее тело и рассыпалась истеричным смехом: — Хоть и стар был барин, а елда у него знатная! — Цыть, дура! — оборвала ее Дуняша. — Разоралась, вот барыня из Москвы приедет, а у барина дубина меж ног, то-то она нам дознание сотворит! — Может, Степана позовем? — Некогда, вот барин с такой штуковиной околеет, что тогда? Закидывай, говорю! Катька снова взобралась на перину, проворно взяла барина подмышки и потянула вверх, Дуняша подобрала худые в бугрившихся венах ноги и попыталась забросить их на постель. Задумка удалась, лишь со второй попытки Иван Ильич занял место на барской постели. — И? — спросила, перекрестившись Дуняша. Катька, осенив себя знамением, пухленькими пальцами обнажила холодную посиневшую головку. — Прости мя господи... — успела произнести она, как Иван Ильич вдруг издал странный звук, и, казавшаяся окаменевшей, плоть стала увядать на глазах у изумленных девок. — Свят, свят! — они отскочили от барской постели, исступленно крестясь и отступая к двери. Катерина вдруг остановилась, подошла к мертвому телу, одернула сорочку, стыдливо прикрывая обнаженные чресла. — Ну, прощай батюшка барин... Москва 2006г.