Гранатовые зерна Персефоны

Скрип входной двери и позвякивание связки ключей сопроводился звоном цепей на обнаженном мужчине, вползающем в узкий коридор на четвереньках. Женщина недовольно поморщилась, она ненавидела резкие звуки. Она с отвращением посмотрела на грузное тело в синяках и порезах, с запекшейся и размазанной по груди кровью. — Свинья... — пробормотала она, и устало села на банкетку. — Аделаида Адамовна, — робко начал он. — Иди сюда, скотина, — она требовала, и мужчина пополз к ней, звеня цепями и неловко перебирая конечностями. Аделаида Адамовна, какая мерзость, — подумала она, хотя вчера велела ему называть ее только так. Он остановился у ее ног и по-собачьи положил голову на округлое колено, отросшая за день щетина оставила мелкие зацепки на тончайшем нейлоне чулка. Она схватила его за волосы и отпихнула от себя, мужчина виновато опустил голову к ее туфелькам и покрыл их быстрыми поцелуями. — Я устала, хочу расслабиться, — приказала и сползла на край банкетки. Раб с осторожностью приподнял край платья, один за другим приспустил чулки до колен, прихватил кружева трусиков, но она резко одернула его: — Не снимай, ты только что облизывал мне туфли, — и привычно добавила, — свинья. Он прижал язык к красному шелку, приноравливаясь, чтобы доставить удовольствие своей хозяйке, и вдруг почувствовал запах другого мужчины. Он отпрянул, но получил увесистый тычок: — Начинай! Не дожидаясь избиений, он быстро заработал языком меж раздвинутых ног, шелк постепенно намок, женщина недовольно поморщилась и велела: — Снимай! Он потянул тонкие кружева на себя, женщина приподняла правую ногу, медленно стараясь не задеть каблук, снял трусики, оставив их болтаться на левой щиколотке. Ткнулся губами в промежность, пробежался языком вдоль, от сморщенной дырочки ануса до черной выстриженной полоски волос лобка, заполз во влагалище, женщина одобрительно замычала, и еще шире раздвинула ноги, подобрав их в коленях. Он знал, как заставить ее зарычать и забиться в оргазмическом припадке, но это не делало ее добрее, за три дня его рабства он много раз пожалел, что подписал контракт, сделавший его пленником этой садистки. Она обманула его — вместо острых ощущений от ударов ласковой плетки, он испытывал постоянное чувство страха, и боль. Эта ведьма кормила его какими-то таблетками, отчего он становился ненасытным, и мог трахать ее часами, но госпожа не разрешала ему кончать, и он делал это тайком, когда ее не было, кончал в свои ладони и затем вылизывал семя, лишь бы она не узнала об его проделках. Она прокалывала его кожу длинными иглами, с загнутыми концами, такими работают сапожники, слизывала его кровь, и сатанела, превращая пытки в ежедневную норму. Он старался не раздражать ее, лишь однажды попросил отпустить, и она согласилась, если он напишет прошение, способное разжалобить ее. И он писал их... несколько записок в день, но она лишь смеялась, и называла его бездарем. Сегодня он написал очередное, оно спрятано у него под подстилкой, и он отдаст его ей, после того, как оближет ее вагину, где до него уже был мужчина. — Аделаида Адамовна, — он подал ей записку стоя на коленях, так, как видел в кинофильмах, где чистенькие, сытые и довольные рабы совокупляются со своими хозяйками под звуки красивой музыки. — Зови меня Нонной Терентьевной. — Как прикажете, госпожа, — и он вжал голову в плечи, трусливо ожидая удара. — Ну что там у тебя, очередная каракуля? Она сидела за столом в одних чулках, в руках бокал с вином и сигарета, он не курил уже три дня и почувствовал смертельное желание затянуться, вдохнуть дым, но и в мыслях не посмел просить ее об этом, лишь громко сглотнул слюну, наполнившую его рот. Ее окружали тупицы, не умеющие изложить на бумаге ни свой страх, ни желание, ни жажду свободы. Это третий, но он ничем не отличался от первых двух рабов — косноязычные, ленивые и пугливые твари — за дни, положенные по контракту, она удовлетворяла их мазохистские наклонности, выбивала дурь, и возвращала обществу нормальных мужчин, успехом своим она считала то, что ни один из них не появился снова на ее пороге. Этот жирный ласковее остальных, умеет обращаться с женским телом, да и в писательстве преуспел — пишет охотно, находит удачные обороты, сравнения, его записки она оставит на память, если он вернется к ней, в чем она была уверена. Сидит по-рабски у ее колена, слюна течет и дергается кадык... Ну, посмотрим, что написал этот толстяк. — Ишь ты, взамен свободы готов пойти на все, даже вещи, не предусмотренные контрактом? Он закивал головой, подтверждая согласие. Это ново, ее рабы до смерти боялись игр своей хозяйки, терпели до конца, а этот предлагает сыграть в новую, самую интересную игру. Но сначала... — Эй ты, боров, ложись на спину! Ее окрик застал его врасплох, он ждал от нее ответа, но дождался лишь очередной пытки. Он улегся на пол, цепи звонко застучали по паркету, он не знал, что она затеяла, и со страхом ждал следующих приказов. — Давай, подрочи, — она сказала это будничным тоном, в прошлой жизни он и представить не мог, что женщина может обращаться к нему с такой просьбой. Он взял член правой рукою и начал мастурбировать, плоть тотчас же отозвалась, нарушение табу вызвало моментальную эрекцию, и он уже сдерживал срывающееся дыхание и стон удовольствия. — Стоп, — скомандовала она, — держи свой отросток двумя пальцами у самого основания под прямым углом. Приказ напоминал техническое задание, он выполнил все, как она велела, крепко держа член, он смотрел, как госпожа, встает над его телом, расставив ноги по бокам, и медленно начинает приседать, держась за ручку комода. Она была похожа на балерину, отрабатывающую балетные па у станка, она насаживалась на его член, двигала попкой из стороны в сторону, впускала его на всю глубину, показывая рабу половые губы, обхватившие крепкий ствол, затем поднималась вверх, выпуская член из себя с тихим причмокиванием. Он молился о том, чтобы не кончить, и страх был ему верным помощником. — Я согласна, — сказала она, — но не думай, что легко отделаешься. Он вздрогнул, вспоминая прикосновения тонких лезвий к коже, иглы с загнутыми концами, вспарывающие кожу его сосков, удары в пах и клизмы из душевого шланга, тогда он думал, что его разорвет пополам. Что придумает она на этот раз? — Налей ведро воды. Он пополз в ванную, подставил под кран пластиковое ведро и на секунду задумался, горячую или холодную... Лучше холодную. Поставил ведро на пол, и тихонько двигал его рукой, боясь разлить. — Нонна Терентьевна, приказание исполнено. — Пей. Он возблагодарил Бога, за то, что налил холодной воды и принялся пить, сначала припадая губами к пластиковому краю, затем наклоняя ведро к себе. Время шло... Раздувшийся живот и желание отлить... что же, что она придумала? — Иди сюда, — приказала женщина. Он подполз к ней, она велела встать на ноги, и впервые за три дня он стоял на ногах, конечности дрожали от непривычного положения и от страха. Она взяла иглу, продела нитку в широкое угольное ушко, холодною рукою оттянула крайнюю плоть на сморщившемся члене. Он закрыл глаза, боясь упасть в обморок, видя, как она прокалывает кусок кожи и сшивает его с дряблой кожею мошонки. Боль оглушила, он даже не услышал звон разомкнутых падающих цепей. — Свободен. Он не смотрел на свой орган, схваченный шелковой нитью с мошонкой, мочевой пузырь разрывало острой болью, единственное желание было бежать. Она принесла его одежду и даже помогла надеть брюки, раздувшийся живот сопротивлялся брючной застежке. Превозмогая боль, и еле переступая ногами, он покинул ее квартиру, не оставив ни прощаний, ни проклятий. Она читала книгу, когда раздался звонок в дверь. Открыла, безбоязненно распахнув дверь настежь. — Так быстро, я знала, знала, что ты вернешься... Звук выстрела раздался не только на лестничной клетке, но и вылетел в распахнутые окна. Она рухнула на пол в узком коридоре, некрасиво раскинув ноги, он перешагнул порог, присел над телом, приподнял голову женщины, на лице которой застыло изумление. — Ну, похвали меня, я хороший раб. Тебе понравилась моя игра? Москва 2006г.