Страна разбитых сердец

Бытует мнение, что статистика по сердечно-сосудистым заболеваниям сильно завышена. Есть сомнения по поводу того, сколько в итоге людей умирает от разбитого сердца ежегодно. Рекламная машина натужно скрипит, выдавая всё больше и больше дорам, где главный герой без памяти и, главное, с первого взгляда влюбляется в главную героиню. О любви слагают песни. О сердцах, бьющихся в унисон, пишут книги. Город завешен плакатами с рекламой свиданий вслепую с рейтингом успеха в 99,9%, новомодных приложений, которые безошибочно подберут тебе вторую половинку, обещая вернуть полную стоимость услуги в случае неудачи. Но никто не вернёт вам жизнь, если вы провалитесь в третий раз. Так вот. Бытует мнение, что статистика по сердечно-сосудистым заболеваниям сильно завышена. Кому, как не Юнги, главному кардиологу ЦРРС — центра реабилитации разбитых сердец, — знать об этом. К сожалению, он подписал бумаги, согласно которым не может разглашать реальную картину происходящего, иначе люди просто перестанут выходить из дома, если узнают, что статистика не просто не завышена, а в несколько раз занижена. Это — огромная проблема. Настолько, что в День Святого Валентина они ставят дополнительные койки, чтобы помочь нуждающимся, а Юнги заблаговременно берёт неделей раньше отпуск, чтобы в день икс и ещё несколько после торчать безвылазно в больнице. Сегодня — один из таких очень плохих дней, когда он едва ли не валится с ног, но мужественно щурит взгляд в карту пациента, слушая параллельно краткую выжимку медсестры: — Пак Чимин, двадцать семь лет. Поступил после попытки суицида из-за неразделённой любви. По состоянию сердца можно сказать, что это была вторая провальная попытка, к уточнению у самого пациента. — В себя не приходил ещё? — он листает бумаги, сверяя снятые показания с монитором. Действительно. Сердце в крайне плохом состоянии, что и позволяет сделать предположение, что с неразделёнными чувствами парень встречается не впервые. Типичная клиническая картина у людей после второй попытки, помноженная на общий стресс организма, потерю крови из-за суицида и в целом болезненный вид пациента. — Ожидаем в скором времени. — Ладно, — соглашается он, оставляя карту в держателе, — позовите, когда придёт в себя. И… — он на секунду задумывается, осматривая не подающее признаков жизни тело на койке, и добавляет: — Привяжите на всякий случай, мало ли, захочет повторить.

***

Спустя три часа ему на пейджер падает сообщение, что его новый пациент пришёл в себя. Юнги как раз заканчивает свой обход, останавливаясь перед палатой. Немного торгуется с собой, но в конечном итоге всё же поправляет немного растрепавшиеся от нарезания кругов по больнице чёрные волосы и приглаживает помятый бледно-голубой халат, уверяя себя, что ничего такого в этом нет. Он ведь должен выглядеть презентабельно перед своими пациентами? В палате тихо. Посетителей у пациента пока что не было, зато на больничной тумбе красуется пышный букет из нежно-розовых роз. Это не совсем по протоколу, но он не удерживается от того, чтобы достать спрятанную среди цветов карточку и прочитать ёмкое: «Мне очень жаль». — Мудак, да? — тишину рассекает знакомый голос. — Мог бы для приличия и навестить. Юнги ничего не отвечает, вкладывая карточку обратно, и переводит взгляд на лежащего. — Это обязательно? — тот кивает на ремни, которыми пристёгнуты его запястья. — Я же не псих. — Под вопросом, пока мы не оценим твоё психическое состояние. Чимин раздражённо фыркает в ответ, показательно дёргая рукой. — Мне больно. — Не было бы, если бы ты не порезал себе запястья. — Ты как всегда такой зануда. Не так он представлял себе встречу со своим бывшим. Он старается не зацикливаться на этой мысли, на том, что человек перед ним знаком ему слишком хорошо со всеми этими капризными интонациями, пронзительными взглядами из-под ресниц и телом, которое в своё время Юнги изучал со скрупулёзной дотошностью. Сколько они не виделись? Лет восемь? Юнги достаёт карту пациента, не обращая внимания на изучающий его взгляд с ног до головы, и зачитывает: — Это, — он показывает на бумаги в руке, — распоряжение о принудительной госпитализации, выданное заведующим психиатрического отделения «ЦРРС». Согласно протоколам в отношении людей, пытавшихся совершить суицид, тебе будут назначены ежедневные визиты к психотерапевту, по полчаса каждый, который и выдаст тебе заключительную рекомендацию. У нас есть прекрасный специалист, который займётся твоим случаем. — Я не псих. — Это обязательно, — Юнги остаётся непреклонен, чем заслуживает ещё один обречённый «фырк». — А теперь поговорим о твоём сердце. Это вторая попытка? В ответ молчание. Чимин напряжённо жуёт нижнюю губу, отвернув голову к окну. — Чим, мне необходимо знать. Привычное «Чим» режет слух, и пациент тоже морщится в ответ. А когда-то он называл его ласковым «Мини» или игривым «Чим-Чим». — Я могу поменять врача? — внезапно спрашивает тот. — Если для этого есть веские основания. У нас тут нет каталога, знаешь ли. — Личная заинтересованность является веским основанием? — Чимин бросает на него колкий взгляд. — Да, если подкреплена доказательствами, что пациент и врач находятся в отношениях, связаны узами брака или являются родственниками. Полагаю, ничего из этого не применимо лично к тебе? — Такой же зануда, — бурчит Чимин себе под нос, горько вздыхая. — Это должна была быть последняя попытка, а не вторая, если бы ваши идиотские фельдшеры не вмешались, оставив всё как есть. В чужом голосе слышится досада, которой Юнги никогда не понимал. Досада от того, что его спасли. Юнги помнит его не таким. Он помнит Чимина бойким и энергичным парнем, который за любой кипиш и даже за голодовку, лишь бы было весело. Он помнит Чимина жизнерадостным и готовым делить каждый момент своей жизни с другими, обмениваясь эмоциями, даря воспоминания. В конечном итоге такие уходят первыми, если верить статистике. Он опускает глаза в карту, что-то чёркая в ней ручкой под недовольное сопение пациента и в заключение выносит свой вердикт: — Я оставляю тебя в больнице на две недели для того, чтобы оценить ущерб, нанесённый сердцу, и определить примерный срок, за который оно полностью износится. Это индивидуально. У каждого человека есть три попытки, чтобы найти свою настоящую любовь. Много, скажете вы, но Юнги знает — ничтожно мало, если учитывать, что полноценных всего лишь две. Третья попытка — как гвоздь в крышку гроба, и она неумолимо приближается к тебе каждый день, хочешь ты того или нет. Если избежать печальной участи после первой попытки всё ещё можно, то после второй — никак, потому что сердце начинает процесс саморазрушения, который невозможно вернуть вспять. Поддержать лекарствами, отсрочить или даже постараться добиться изначального состояния — вполне, но только если процесс саморазрушения полностью остановить. А остановить его может только одно — удачная последняя попытка, без которой ваше бедное, истерзанное временем и безответными чувствами сердечко просто остановит свой ход. Именно поэтому нужен центр реабилитации разбитых сердец. Они оценивают риски, назначают лечение и всеми силами стараются отсрочить неизбежное. Пациенты тоже стараются, но более радикальными способами. Такими, как Чимин. — Зря стараешься, док, — говорит он ровно, — выйду и попробую ещё раз. Фраза, которую он слышит каждый день. В ЦРРС у врачей нет рейтинга, потому что если бы был — всегда оставался бы на нуле. И дело не в том, что Юнги плохой врач, а в том, что он работает в отделении, которое предназначено именно для «отказников» — людей, которые намеренно отказываются от последней попытки. Им не интересны риски или медикаментозное лечение, и в большинстве случаев они действительно выйдут и повторят. Есть, конечно, малый процент, который за непродолжительное время успевает пересмотреть свою позицию и попробовать всё же найти вторую половинку, особенно если попытка только первая, или сердце изнашивается достаточно медленно, позволяя прожить в целом длинную и достойную жизнь, но таких не так уж и много. И что он может им противопоставить? Это их жизнь, их право. — Тогда останешься привязанным к койке на всё время пребывания здесь, — лицо Чимина не выглядит хоть как-то впечатлённым. Юнги коротко вздыхает, откладывая карту в сторону, и присаживается на край кровати. Обычно он не ведёт себя так с пациентами и наверняка часа через пол будет корить себя за такой необдуманный поступок. С другой стороны, перед ним не какой-нибудь пациент, который через две недели покинет центр и поминай как звали, перед ним Чимин. — Порезы достаточно глубокие, ты перерезал себе сухожилия, пришлось долго и кропотливо работать над восстановлением функций пальцев. Какое-то время они не будут поддаваться контролю, но ты будешь ходить на реабилитацию и постепенно подвижность вернётся. С ним больше не говорят. Чимин вновь отворачивает голову к окну, и Юнги считает, что свой запас времени на сегодня он исчерпал, но не может не добавить, уже стоя рядом с дверью в палату: — Учитывая степень твоих повреждений, я знаю, что твои намерения серьёзны. Но не ставь крест на себе хотя бы пока не выйдешь отсюда. — Ты знаешь, для скольких процентов людей третья попытка оказывается успешной после двадцати пяти лет? Юнги разочарованно поджимает губы. Знает.

***

7%. Такова статистика людей, для кого третья попытка оказывается успешной после двадцати пяти лет. Но, опять-таки, это вариативно. Для кого-то вроде Юнги шанс и вовсе практически нулевой. Всё дело в медиа, в этой нездоровой пропаганде любви с первого взгляда, которая толкает молодых людей на очень необдуманные поступки. Невзвешенные слова. Нелогичные выборы. Масла в огонь подливают родители, друзья, общество — тебя повсеместно окружают счастливые истории любви, которые невольно заставляют задаваться вопросами: «А что со мной не так? Почему мои родители встретили друг друга в семнадцать? Почему соседская пара знакома с детства? Где и что упустил я?» Быть одиноким, никем не принятым и не признанным после двадцати пяти — это не просто хреново, а страшно и опасно. Тебя не воспринимают серьёзно, тебя не рассматривают как потенциальную пару. В целом, на тебе ставят крест задолго до того, как ты сам это осознаешь. Последний шанс без шанса. Юнги не знает никого, кому бы посчастливилось войти в эти заветные 7%. Он коротко стучит в дверь и, не дожидаясь приглашения, юркает в кабинет прежде, чем кто-то из медсестричек позовёт его на чай с печеньями или просто посплетничать, что обычно случается в конце рабочего дня. — Мой рабочий день закончен, — оповещает его Сокджин, складывая руки на груди. — А я к тебе и не как к врачу, — хмыкают ему в ответ. — Тогда почему ты лежишь на кушетке для пациентов? — интересуется психотерапевт, откладывая свой кожаный саквояж в сторону. Ещё бы тридцать секунд форы — и он бы смылся из отделения незамеченным. Юнги любовно наглаживает нежно-персиковую обивку, на которой, по ощущениям, провёл больше времени, чем любой из ныне живущих пациентов, что и неудивительно. С его работой он вообще удивляется тому, как не прописался в кабинете Сокджина на ПМЖ. — Пришлю к тебе завтра нового пациента. — Я польщён тем, что ты решил рассказать мне об этом лично, но я мог бы ограничиться и медицинской картой, — Джин складывает локти на стол, подпирая подбородок кулаком, и поправляет слегка съехавшие на нос очки. — Это мой бывший, — неловко крякает Юнги, только сейчас осознавая всю трагичность ситуации. Выйдя из палаты Чимина он ещё какое-то время помотался по отделению, разгоняя в крови липкое чувство тревоги, прежде чем отправиться в кабинет психотерапевта. И вот только сейчас его накрыло крепким таким осознанием. — У тебя есть бывшие? — насмешливо интересуется врач. — Прямо реальный бывший, а не просто парень на одну ночь? Юнги кисло усмехается в ответ, упираясь взглядом в потолок. — Полгода встречались, ещё когда я в меде учился. Сокджин тяжело вздыхает и тянется рукой к шухлядке по правую от стола сторону. Папка с личным делом кардиолога Мин Юнги всегда первая, потому что только он обожает приседать на уши психотерапевту по поводу и без. Чимин не просто его бывший. Он его единственный бывший. Его устраивали связи на одну ночь, может, даже на несколько, если они оба понимали для чего эти встречи и чем они никогда не закончатся. Может, это и было аморально, но после того, с чем он сталкивался ежедневно на работе, желание попробовать отбивало напрочь. — Ты же не разбивал ему сердце? — для проформы интересуется Сокджин. Нет. Конечно, нет. Юнги в целом был очень аккуратным в таких вопросах. «Primum non nocere». Для него эта фраза имела фундаментальный вес, и он очень быстро понял, что нет ничего важнее, чем вовремя уйти. Он взломал код. У всей этой чудо-карусели с разбитыми сердцами есть лазейка, которая помогает таким, как Юнги, выходить сухим из воды без потерь как для собственного здоровья, так и для чужого. Суть проста: главное не задавать вопросов. Многие так и живут, годами или даже десятилетиями, избегая ответа на главный вопрос. Они ловко обходят тему отношений, собственных чувств, острые углы которых со временем обтачиваются. Рожают детей, берут кредиты, планируют совместный отпуск и в какой университет лучше отправить ребёнка учиться, но о самом главном умалчивают. Потому что самое страшное — это услышать, что тебя не любят в ответ. Есть статистика о том, сколько людей в итоге находят вторую половинку. Но нет никакой статистики о том, сколько в стране есть вот таких браков, которые держатся на исключительной вере в то, что твой партнёр относится к тебе именно так, как ты этого хочешь. Удачной попыткой считается та, в которой оба человека признаются друг другу во взаимных чувствах. Обычно это навсегда. Ну, Юнги за свою практику ещё не встречал людей, которые после удачной попытки расстались бы или охладели друг к другу. И пока кто-то с пеной у рта доказывает, что это — ни что иное, как та самая «истинность», он сам считает, что они все просто участники одной сплошной лотереи. Неудачная — та, в которой в ответ на собственное признание тебе говорят: «Прости». Избежать ответа не получится, потому что молчание — тоже ответ. Но можно просто об этом не говорить. Таким людям, как Чимин, обязательно нужно знать. Поэтому Юнги ушёл раньше, чем тот успел задать свой вопрос. — Я всегда думал, что он одним из первых повстречает свою вторую половинку. Рядом с ним всегда было столько людей, выбирай кого хочешь. — Много — не всегда хорошо, — философски замечает Сокджин. И «кого хочешь» тоже не совсем верная стратегия, но он это к тому, что типичный экстраверт Чимин имел все шансы повстречать свою любовь, учитывая, что он тянулся к людям. Видимо, не к тем. — Ты мне никогда о нём не рассказывал. — Нечего рассказывать. Повстречались и разбежались. — Кто был инициатором? — Он меня не слушал, — неопределённо хмыкает Юнги, вспоминая, что в последний месяц их непродолжительных отношений они ссорились чуть ли не каждый день, — я пытался донести до него, что можно жить и так, без всех этих «Я люблю тебя» и прочей фигни, но ему нужно было всё знать. Сокджин понятливо кивает, чёркая что-то в личном деле Юнги. — А потом я испугался, — горько добавляет он. — Думал только о том, что он тупо может нас подставить, если не прикусит язык. Я не хотел разбивать ему сердце, но и жить в постоянном страхе тоже не мог. Вот и ушёл. — Почему ты думаешь, что именно ты разбил бы ему сердце? — Что? — Юнги непонимающе хмурится. — Ну… — мужчина тыкает в его сторону ручкой, — ты говоришь «Я не хотел разбивать ему сердце». Почему ты думаешь, что не могло произойти наоборот? — Потому что я бы никогда не спросил у него это, — логично замечает он. — Джин, мы знакомы лет пять. Серьёзно думаешь, что я бы спросил у него это? — Нет? Нет. Они изначально были не ровня друг другу. С чего бы ему вообще спрашивать такие вещи, если он уже знал ответ? Юнги был обычным студентом-медиком, который корчился над книжками и пытался найти магическое лекарство для дел сердечных. Это уже с возрастом к нему пришло осознание, что ничего такого у него не получится, его максимум — это уповать на то, что над кем-то из этих бедняг судьба сжалится и подарит последний шанс. А Чимин был настоящей звёздочкой. Поступил в сеульский институт искусств по направлению фотографии и с первого курса покорял всех своей неординарностью и способностью видеть прекрасное в очевидных и заурядных вещах. Таких, как Юнги. Они бы никогда не пересеклись, учитывая, что жили и учились в разных концах города, если бы не студенческая вечеринка, на которую его затянули под предлогом жесточайшего обмана — Хосок, его университетский приятель, настоял, что это прекрасная возможность познакомиться со старшими курсами, и: «Ты только представь, некоторые ребята из интернатуры там тоже будут. Это же прекрасная возможность заявить о себе и выбить место в программе попрестижнее». Разумеется, со старших курсов там никого не было, из интернатуры — тем более, а контингент собравшихся больше напоминал богемную тусовку детсада, потому что там были в основном первокурсники отделения искусства, только получившие учебники на руки, или залётные знакомые, которые, как и Юнги, просто стали заложниками обстоятельств. И Чимин. Там был Чимин, который под абсолютно идиотским предлогом «Дай свой номер телефона, я скину тебе фотки ночного Сеула» начал регулярно писать ему с того самого момента, когда Юнги, пускающий слюни на пухлые губы и мягкие щёки нового знакомого, согласился на эту авантюру. Зачем ему были фотки ночного Сеула — он в душе не ведал, учитывая, что Чимин впоследствии так ни одну и не прислал. Зато любил рассказать о том, как его достаёт препод по основам фотооптики, и напрашивался на встречу. Юнги ещё месяц с момента, когда они начали встречаться, думал, что это какой-то затянувшийся прикол. Да он и сейчас так думает. — Я прекрасно понимал, что это несерьёзно, — говорит он под изучающий взгляд Сокджина. — Он родом из Пусана, один в незнакомом городе, в новой компании. Логично, что ему хотелось привязаться к кому-то. — И что ты почувствовал, встретив его после стольких лет? Юнги кривится от подобной формулировки. Типичная фраза человека, пытающегося забраться к тебе в голову. — Не знаю, — вздыхает он спустя пару минут молчания. — Что это неправильно? — Сейчас или тогда? Юнги резко подрывается с кушетки, обвинительно тыча пальцем в психотерапевта: — Ты! — он хмурит брови. — Даже не думай, что я не понимаю, что ты хочешь сейчас сделать, пронырливый жук! — Да что ты? — Джин насмешливо выгибает бровь. — Я всё сделал правильно тогда! — Тогда почему сейчас так реагируешь? Юнги раздражённо фыркает, потирая о полы халата внезапно взмокшие ладошки. Он никогда-никогда не сомневался в правильности своего решения, и сейчас не станет, сколько бы Сокджин ему не намекал. — Я нормально реагирую. — Ладно, — просто соглашаются в ответ. — А от меня ты тогда что хочешь? Он на секунду задумывается. А действительно. — Ты можешь поговорить с ним? Ну, сказать, что с его диагнозом можно прожить ещё очень много лет и не обязательно всё решать так кардинально. — Я не могу привить людям любовь к жизни, если они сами того не хотят, — Юнги было открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но оказывается эффективно заткнут серьёзным: — Доктор Мин, если это единственная ко мне просьба, то попрошу покинуть мой кабинет, пока я не выставил вас отсюда пинками. Юнги показательно кривится в ответ, уже в двери вредно показывая психотерапевту средний палец, и быстро уматывает в сторону собственного кабинета, пока не получил кожаным саквояжем доктора по голове.

***

Самое ужасное в его работе — чувство вины. Несмотря на то, что они не являются первопричиной иногда очень плачевного состояния пациента, каждый в их отделении хоть раз сталкивался с ощущением, что они могли бы сделать чуть больше. Поговорить подольше, выслушать внимательнее, оставить в палате на срок чуть больше положенного, если состояние пациента — моральное прежде всего, — оставляет желать лучшего. Юнги своё чувство вины вынашивает как ребёнка, особенно когда к делам его бывших пациентов добавляется скромная пометка о том, что кто-то не справился. Это всё нужно для статистики. Какой процент решает довести начатое до конца, какой находит силы бороться дальше, сколько из них в итоге успешно находят вторую половинку, с какой попытки. Возраст, пол, место жительства, профессия, наличие вредных привычек, количество друзей, близких или не очень. Всё имеет значение. Даже такие банальные вещи как знак зодиака. Потому что это всё для долбанных алгоритмов. Для тех самых 99,9% успешного подбора пары, которую вам обещают рекламные баннеры. И они честно борются. Это не какой-то там всемирный заговор против интровертов или государственная программа по снижению разводов, но Юнги иногда кажется, что ничего из этого не имеет смысла, когда ему приходит очередное уведомление о том, что чьё-то сердце полностью износилось. Он просто хотел лечить сердца, а не быть частью статистики, которая рассматривает каждого пациента как новый набор данных, пока сам Юнги смотрит на них через окно палаты как на людей, которые уже знают, что ничего нового в этой жизни их не ждёт. Так он и находит себя перед окошком палаты Чимина. Он не заходил сюда дня три, потому что был занят и в целом не считал необходимым, пока результаты его тестов не будут готовы. На данный момент те предварительные, и могут существенно измениться к моменту его выписки, но это скорее редкий случай. Как правило, уже в первые три-четыре дня с погрешностью в несколько процентов они могут определить клиническую картину и назвать примерный период, за который сердце полностью износится. Чимина он находит в полусидячем положении. Перед ним открытый стаканчик с йогуртом с воткнутой в него ложкой, которые пациент гипнотизирует едва ли не с ненавистью, бессильно сложив руки на груди. Юнги сразу понимает в чём тут дело. — Если я не сдохну от остановки сердца, то точно откинусь у вас от голода, — в подтверждение мыслям доктора шипит Чимин, укоризненно глядя на вошедшего. — Персонала не хватает, — голос Юнги полон раскаяния, когда он пододвигает стул к койке, присаживаясь. У них действительно недобор, и сестрички хоть и стараются, но с объёмом работы справляются не всегда. — Наверное, забыли, что ты пока не можешь пользоваться пальцами. Чимин корявой отмазкой остаётся неудовлетворён, сжимая губы в тонкую линию, и Юнги никогда ему не признается, что это показное недовольство не вызывает у него ничего, кроме как желания ткнуть ложкой с йогуртом прямо в эти надутые губы. И он себе не отказывает. — Ты что творишь?! — праведно негодует Чимин, тыльной стороной руки стирая йогурт с лица. — А ты разве не йогурта хотел? — ни йоты раскаяния в чужом голосе. Юнги удивляется сам себе. Он бы никогда не позволил себе такого с другими пациентами. Более того, если кто-то из медсестёр сейчас увидит, как всегда серьёзный и собранный доктор Мин кормит своего подопечного с ложки, уютненько пристроившись у его кровати, об этом будет судачить целое отделение, а Сокджин ещё полгода будет подначивать его на тему того, что есть в нём всё же что-то человеческое. Юнги будет отрицать всё до последнего. Но сейчас… — Открывай уже рот, — ложка угрожающе замирает рядом с лицом Чимина, но того возмущает не это. Чимина возмущает тон, с которым сказана эта фраза, слишком довольное лицо врача и тот факт, что Юнги добивает всё тем, что игриво выгибает одну бровь. Он будет жаловаться начальству. Какому — пока непонятно, ведь по уверениям медсестёр Мин Юнги и есть то самое начальство. Начальство, которое собралось кормить его с ложечки. Ну и ладно. В конечном итоге, ему здесь ещё полторы недели мариноваться. Почему бы не провести это время с пользой? И он делает то, что умеет лучше всего: сводит брови к переносице, поднимает на врача томный взгляд и плавно приоткрывает рот. Достаточно, чтобы ложка погрузилась в него, но всё ещё мало, чтобы остатки йогурта не размазались по краям. Юнги очень старается не обращать внимание на то, что Чимин это делает намеренно. Полжизни прошло, а они будто вчера расстались. — Так что, док? — говорит он, собирая языком остатки йогурта в уголках губ. — Ты же пришёл сюда сообщить мне результаты, так? — Предварительные, — Юнги отставляет полупустую баночку обратно на стол. Но прежде, чем он их сообщит: — Как проходят встречи с психотерапевтом? — Разве это не врачебная тайна? — Я могу открыть твою карту в любой момент, — он видит скептицизм на чужом лице, мол, вот и открой тогда сам, — но хочу услышать от тебя. — Смысл ходить к Сокджину, если в итоге всё то же самое я должен повторять ещё и тебе? — Я занимаюсь лечением того, что у тебя вот здесь, — он указывает пальцем на свою грудь, в область сердца, — а он тем, что у тебя в голове. Разрушительные мысли влияют на твоё состояние и могут значительно уменьшить отведённый тебе срок. — Я сам справлюсь со своим сроком, — фыркают в ответ. Юнги знает, что Чимин говорит не о том, чтобы заниматься самолечением. И это закономерно. «Отказники» все мыслят примерно одинаково и поступают сюда с приблизительно одинаковым сценарием и вариантами его развития. Просто ему всё ещё не хочется верить, что Чимин один из них. — Пять-семь лет. Он кидает быстрый взгляд на монитор. Ещё лет десять назад они бы не смогли поставить настолько чёткий прогноз, но медицина не стоит на месте. В его карте будут стоять другие цифры, те, о которых он никогда не узнает, потому что это слишком большая нагрузка на психологическое состояние пациента. Современные методы диагностики позволяют построить более чёткую картину, ту, которую не увидит ни сам врач, ни пациент, но смогут увидеть аппараты, которые сейчас подключены к нему. Потому что сердце Чимина разрушается прямо в эту секунду, пока они говорят. И по истечении двух недель здесь Юнги будет знать не просто годы, но и месяцы, за которые его сердце полностью износится. Но для его пациента это будут всё те же размытые пять-семь лет. Они ведь не хотят убивать пациентов их же руками. — Могло быть и хуже, — как-то спокойно отвечает Чимин. Даже смиренно, сказал бы Юнги. — Мы пропишем тебе лекарства, которые будут поддерживать функцию сердца. Это не замедлит процесс, но позволит облегчить такие симптомы как одышка, учащённое дыхание, слабость в теле или тошнота. И ещё сотню процессов, на которые влияет работа сердца. Чимин судорожно вздыхает, упираясь взглядом в скомканное на коленях одеяло, а потом внезапно говорит: — Нихера не успокаивает. — Что? — Юнги непонимающе хмурится. — Разве палаты не выглядят как морской мир потому, что синий цвет должен расслаблять? — Небесный, — мягко поправляет Юнги, чем заслуживает от Чимина очередной взгляд, который значит «Ты невыносимый зануда». — Может помочь стабилизировать кровяное давление и замедлить частоту сердечных сокращений, что способствует расслабленному состоянию. Чем спокойнее оттенок синего, тем больше в нём целительных свойств. — Хуйня это всё, — Чимин хочет звучать бойко и уверенно, и у него получается. Только выглядит он при этом так же разбито. И Юнги не удерживается от того, чтобы накрыть его ладонь своей. Ему хочется верить, что Чимин в этот момент обязательно бы сжал её в ответ, если бы мог. — У тебя есть целых семь лет, за которые многое может произойти. И ты не должен проходить через это самостоятельно. Чимин в ответ только кисло улыбается. Они оба знают статистику.

***

Когда Юнги говорил о том, что Чимин не должен ограничивать себя в знакомстве с новыми людьми только потому, что тому осталось n-ое количество лет, он не имел в виду, что начать нужно прямо сейчас. Тем не менее, его мнения никто не спрашивает. Просто в один прекрасный день одна из медсестёр, с которой он часто оказывается вместе на смене, подходит и с заискивающей улыбочкой сообщает: — Этот новый пациент, Пак Чимин, такой душка, — она звонко хихикает, на автомате поправляя Юнги бейджик, прикреплённый к боковому карману халата, который вечно перекручивается. — Он, оказывается, фотограф. Пообещал, что когда руки восстановятся, придёт фотографировать нас целым отделением. А ещё показал мне пару поз. Ну, знаете, таких, которые делают профессиональные модели… Юнги перестаёт слушать примерно на третьем таком разговоре, потому что все они только о том, как все очарованы харизмой Чимина, и как несправедливо судьба обошлась с ним. Не хватало только самому Юнги вновь очароваться своим бывшим для полноты картины, и вот тогда можно смело ставить крест уже на себе. Чимин, кстати, не помогает этому вот ни на граммулечку, особенно когда заваливается в кабинет Юнги с ультимативным: — Меня бесит синий цвет, — а потом, оглядевшись по сторонам, с кислой миной сообщает: — А, у тебя тоже здесь всё синее. Но это, наверное, другой оттенок синего, который устраивает его чуть больше того, которым выкрашены стены его палаты, потому что Чимин наведывается всё чаще, а к концу первой недели в больнице и вовсе по-свойски располагается на маленьком диванчике в углу кабинета, перекатывая в руке резиновый шарик, который ему дали для самостоятельных упражнений. А однажды происходит кое-что вовсе вопиющее: он находит Чимина на крыше. Их отделение располагается на втором этаже именно потому, что они работают с людьми, которые иногда от безысходности могут попытаться наложить на себя руки прямо в больнице. И никто, абсолютно никто не пустил бы на крышу «отказника», если только это не Чимин. Чимин, который с профессиональной ловкостью убалтывает медсестричек пускать его на вольные выпасы по всей больнице, что, кстати говоря, тоже не по протоколу. Они никого не держат здесь в заложниках, но люди бывают разные, и их мотивы — тоже. — Отойди от парапета, — просит он, хотя учитывая твёрдость голоса, это вполне могло бы сойти за приказ. Чимин поворачивает к нему голову, щурясь от летнего солнца, и звонко цокает. — Думаешь, я жду здесь, чтобы специально сброситься у тебя на глазах? — показательно фыркает он. — Велика честь. — Кто тебя вообще сюда пустил? Чимин достаёт из-за пояса припрятанную сигарету, хвастливо вертя той у Юнги перед носом. — Мне сказали, что здесь ваша секретная курилка! — Наша, — подтверждает он. — Врачей. А ты пациент, которого здесь быть не должно. — Я уже здесь, — гордо провозглашают ему в ответ, — но не могу воспользоваться зажигалкой. Так что будь добр. Юнги тяжело вздыхает и закатывает глаза на эту неприкрытую самонадеянность. Сигарету всё же поджигает. Пальцы Чимина его по-прежнему не слушаются, но сигарету удерживать способны. Учитывая, что самое времязатратное — это вернуть им подвижность, выглядит это несколько забавно, потому что сейчас его рука остаётся абсолютно прямой, и каждый раз, когда он хочет затянуться, создаётся впечатление, будто он просто прикрывает рот ладонью. Об использовании зажигалки пока и речи идти не может. Более того, какое-то время ему придётся повременить и с работой, потому что он банально не сможет держать в руках тяжёлую камеру. Его беспокоит, что Чимин не спрашивает об этом. Его беспокоит, что к Чимину спустя неделю так никто и не пришёл. Но он не знает, как спросить. И стоит ли. Неделя рядом с ним оставляет у Юнги какой-то странный осадок, и ему всё чаще кажется, что его собственные мысли по этому поводу какие-то… неординарные, что ли. Он знал Чимина всего каких-то полгода. Это слишком мало, учитывая, что для некоторых этого времени недостаточно даже для того, чтобы назвать кого-то другом. А в сравнении с тем, сколько они не виделись, можно вообще сказать, что они и знакомы-то толком не были. Несчастные шесть месяцев в противовес восьми годам порознь, тем не менее, Юнги только и может, что думать о том, что они будто и не расставались. Встали на паузу, чтобы заняться каждый своим делом, а теперь вот пришло время продолжить начатое. Может, всё дело в том, что столкновение со своим прошлым стало неожиданностью для самого Юнги. Он частенько задумывался о том, что будет, если он повстречает здесь кого-то из знакомых, но так и не пришёл к однозначному выводу. И, вполне вероятно, если бы на месте Чимина был кто-то из его университетских или даже школьных знакомых, он бы не придавал этому такого сакрального значения. А он ведь и в судьбу толком не верит. В науку — да, но не в такие вот случайные совпадения. За эту неделю они повспоминали всё, что только можно, начиная с того, что после расставания Чимин достаточно сильно ударился в учёбу и в целом начал серьёзнее относиться к своему признанию. Он говорит, это из-за того, какой пример ему в своё время подал Юнги, горевший идеей стать врачом, и заканчивая тем, что Чимин по-прежнему страдает этой идиотской привычкой ставить себе пятнадцать будильников и потом их все дружно игнорировать. Юнги ненавидел это, подрываясь при малейшем звуке. Но даже несмотря на то, что между ними нет той самой неловкости, которая обычно присуща бывшим, а перед собой он по-прежнему видит восемнадцатилетнего парня, весело щебечущего о всякой мелочи, приходится всё же согласиться: это уже не тот Чимин. И это «не тот» заставляет Юнги иногда поглядывать на него с тоской, потому что он всегда желал ему лучшего. Даже если они расстались, даже если по инициативе самого Юнги, он хотел для Чимина всего того, что сам не мог дать. Ощущение уверенности в завтрашнем дне. Да даже ту самую искреннюю любовь, о которой тот трещал без умолку. Чимин всегда говорил: «Я знаю, что найду её». Так уверенно, будто это единственное, в чём он никогда не сомневался. Жаль, что ему подрезали крылья так быстро. Юнги в ответ всегда помалкивал, не находя в себе силы ни осадить своего парня, ни поддержать. Он всегда давал ему ровно половину, чтобы не казаться совсем уж бесчувственным, но и не лелеять напрасных надежд — своих, прежде всего. Потому что Чимин был звёздочкой, а Юнги больше всего боялся ошибиться. — Ты так смотришь, будто увидел дохлую крысу, — насмешливо сообщает Чимин, щурясь от сизого дыма. — День странный, — просто говорит он. Вторая смена на ногах, а в голову лезут совсем уж идиотские размышления. — Бывает, — пожимают плечами в ответ. А потом Юнги думает: он же врач, он обязан помогать своим пациентам. — Что собираешься делать после выписки? Ты не сможешь таскать аппаратуру ещё пару недель. Чимин бросает на него недоумённый взгляд, но в следующую секунду его лицо уже озаряется пониманием. — А, я же не говорил. Я больше не фотографирую. — Ты же так любил фотографию, — удивлённо хмурится он в ответ. — Я много что любил. — Расскажешь? Юнги только сейчас вспоминает, что вообще-то пришёл сюда покурить, и потребность никотина в организме сейчас чувствуется как никогда остро, когда Чимин смотрит на него так, будто всё сосредоточение несправедливости этого мира сейчас находится перед ним. — Я помню, что ты мне говорил, — говорит он, дожидаясь, когда Юнги подожжёт сигарету, — о том, что нужно быть аккуратным. Честно говоря, к своей первой попытке я отнёсся наплевательски, просто хотел проверить как оно работает, — Юнги укоризненно качает головой. — Да знаю-знаю, идиотский поступок. Но вот вторая… Чимин от нервов начинает теребить бинт на запястье, который упорно не хочет снимать, хотя порезы прекрасно заживают, и Юнги приходится мягко убрать руку от больного места, чтобы не раздражал повреждённую кожу ещё больше. — Мы познакомились в университете, почти под конец моего выпуска. Только он был с архитектурного. Тебя немного напоминал, — Чимин коротко усмехается, ловя непонимающий взгляд Юнги. — Тоже вечно таскался с какой-то хероборой: то учебники, то макеты, то ещё какая-то фигня. Один раз навернулся с лестницы с макетом, всем потоком потом собирали этот пластик по углам. Юнги ободряюще улыбается в ответ. Звучит мило. — Ну, вот мы и сошлись. Как представлю, что я пять лет положил на эти отношения, а сейчас стою здесь — сразу злость берёт. А мог бы и больше. Юнги не говорит ему этого, но Чимин вполне мог бы положить на эти отношения всю свою жизнь, и непонятно, что лучше. — Мне это казалось таким реальным. Наверное, самым реальным, что было в моей жизни. Может, поэтому я и не заметил, что всё плавно перетекает в то, что я просто обслуживаю его, — Юнги жестом предлагает ему новую сигарету, и Чимин благодарно кивает, дожидаясь, пока ту подожгут. — Он классный архитектор, этого не отнять. И его работа приносила доход гораздо больший, чем мои фотосессии. Хотя до того, как всё бросить, меня частенько приглашали на заграничные съёмки, а потом даже удалось открыть собственную фотостудию. Это Чимин говорит не без гордости, впрочем, та мгновенно перетекает в горечь, а сам он недовольно хмурится, глядя на тлеющий кончик сигареты. — В итоге, пришлось оставить ателье, потому что он и без того пропадал на работе, а когда выдавалось свободное время, обязательно требовал, чтобы я бросил всё и летел к нему, потому что: «Когда ещё выдастся свободная минутка?». При этом я не мог заниматься своими делами, ведь эта свободная минутка могла случиться когда угодно. Он требовал меня всегда рядом, брал в деловые поездки, хотя по факту мне абсолютно нечего было там делать. Я не люблю архитектуру, мне это вообще неинтересно. А в последние два года перестал, — грустно добавляет Чимин, — звать куда-то. Просить приехать. Я думал, что это нормально, что человеку просто нужно больше места. — Место уже было занято? — несмело предполагает Юнги. — Наверное, — неопределённо пожимает плечами Чимин. — Не знаю, я не спрашивал. Наше времяпрепровождение сократилось до молчаливых ужинов и таких же молчаливых завтраков. Потом он уезжал, а я оставался в пустом доме дожидаться его. И вот мои дни превратились в то, что либо я торчал у плиты, либо драил дом к его приезду, либо просто бесцельно пялился в стену, потому что я всё ждал когда он позовёт меня. Заказов к этому моменту уже практически не было, я растерял почти всех клиентов, а тех, которые остались, не мог взять, потому что ну а вдруг он позвонит. Вдруг мы куда-то поедем. Я так хотел, чтобы эта попытка сработала и так боялся остаться один, что готов был на всё что угодно, даже сутками сидеть дома в одиночестве. Юнги поражённо вздыхает. Уму непостижимо, что кто-то вроде Чимина, которому общество было нужно как воздух, собственноручно посадил себя в клетку. — Ну, а финалом стало то, что он забыл о нашей пятой годовщине, — Чимин давит невесёлую улыбку и вместе с тем вдавливает окурок в стоящую рядом пепельницу. — Пришёл домой и как ни в чём не бывало завалился спать. Вот я и не сдержался и на следующий день спросил, а любит ли он меня вообще. Он неверяще качает головой, будто и сам не понимает, как мог допустить подобную глупость, на секунду поднимая взгляд в небо, чтобы сморгнуть непрошенные слёзы. — Я помню, что ты говорил мне не задавать вопросов, о которых я могу пожалеть, но мне нужно было знать, — он переводит покрасневшие глаза на Юнги. — Если бы он ответил «Да», мы бы это решили. Я бы заткнул свою гордость и продолжил прятаться в доме. Я бы продолжил ждать его. Юнги кладёт руку ему на плечо в немой поддержке, подталкивая к себе, и Чимин уже спустя секунду оказывается в его объятиях, пряча влажное от слёз лицо на его груди. Объятия оказываются настолько знакомыми и привычными, что на мгновение Юнги сбивает волной воспоминаний. Он помнит, что Чимин любит обниматься. И что он всегда комкал в своих кулачках его рубашку, прямо как делает сейчас с больничным халатом. И что волосы Чимина всегда лезли ему в лицо прямо как сейчас, топорщась на макушке забавным ёжиком, если только он не тратил полжизни по утрам на то, чтобы уложить причёску. И что ни один человек в здравом уме не может так бессердечно обращаться с Чимином, которому любовь была нужна как воздух. — Ты же знаешь, что двери моего кабинета всегда открыты для тебя? — слова, о которых он потом очень серьёзно подумает, сейчас вылетают слишком просто. Чимин утвердительно кивает. Юнги мягко поглаживает его по спине, думая о том, что очень жалеет, что когда-то отпустил Чимина, позволив случиться чему-то подобному.

***

Тем не менее, с момента на крыше они не видятся целых три дня. Каждый раз, когда Юнги проходит мимо чужой палаты, Чимина там либо и вовсе не оказывается (а Юнги из принципа не будет интересоваться у медсестёр где тот пропадает), либо лежит повёрнутый спиной к двери и, наверное, спит. Препараты, которые ему прописали, вызывают сонливость первые пару дней, пока организм не привыкнет, и в целом Юнги это не беспокоит. Прекращаются и их ежедневные встречи за стаканчиком йогурта, которые за последнюю неделю стали рутиной, поскольку всё прошедшее здесь время Чимин настаивал на том, что всё ещё не может нормально держать ложку, а медсёстры магическим образом продолжали забывать об этом нюансе. Разумеется, Юнги делает вид, что верит в эти байки, якобы совершенно не замечая, что с тем же телефоном его пациент управляется очень даже хорошо, а ложка полегче будет. На часах уже вечер, а он как раз заканчивает седеть над кипой документов, когда в его кабинет по обыкновению без стука вплывает Сокджин, за которым бодренько шагает Чимин. Оба о чём-то весело переговариваются, не замечая вопросительный взгляд Юнги, перед которым падает очередная пачка документов теперь уже от самого психотерапевта. — Да я клянусь, что никто бы не узнал! — весело хихикает Чимин, по обыкновению устраиваясь на диване. Сокджин меряет его недоверчивым взглядом, сокрушённо качая головой. — Ещё раз услышу — настучу начальству, — и выразительно стреляет глазами в Юнги. — Ты уже это делаешь! — возмущённо отзывается Чимин, тщетно пытаясь скрыть веселье на лице. — Науськивал медсестру достать ему бутылочку шардоне, — поясняет психотерапевт Юнги, у которого от каждого слова брови ползут всё выше по лбу. — Плохо следишь за своими подопечными. — Ты что попросил? — он пытается сделать как можно более серьёзное выражение лица, что достаточно сложно, учитывая, что Чимин сидит на диванчике, чинно сложив руки на коленях и всем видом показывая, что его оклеветали. Осталось только нимб над головой включить. — Так что вот тебе моё заключение, добавь в личное дело и отправляй его спиваться домой. С этими словами Сокджин уходит, не забыв бросить Чимину очередной выразительный взгляд. — Это была не моя идея, — тут же осведомляет пациент, как только дверь за Джином закрывается. — Да что ты, — хмыкает он, прикрепляя психологическое заключение к его делу. На глаза бросаются повторные результаты анализов, с которыми он планировал ознакомиться завтра утром и постепенно готовить документацию к выписке. Ладно, этим можно заняться и сегодня, но прежде: — И кто же такой смелый надоумил тебя просить алкоголь у медсестёр? — Тэхён, — честно признаётся Чимин, вставая с насиженного места. Он грациозно подплывает к столу, за которым сидит Юнги, будто и правда верит, что это поможет отвлечь врача от факта, что он планировал нажраться в больнице. — Встретил его в кафетерии. Вот он и посоветовал обратиться к медсестре Ким из отделения травматологии. Забавный парень, правда на вид так и не скажешь, что пациент. Юнги на это только закатывает глаза, возвращая внимание на результаты перед собой. — Потому что Ким Тэхён не пациент, а младший братец той медсестры, к которой он тебя отправил, — объясняет он под поражённый вздох сверху. — Три раза завалил экзамен в медшколу и теперь ждёт перепоступления, ошиваясь тут. И спаивая моих пациентов. — Он не спаивал меня! — тут же протестует Чимин. — А просто подал идею. Что вообще не меняет сути дела. Любопытная физиономия Чимина вновь появляется в поле его зрения, потому что теперь он нависает со спины, уперевшись одной ладонью в стол, а второй — в стул. — Это моё? Юнги неопределённо угукает, всматриваясь в цифры. Вроде нормальные и, как он и говорил, не меняют общей картины, но глаз постоянно цепляется за отдельные показатели, которые при таком анамнезе должны быть другими. Не критично, и в долгой перспективе приводят ко всё тому же сроку в пять-семь лет, но конкретно сейчас они ниже нормы. И Юнги не понимает почему. — Что-то не так, док? — голос звучит далёким и, как оказывается, пока Юнги вглядывался в документы, неуёмная прыть потащила Чимина к стеллажу, на котором выставлены его дипломы, подтверждения о квалификации и парочка наград. В том числе небольшое хрустальное сердце, подаренное ему самим ректором за выдающуюся учёбу в университете. И именно это сердце сейчас вертят в руках как какой-то теннисный мячик. У Юнги сейчас глаз задёргается. — Будь добр, поставь на место, — как можно спокойнее просит он. Не то чтобы Юнги был самовлюблённым эгоцентриком, которому нравится каждое утро смотреть на этот стеллаж и осознавать, что всё это досталось ему не просто так, а за годы недосыпа и постоянного самосовершенствования, но это всё же память. Чимин бросает на него вызывающий взгляд, демонстрируя сердце на ладони. — Напоминание, что человеческое такое же хрупкое? Ножки стула издают противный звук по паркету от того, с какой скоростью Юнги выпрыгивает из него, когда Чимин покачивающим движением ладони едва не отправляет хрусталь вниз, чудом умудряясь удержать статуэтку в руке. — Давай сюда, пока целое, — говорит он, пытаясь дотянуться до заветного предмета, но Чимин оказывается проворнее, чем для человека, у которого на повестке каждого дня встреча с заклятым врагом — обычной металлической ложкой, и он заводит обе руки за спину, не давая Юнги возможности отобрать сердце. Понимает он это поздновато, когда носом упирается в чужое плечо, всё ещё пытаясь перехватить руки Чимина. — А что мне за это будет? — деловитым тоном осведомляется он на ухо. Юнги резко выпрямляется, восстанавливая дистанцию, которую и не планировал изначально сокращать. — Ну и что ты хочешь? — Своди меня в парк. Юнги непонимающе хмурится. — Ты и сам можешь сходить в парк, я видел как ты был там позавчера. — Следишь, значит? — как-то уж слишком довольно улыбаются ему в ответ. — Но я хочу в тот, куда имеете доступ только вы. К водоёму. И действительно, на территории больницы есть небольшой парк, куда при желании может попасть каждый пациент. Но никто из них не может пройти дальше, за ограждённую территорию, за забором которой действительно есть небольшой пруд, вид на который открывается даже сейчас из окна его кабинета. Интересно, Чимин сам додумался или кто-то вроде того же Тэхёна ему подсказал о ещё одном бонусе для работников центра? — С вином, — припечатывает Чимин. — Ну это уже слишком, — возмущённо пыхтит он в ответ. — Меня выписывают через три дня, Юнги, — и его голос хоть и звучит ровно, но грустные нотки в нём всё же проскакивают на долю секунды. — Мне скучно. — Терроризировать персонал уже не так весело? — Не так, — подтверждает Чимин. И, очевидно, теперь принимается терроризировать самого Юнги.

***

Они действительно выбираются в парк на следующий день. Уже вечером, когда жара спала и непременно под бурчание Юнги о том, как хорошо, что у него больше нет других бывших, которые могли бы воспользоваться добрым отношением врача к ним. — Очень хорошо, — соглашается с ним Чимин, расстилая на траве медицинскую клеёнку за неимением в больнице более подходящих материалов. Он настаивает на том, что не пойдёт гулять — мы не идём гулять, Чимин, — в больничной пижаме, и Юнги приходится одолжить ему один из своих комплектов сменной одежды, которые он держит в кабинете. Ему также приходится собрать корзинку из снэков, фруктов и той самой бутылки шардоне, потому что все эти требования ему выдвигает Чимин. В какой-то момент Юнги хочет заикнуться о том, что это вообще-то была идея самого Чимина, и он ему делает одолжение, соглашаясь на этот импровизированный пикник, но потом решает плыть по течению, покорно раскладывая еду на клеёнке. Видеть Чимина в обычной одежде немного странно. Будто они и правда просто пришли посидеть в парке как старые знакомые, а не вышли минутами ранее из больницы в статусе врач-пациент. Но, открыв дверь калитки картой персонала, это всё исчезает, и остаётся его обычный Чимин, которого он знал когда-то, и самый обычный Юнги. Врач Мин вряд ли бы позволил сейчас своему пациенту развалиться на солнышке с пластиковым стаканчиком вина в руке. А Юнги вот, ещё и подливает ему под вялое хихиканье снизу. — Можешь ведь, когда хочешь, — довольно отмечает Чимин. — Что? — Выключать свою душноту. — Я за здоровый образ жизни, — напутственно сообщает он ему. — Все вы врачи такие, — фыркают ему в ответ. — Топите за здоровый образ, а сами ныкаетесь по курилкам. — Я буду всё отрицать, — говорит он под насмешливым взглядом Чимина. — Я всё равно умру не от этого, — вылетает из его рта слишком просто. Чимин, кажется, даже не зацикливается на сказанном, беспечно отправляя в рот горсть орешков, в то время как Юнги озадаченно смотрит на виднеющееся перед ним здание больницы. Они отошли совсем недалеко, и при желании редкие пациенты, вышедшие на вечернюю прогулку, могут заметить их, если бы кому-то вообще было до этого дело. Чимин замечает чужой взгляд, устремлённый на больничную территорию, и с тихим вздохом переворачивается на спину. — Не представляю, как ты здесь находишься каждый день, — говорит он, прикрывая ладонью глаза от закатного солнца. — Там все такие грустные. — Поводов для радости мало. Ты тоже был не слишком весел в первые дни. — Сглупил, — честно признаётся он. — Это того не стоило. Зато… Он бросает на Юнги игривый взгляд из-под полуприкрытых век и растягивает губы в мягкой улыбке. — Я повстречал тебя. Какой шанс? Центров реабилитации по стране сотни, а Чимин попал не просто в его отделение, а именно к нему. У Юнги нет статистики на этот счёт, хотя очень бы хотелось, чтобы успокоить немного ускорившее темп сердце: так бывает, это ординарная ситуация, незачем реагировать так остро. Он помнит, что у Чимина есть одна черта характера, за которую Юнги всегда его уважал: умение принять собственный провал. А может в какой-то мере ему было и немного всё равно, если события не складывались надлежащим для него образом, но сколько он его помнит — Чимин никогда слишком долго не убивался в случае неудачи. Это касалось как плохих оценок в университете, так и личных отношений. Вот и сейчас. Прошло всего полторы недели, а он уже говорит об этом всём так, будто произошедшее случилось давным-давно и, возможно, даже не с ним. Юнги так не мог. Он тащил балластом абсолютно всё, в чём он не преуспел, считая, что со временем как-нибудь поутихнет. — Сколько у тебя осталось жизней, Юнги? — внезапно спрашивает Чимин. Забавная формулировка. Будто предполагает, что с каждой потраченной попыткой все нажитые годы и опыт обнуляются, заставляя начать всё с чистого листа. В какой-то мере это действительно так. Юнги никогда не рассматривал это с такого ракурса. Иногда ему задают этот вопрос его пациенты. В начале своей практики, ещё в интернатуре, он отвечал искренне, пока не понял, что никто не хочет слышать правду. Никто не хочет знать, что Юнги не потратил ни одной попытки. А однажды главврачу и вовсе прилетела жалоба с просьбой предоставить пациенту другого врача, потому что Юнги «не может назначить адекватного лечения, потому что не знает, каково это — иметь разбитое сердце». Он не стал спорить или доказывать, что онкологам не обязательно болеть раком, чтобы лечить онкобольных, как и ему необязательно разбивать собственное сердце только для того, чтобы выполнять работу. Но с тех пор он обходит эту тему десятой дорогой, предпочитая либо уходить от ответа, либо нагло врать. Но Чимину хочет сказать правду. — Все три. Он ожидает обиды на чужом лице или даже злости за вселенскую несправедливость — Чимин по мнению Юнги заслуживает хэппи-энда куда больше, — но в ответ тот только хмурит брови и смотрит грустно-грустно. — Мне жаль, — тихо говорит он. — Жаль? — То есть… не в том плане, что мне жаль, что у тебя есть все три попытки, а в том, что ты так и не нашёл человека, с которым хотел попробовать. Я думал… — он тяжело вздыхает, бегая взглядом по фигуре врача непозволительно долгих десять секунд, заставляя и самого Юнги замереть в ожидании вердикта. — Надеялся, что раз уж у нас не получилось, ты найдёшь кого-то, кто действительно будет достоин этого признания. Юнги просто трус. Он думает об этом всё то время, пока они возвращаются обратно в больницу. Пока поднимаются на второй этаж или пока заходят в его кабинет — потому что на улице уже прохладно, а бутылка распита на половину, — он думает только о том, что он самый обыкновенный трус. Чимин говорит ему «не нашёл человека, с которым хотел попробовать», но дело ведь не в этом. У него был человек, с которым он хотел попробовать, более того, вот он сейчас перед ним, придирчиво разливает оставшееся вино по стаканчикам, чтобы было поровну. Тогда ему казалось, что всё это слишком опрометчиво. То, что Чимин называл «попробовать», будто речь идёт о новом блюде, для Юнги было сродни конца света: это целая попытка, для кого-то иногда последняя, решающая, и он очень не хотел быть в числе тех, кто по глупости или забавы ради говорит вещи, которые не соответствуют действительности. А что, если бы одним прекрасным днём Юнги спросил? Не выдержал бы неопределённости или выпил бы лишнего и завалился в общагу к Чимину, поинтересовавшись шутки ради? Нет, он не мог вот так глупо тратить свои попытки. Разбивать Чимину сердце он тоже не хотел. Но когда тот смотрит в ответ как сейчас — с затаённым ожиданием, с каким-то безмолвным предложением, которое Юнги пока не в силах ни расшифровать, ни додумать самостоятельно, — он некстати вспоминает, что у них остался всего лишь этот вечер. И, может, у некоторых попыток срок явно меньше, чем кажется изначально, когда Юнги говорит ему: — Я не говорил, что не нашёл его. Когда Чимин тянет ладонь к его щеке, он не даёт себе возможности струсить в очередной раз. Когда их губы встречаются на полпути — у Чимина они кисло-сладкие от выпитого вина, а губы Юнги горчат от выкуренной сигареты, — он думает только о том, что никто и никогда не ощущался в его объятиях правильнее, чем сам Чимин. Он оказывается на коленях Юнги слишком быстро, вплетая пальцы в отросшие чёрные пряди и не разрывая поцелуя, который, по ощущениям, длится очень долго. Медленный и тягучий, когда Чимин неспеша попеременно прихватывает его губы своими, заставляя дыхание сбиваться с нормального ритма. Он целует Юнги так, как знает, так, как он любит — влажно и глубоко, — заставляя вспомнить все те моменты, когда они целовались вот так ещё зелёными подростками, вкладывая в эти поцелуи всё то, что никто из них не осмелился озвучить. Юнги за эти годы сменил много партнёров, но было ли это только потому, что он боялся стать заложником чужой привязанности, или ещё и потому, что он искал кого-то очень конкретного? Он спускается поцелуями по его шее, не забывая оставить череду лёгких укусов, которые прокладывает до самой ключицы, помня, что Чимину нравятся дразнящие поцелуи. Забирается ладонями под футболку, с нажимом оглаживая талию и царапая ногтями рёбра, потому что Чимину от подобной ласки всегда щекотно, и его кожа мгновенно покрывается мурашками, а он сам в стремлении уйти от прикосновений проезжается задом по его паху, заставляя их обоих нетерпеливо вздохнуть. — Я не хочу трахаться в больнице, — хрипло сипит Чимин сверху, вопреки своим словам быстро находя позицию, в которой он беззастенчиво может тереться о чужой пах своим. Юнги с тихим стоном откидывает голову на спинку дивана и только и может, что поддерживать Чимина ладонями под задницу, облегчая фрикции, и облизывать сухие губы, из-под опущенных ресниц наблюдая за тем, как тот сосредоточенно смотрит вниз, туда, где его член очень прицельно трётся о член Юнги, вызывая у того единственное желание сделать уже хоть что-то с собственным возбуждением. На особо удачном движении бёдрами Чимин тоненько скулит, пытаясь повторить, продлить момент удовольствия, и Юнги понимает, что с возбуждением Чимина тоже нужно что-то делать. Он больше не собирается себе отказывать. — А где хочешь? — скорее для проформы интересуется он, ныряя рукой в чужие штаны. Те свободные и немного велики, потому что у Чимина даже спустя годы талия остаётся осиной, и ему не составляет труда стянуть их под колени вместе с бельём. Чимин пытается провернуть то же самое и с его штанами, слабо цепляя пальцами их край, но это уже труднее из-за его травм, и Юнги помогает ему, обхватывая оба члена ладонью и принимаясь за неспешную ласку. — Не знаю, — запоздало отвечает он, несдержанно толкаясь навстречу ладони. Юнги смещает руку так, чтобы основное внимание доставалось Чимину, потому что он не может так же качественно стимулировать оба члена, а желание доставить удовольствие прежде всего ему сильнее, чем собственное желание кончить, но это решают уже вместо него, когда Чимин плашмя накрывает своей ладошкой головку его члена, круговыми движениями размазывая выступившую смазку и заставляя Юнги едва ли не скулить от внезапно яркой волны удовольствия, прокатившейся по телу. — У тебя дома хочу. — Мгм, — как-то задушенно и совсем невпопад отвечает он, свободной рукой надавливая Чимину на поясницу, чтобы он придвинулся ближе, а член Юнги скользнул между его ягодиц. Так проще, и он с новой силой принимается двигать ладонью с оттяжкой по всему основанию, чудом вспоминая в этот момент, что Чимину нравится немного резковато, пока тот слегка приподнимается на коленях, потираясь задницей о твёрдый член. — Я живу там же. Помнишь адрес? — Правда хочешь, чтобы я приехал, или ты просто вежлив из-за того, что я даю тебе потереться о себя? Ответом ему служит резкий поворот руки на члене, который заставляет Чимина поверженно заскулить, обессиленно упираясь лбом в плечо Юнги. В другой ситуации язык Чимина определённо точно довёл бы того до греха — если не уже, — но локация и правда неподходящая даже для того, чем они занимаются сейчас, не говоря уже о чём-то большем. Благо время уже позднее, и вряд ли кто-то будет ошиваться у его кабинета, но ему всё равно приходится давить чужие стоны поцелуями, когда он валит Чимина на спину, и тот, абсолютно потерявшийся в ощущениях, активно подмахивает тазом в такт хаотичным, мелким движениям сверху. Юнги очень хочет толкнуться между ягодиц. Ему настолько сильно хочется ощутить Чимина вокруг собственного члена, что приходится посильнее сжать чужое бедро пальцами и сосредоточиться на том, как головка собственного члена отчаянно потирается о чужой живот, размазывая смазку по загоревшей коже. Он уверен, что это Чимин течёт так сильно, что оба члена уже изрядно перепачканы и блестят в приглушённом свете кабинета. А потом думает о том, как сильно тёк бы Чимин с членом в заднице и… И он более-менее приходит в себя, когда последняя капля спермы ложится на подрагивающий от возбуждения живот. Пальцы на автомате размазывают тёплую жидкость по всей длине члена Чимина, плотно и настойчиво подводя его к грани, пока новая порция спермы не пачкает ему руку, а Чимин сверху закусывает зубами ребро ладони, давя в себе отчаянные всхлипы. Юнги мягко целует его — прямо в ладонь, которую тот так и не отнял ото рта, пока нашаривает на тумбочке рядом пачку салфеток. — Ты правда ждёшь меня в гости? — разомлевшим голосом интересуется Чимин, тщетно пытаясь скрыть в том нотки нетерпеливости и какой-то детской восторженности. Юнги временит с ответом, потому что не собирается обсуждать такие вещи в моменте, когда пытается собрать салфеткой сперму с чужого живота, и Чимин покорно дожидается, пока его не потянут вверх, в сидячее положение, заботливо поправляя перед тем задравшийся край футболки. — Я правда жду тебя в гости, — подтверждает он, наблюдая за тем, как игриво сверкнули глаза Чимина в полумраке помещения. Тот опрокидывает в себя остатки вина и, убедившись в отражении зеркального стеллажа, что вид у него более-менее приемлемый, ласково клюёт Юнги в щёку и направляется к выходу. — Мне нужно свериться со своим очень плотным графиком, — говорит он уже у двери. Для Юнги сейчас самое время начинать говорить то, над чем он так усердно думал последние несколько дней. — Мини, — он подаётся корпусом вперёд, упираясь локтями в колени. Короткое прозвище, знакомое им обоим, вырывается без предупреждения, удивляя и самого Чимина, который кидает в ответ вопросительный взгляд. — Завтра и послезавтра у меня выходные, поэтому выписывать тебя будет другой врач. — Тебя не будет в день моей выписки? — неверяще переспрашивают в ответ. Чимин явно расстроен и даже не пытается этого скрывать. — Нет, — подтверждает Юнги, — но это не значит, что сегодня — наша последняя встреча. Я… я бы не хотел, чтобы она была последней. Более того, — он тяжело вздыхает, потому что разочарованный взгляд Чимина давит. — Если ты захочешь, мы могли бы видеться на постоянной основе. Я знаю, что это твоя последняя попытка, и тебе не нужно тратить её на меня, но я гарантирую тебе безопасность и честность, и если ты когда-нибудь поменяешь своё мнение или встретишь кого-то другого, то я пойму и не буду задавать лишних вопросов. К тому же, я врач и могу наблюдать тебя сутками, если понадобится, и тебе не придётся каждый раз таскаться в больницу и… Под конец он и сам понимает, что слова вылетают пулемётной очередью, но он не в силах остановиться, пока не расскажет о всех плюсах своей идеи, чтобы у Чимина уж точно не было желания отказаться. — Док, — мягко осаждает Чимин, снисходительно улыбаясь. — Я понял. И обещаю подумать. Юнги обессиленно валится на диван, когда дверь за Чимином закрывается.

***

Честно говоря, он ни на что и не рассчитывал. Мог бы Юнги приехать в больницу в день выписки Чимина? Разумеется, никто бы и слова ему не сказал, реши он провести свой законный выходной здесь. Но он хотел дать ему время подумать. Практически две недели бок о бок могли им обоим дать неверное представление о том, что между ними происходит. Чимин находится в уязвлённом состоянии после пятилетних отношений, и едва не лишивший себя жизни. Поэтому он и не удивляется, что спустя четыре дня порознь Чимин никак не даёт о себе знать. Червячок сомнений периодически съедает его больной мозг, подкидывая мысли вроде «А вдруг это потому, что он всё же свёл счёты с жизнью?», но Юнги упорно отгоняет их прочь. Он просто решил жить дальше. Это нормально. Статистически, это даже замечательно. Юнги устало бухает лбом о стол, прикрывая глаза. На следующей неделе у него начинается повышение квалификации, а это значит, что он обязан привести всю отчётность в надлежащий вид перед тем, как на 144 часа вернуться в ряды учащихся, но уже второй вечер над документами подсказывает, что до следующей недели ещё надо дожить. От желания притвориться мумией его отвлекает сигнал оповещения. Он нехотя дотягивается до телефона, предполагая, что это опять Сокджин на ночь глядя будет донимать его просьбой купить капсулы в кофе-машину, потому что «ты же на машине, тебе удобнее». А то, что Сокджин живёт в пяти минутах от центра в то время, как Юнги на машине пилит сюда двадцать минут, того вообще не смущает. Но вместо глупых уловок психотерапевта ему через экран таинственно мигает разноцветными огнями ночное изображение Lotte World Tower. Он приближает картинку, которая оказывается оцифрованной фотографией, потому что в левом нижнем углу стоят время и дата — восемь лет назад. А следом ему прилетает сообщение: «Я так и не показал тебе фото ночного Сеула». Юнги, не задумываясь, кликает на неизвестный номер, замирая в предвкушении услышать голос на том конце провода. — Я думал, ты так и не позвонишь, — говорит он в ту же секунду, когда гудки прерываются тихим смешком в трубку. — Занимался переездом, мне же нужно теперь где-то жить. — Мог бы жить у меня, — тут же выпаливает он, даже не смущаясь того, что сейчас звучит как жалкий неудачник, готовый предложить всё, что угодно, лишь бы ему сказали «да». — В последнее время ты щедр на предложения, — он слышит, как Чимин улыбается в трубку, и сам не сдерживает маленькой глупой усмешки. — Настолько, что совершенно перестал следить за важными для тебя вещами. Юнги непонимающе хмурится, и его собеседник, улавливая чужое колебание, спешит подсказать: — Взгляни на стеллаж. Юнги неверящим взглядом стреляет в сторону упомянутого, за секунду понимая, о чём говорит этот плут. — Где моё сердце, Чимин? — серьёзно вопрошает он. В трубке раздаётся ласковый смешок, а после непринуждённое: — У меня, док.

***

Юнги сверяется со временем на часах, отмечая, что сегодня Чимин ставит рекорд: на сборы ему хватило всего лишь каких-то семнадцать часов вместо обычных двадцати восьми. Им нужно выезжать примерно через полчаса, чтобы добраться до Пусана без спешки, и это как раз идеальный запас времени для того, чтобы начать того поторапливать. — И это захвачу, — уведомляют его, вынося на порог большую сумку, набитую проводами. Юнги готов поставить всё что угодно на то, что Чимину не понадобится ни один проводок из этого набора электроника, но он молча запихивает сумку в багажник и едва не прищемляет Чимину руки, когда тот всовывает очередной кабель в боковой карман, причитая: — Чуть не забыл его. Вот поэтому Чимин и начинает сборы едва ли не за сутки. — Мы же не на край света едем, — замечает он, наблюдая за тем, как Чимин пересчитывает количество сумок, коробок и штативов, которые он взял с собой. — Если ты что-то забудешь — купим уже там. — Ты не понимаешь, — вздыхают в ответ. — Это очень важная съёмка. Если им понравится моя работа, то мы заключим годовой контракт на серию коммерческих съёмок, но для этого я обязан быть готов буквально ко всему. Юнги тянет его за локоть к себе, ласково целуя в висок и приговаривая: — Ты уже готов ко всему. Почти. Возможно, он не готов к тому, что планирует сказать ему Юнги за полчаса до поездки, в которой они проведут долгие пять часов наедине в тесной машине. Не самая удачная идея говорить ему это сейчас, но за последние дни у Юнги создалось впечатление, что если он не расскажет ему как можно скорее, то просто взорвётся. Или проболтается случайно. Или, чего хуже, ляпнет в самый неподходящий момент и опозорит их обоих. Не то чтобы он верил в негативный исход этого разговора, но шанс всегда есть. Статистически, у него одинаковая возможность как получить по лицу, так и оказаться до смерти зацелованным. Дело в том, что без доказательств он бы никогда не решился на этот шаг. И будь Юнги хоть тысячу раз уверен в своих чувствах к Чимину, он по-прежнему не может заглянуть тому в голову и понять, насколько это взаимно. Не мог. Сейчас вроде как может. В теории, конечно, потому что на практике он собрался проверять собственные догадки прямо здесь и сейчас. Но если его расчёты верны, он нашёл способ как с помощью диагностики сердца проверять искренность чужих намерений. С тех пор, как Чимин выписался из ЦРРС, Юнги не давали покоя заключительные результаты его анализов. Они были неверными, но сколько бы он не бился над калибровкой аппаратов, не мог добиться ни того, чтобы рассчитанный срок соответствовал промежуточным результатам, ни отклонений в анализах других пациентов. Проблема была определённо в сердце Чимина, и Юнги принялся водить того на еженедельные осмотры, аргументируя это тем, что такие вот бонусы положены парням кардиологов. За пять месяцев прогноз Чимина увеличился с максимальных семи лет до восемнадцати и, скорее всего, будет продолжать расти по мере того как будут развиваться их отношения. Им вполне известны случаи, когда саморазрушение останавливалось стоило пациенту найти свою вторую половинку, но этому всегда предшествовало словесное подтверждение. У них нет конкретных данных о состоянии сердца вплоть до момента признания, потому что никто в здравом уме не будет выяснять отношения в больнице (они с Чимином не в счёт), а потом уже запускается механизм самовосстановления, и говорить о том как нахождение второй половинки рядом влияет на сердце всё то время, пока признание не сделано, не имело смысла. Вплоть до того момента, пока Юнги не обнаружил, что показатели сердца Чимина поползли вниз в первую неделю пребывания в центре. Стоит сказать, что оно по-прежнему разрушается, только очень и очень медленно. И все эти теории — они только на бумаге. Он не знает, соответствуют ли его домыслы реальности, и единственный способ проверить это — сказать Чимину в лоб. Его здоровью это не навредит, потому что это попытка Юнги, да и у него останутся целых две, если эта не сработает, но всё равно немного стрёмно. Вдруг после сказанного Чимин решит его бросить? Если их чувства не взаимны — будет очень неловко, особенно те пять часов до Пусана, да и вообще Юнги двадцать девять лет прожил в полной уверенности, что подобный момент никогда не настанет. Но он поможет спасти жизни огромному количеству людей. И это становится решающим фактором. — Да отпусти ты меня, — Чимин пытается извернуться в объятиях, но очень вяло. — Мне ещё нужно сбегать за дополнительным аккумулятором, если первых три запасных сядут… Юнги отпускает его, чтобы в ту же секунду выпалить: — Я люблю тебя. Над формулировкой он тоже думал очень долго, решив, что мелочиться не стоит. Улыбка мгновенно пропадает с чужого лица. Юнги обеспокоенно всматривается в серьёзное лицо, пытаясь понять — может у Чимина радость именно таким способом выражается, но уже в следующую секунду ему очень больно прилетает кулаком в плечо. — Да за что?! — взвизгивает он, растирая ладонью место ушиба. — За что?! — праведно негодуют в ответ, а потом Чимин ни с того, ни с сего начинает плакать. Нет, Чимин начинает рыдать навзрыд, и тут Юнги приходится всерьёз обеспокоиться. У него что-то болит? Но ведь это было признанием Юнги, его сердце сейчас должно ныть и гореть так, будто разбивается на миллион осколков. — За что… Чтобы ты, козлина, знал как это может быть больно. А потом Чимин влетает в его объятия с такой силой, что приходится попятиться назад, дабы удержать равновесие, и мокрой щекой утыкается в шею, разбито приговаривая: — Я из-за тебя восемь лет просрал. Ты мне не мог сразу сказать?! Юнги не сдерживается от нервного смешка, успокаивающе поглаживая парня по плечу и напоминая: — Это скорее для проформы, но мне вроде как нужен твой ответ. Чимин мгновенно вскидывает на него заплаканный, но не менее возмущённый взгляд. — Через восемь лет и скажу, — едко цедит он, вновь пряча лицо на плече Юнги. И это тоже ответ.