Пленённая

Неделя со дня смерти Нурай. Черный цвет траура, хоть и присутствовал во дворце, уже не был столь всепоглощающим. Жизнь, подобно неутомимой реке, снова начала наполнять величественные залы, хоть и с приглушенным гулом. Мраморные полы, прежде казавшиеся холодными и безжизненными, вновь отражали движение придворных, их шепот и суета заглушали, но не стирали полностью память о недавнем горе. Воздух, пропитанный прежде ароматом скорби, теперь наполнился едва уловимыми нотками специй, свежих цветов и привычной дворцовой роскоши. Султан Мустафа также выглядел менее подавленным. Его взгляд стал более цепким, более внимательным, его решения — более жёсткими и чёткими. По утрам его можно было увидеть в саду, размышляющим о политике, о военных делах, о своей дальнейшей судьбе. Однако спокойствие было обманчивым. Под поверхностью привычной дворцовой жизни кипели интриги, плелись заговоры, затаились амбиции. За каждым улыбкой и приветствием скрывались расчеты, за каждым шагом — стратегия. В столице, за стенами дворца, атмосфера была иная. Жизнь била ключом — базары шумели, ремесленники работали, дети играли. Но даже в этом повседневном потоке жизни чувствовалась легкая тень недавней трагедии. На рынке, среди привычной сутолоки и разноязычного гомона, люди обсуждали последние новости, слухи и сплетни. — Слышал, у Падишаха вторую жену убили. О предателе во дворце толкуют, — говорил один торговец, отмеряя специи. — Да уж, — вздыхал другой, покупая финики, — Говорят, он и до этого был человеком переменчивым, а теперь и вовсе… Да пошлёт Аллах ему терпения и откроет врата рая для госпожей. Страшно это, но…дело в другом. Важно, чтобы государство стояло твердо, войны не было. — Война… — добавил третий, коренастый мужчина с грубым лицом. — Слух идет, что персы собираются затеять что-то… Наши военные готовятся. Но вот с деньгами туго, говорят. Султан и на этот раз не скупится, но все равно… — А Хюррем Султан? — спросила немолодая женщина с прикрытым лицом, держа за руку сынишку и рассматривая ткань. — Говорят, она опять все решает во дворце. Но ведь… такой брак — это ведь не дело. Она же мачеха ему… — Ай, — отмахнулся продавец, — Хюррем Султан… это отдельная песня. Она как всегда, в своих играх. Главное, чтобы государству не навредила. А брак — Султан Мустафа на всё волю имеет. Захочет — на тебе женится. — Вот что, — начал тот торговец специями, прекратив разговор с женщиной, и вернувшись к мужчинам, — средь янычар неспокойно. — Не говори ерунды, — поспешил оборвать его торовец тканями, — Султана Мустафу с рождения любят и почитают. Он мудр, справедлив. Достойный сын своего отца, султана Сулеймана, да упокоит Аллах его душу. — А ты послушай: говорят, что в столице сейчас шехзаде Селим и Баязед пребывают. Повелитель велел прибыть. Якобы хотят лишить жизни Падишаха, — озираясь, он перешёл на шёпот, — путём свершения бунта и забрать власть себе. — Глупости, — ответил собеседник, — бунт — это когда есть страх и опасность. Какая же опасность, если Падишах сам в столицу пригласил и шехзаде во дворце проживают? — Известно какая — казнь. Закон Фатиха ещё никто не отменил. Беседуя, торговцы и не знали, что совсем недалеко стоят трое и внимают каждому их слову. Трое людей, одетые в чёрные накидки с покрытой головой, молчали, пока один из них не встрепенулся. — Ты слышал?! — Успокойся и не выдавай нас, — еле сдерживаясь, прошипел Селим, обращаясь к Баязеду. — Правда. Шехзаде, не нужно нагнетать обстановку. Это всего лишь торгаши, им хлеба не давай — дай о чём-то посплетничать, — заключил Ильяс-бей. Ильяс-бей — служащий, который был приставлен к Селиму на время его пребывания в провинции. Ильяс был молод, ему было всего около двадцати шести лет, однако был замечен ещё султаном Сулейманом и выдвинут на пост советника санджак-бея провинции, где последнее время жил Селим. — Они говорят про нашу казнь, — пытаясь сохранить спокойствие, произнёс Баязед. — Конечно, говорят, — совершенно безэмоционально отвечал Селим, словно его это и не касалось, чем ещё больше раздражал вспыльчивого Баязеда. — И тебе плевать? — спросил младший шехзаде, вскинув брови не то в разочаровании, не то в злости. — Нет, — коротко ответил Селим и свернул назад. Баязед и Ильяс-бей двинулись за ним. Отойдя с территории рынка и удостоверившись, что поблизости никого нет кроме них, Селим заговорил. — Ты говоришь о бунте, но как мы его организуем? Как мы это сделаем? Нас соберётся максимум человек восемь, из которых: двое — ты и я, третий — Ильяс-бей, я ему доверяю, — на последних словах Селим взглянул на советника, а тот совершил поклон. — Потому что главное — начать! Я не говорю, что нужно сделать всё сегодня или завтра. Нужно найти точку, за которую можно зацепиться — посеять беспокойство среди янычар, это уже половина дела, — в горячности распинался Баязед. — Поговорим во дворце, скоро нас хватятся, — заключил Селим, однако и на этом прекращать разговор он не собирался.

***

Последние дни обернулись для Хюррем мукой. Ей казалось, что встреча с сыновьями вернёт ей хотя бы какую-то каплю той энергии, которая была у неё раньше. В том прошлом, безвозвратно ушедшим вместе с Сулейманом. Черный цвет траура, который она носила вначале, уже успел смениться на цвета, напоминающие о былой роскоши, но бледность ее лица, потухший взгляд и нервные движения выдавали истинное состояние ее души. Дворец, когда-то бывший ее крепостью, теперь казался огромной, враждебной пустотой, где каждый отблеск света, каждый шорох, каждое эхо напоминало ей о потере. Сулейман, ее Сулейман, казался ей везде и нигде одновременно. Призрак любви, призрак власти, призрак всего, что она когда-то имела и потеряла безвозвратно. Ее разум, когда-то острый и проницательный, начал сдавать позиции. Сначала это были незначительные вещи: забытые имена, путаница в расписании дел. Затем последовали более серьезные сбои: неспособность сосредоточиться, спутанность сознания, внезапные приступы тревоги и паники. Ее сны стали кошмаром: бесконечные коридоры дворца, где она искала Сулеймана, но находила только пустоту, где ее преследовали тени прошлого, шептавшие ей о ее слабости, ее одиночестве, ее падении. Днем она старалась поддерживать видимость нормальной жизни. Она принимала посетителей, занималась делами, отдавала приказы, но ее решения становились все более спонтанными, ее приказы — резкими и нелогичными. Ее взгляд, когда-то проницательный и полный расчета, теперь часто блуждал, теряясь в пространстве, словно пытаясь ухватить за что-то невидимое, неуловимое. Слуги, шепотом обсуждавшие ее состояние, наблюдали за ней с опаской и сочувствием, стараясь не допускать ее в те места, где она могла причинить себе вред или нанести ущерб. Они замечали, как она часто останавливается, застывая в немом созерцании, будто что-то ищет или кого-то ждет. Вечерами, когда дворец затихал, ее состояние ухудшалось. Она бродила по пустым залам, словно заблудившаяся душа, ее шаги эхом разносились по огромным, мраморным коридорам. Иногда она замирала у окон, глядя на ночное небо, ища в звездах утешение, которого не могла найти на земле. Иногда она проводила часы перед огромным зеркалом, рассматривая свое отражение, словно пытаясь разгадать загадку чужого, измученного лица. Видения Сулеймана преследовали ее безжалостно. Сначала это были едва уловимые шепоты, которые она пыталась списать на усталость и перенапряжение. Затем появились фигуры, призрачные очертания, которые мелькали в самых неожиданных местах. Она видела его в дыме благовоний, в отражении воды в фонтанах, в движении теней, отбрасываемых свечами. Он шептал ей слова любви, слова обещаний, слова, которые таяли, как утренний туман, оставляя после себя лишь тоску и пустоту. Однако часто видения были такими как после брачной ночи с Мустафой: Сулейман обвинял в предательстве, а тогда, когда она молила забрать её к себе и говорила «у меня нет выхода» — он хладнокровно отвечал «выход у тебя есть» и показывал на балконы, на воды Босфора и лезвия. Это было страшно. Единственное, что ей оставалось, переводить взгляд от Сулеймана на показанное, а потом обратно и лицезреть пустоту там, где совсем недавно был Сулейман. Её всё ещё медленно убивало безумие, резко накатывающая тоска, нерастраченный сексуальный потенциал. Всё это сводилось к новым болезням, к необузданным желаниям и самое главное — к полному отсутствию осознанности, такой роскоши ранее Хасеки позволить себе не могла. Сейчас она — не та. Её прошлая версия умерла вместе с Сулейманом. Прошлой Хюррем с её амбициями, целями и неограниченным количеством энергии, направленной и на власть и на любовь больше нет. Сейчас она — другая. Она может позволить себе то, что не могла «старая» Хюррем. Хотелось бы сказать без зазрения совести, но так ли? Себя обманывать всегда тяжелее всегда. Она страдала по себе, а совсем рядом Он страдал по Ней.

***

Пар, окутывающий Мустафу в хаммаме, был густым, словно туман, застилающий его мысли. Тело расслаблялось под воздействием горячей воды, но разум оставался напряженным, захваченный вихрем чувств, в центре которых была Хюррем. Ее образ, измученный, бледный, но все еще прекрасный, стоял перед ним ярче, чем солнце. Он видел ее не только глазами, но и сердцем, чувствуя каждую грань ее боли, каждый отблеск недавнего горя. Мысль о ее медленном погружении в безумие терзала его сильнее, чем любые политические интриги. Он знал, что ее горе — это не просто скорбь по Сулейману, это пропасть, способная поглотить ее без остатка, лишив и его самого опоры. Он не мог представить свою жизнь без нее. Ее присутствие, даже в таком состоянии, заполняло его мир, придавая ему смысл и цель. В тишине хаммама он позволял себе отпустить бразды правления, погрузиться в глубину своих чувств. Это было не просто влечение, хотя и оно присутствовало достаточно. Это было глубокое чувство ответственности, сострадания, восхищения и непреодолимого желания защитить ее. Он помнил ее, пылающую страстью и умом, госпожу, управлявшую сердцами и судьбами. А теперь, глядя на ее изможденное лицо, он видел уязвимость, хрупкость, которая кричала о его помощи. Именно эту хрупкость он хотел защитить, окутать заботой и нежностью. Он представлял ее кожу, гладкую и прохладную от воды, ее влажные волосы, ее глаза, затуманенные, но полные скрытой мольбы. Он хотел окутать ее теплом своего тела, раствориться в ее присутствии, стать для нее крепостью, защитой. Но вместе с этим желанием, как неизбывная боль, приходило понимание: она никогда по-настоящему не сможет полюбить его. Ее сердце навсегда будет принадлежать Сулейману, ее покойному мужу и отцу её детей — его отцу.И это знание, эта неизбежность, добавляли остроты и горечи в его желание. Он хотел ее — всем своим существом, всей своей душой — но знал, что сможет предложить ей лишь тень той любви, которая была у нее раньше. Именно это понимание, эта невыносимая обреченность, делали его желание еще более интенсивным. Он хотел сделать всё лучше, хотел дать ей то, чего она лишена, хотел стать для нее опорой в этом мире, хотел согреть ее своей любовью и заботой, даже если эта любовь будет лишь отражением, отголоском той великой любви, которую она уже не сможет испытать. В этот момент тишину хаммама нарушили тихие шаги. Мустафа резко поднял голову, его взгляд пронзил пар. И увидел ее. Хюррем стояла у входа, ее фигура была окутана туманом, рыжие волосы распущены, из одежды лишь белая сорочка, слишком сильно очерчивающая каждый изгиб. Ее лицо было бледным, глаза — затуманенными, но в них все еще теплился огонек. Она шла к нему медленно, словно крадущаяся львица, ее взгляд был устремлен на него. Увидев её, Мустафа испытал двойственное чувство: беспокойство и неожиданную, сильную волну возбуждения. Он видел, что она на грани, что она идёт к нему не только в силу своей воли, но и влекомая чем-то иным, темным и сильным. Что-то страшное, тёмное, толкнуло их в объятия друг друга и произошло неизбежное, всего лишь потому что страсть всегда оказывается сильнее и вляительнее. В теплом объятии их тел, среди ароматов масел и паров, их страсть вспыхнула. Сначала это было нежное прикосновение, потом — поцелуи, все более страстные, все более глубокие. Он целовал её шею, ее плечи, ее грудь, которая вздымалась каждый раз так, что он почти сходил с ума от возбуждения, которое рвалось наружу. Она отвечала на его поцелуи, ее руки обвивали его спину, её стоны были тихими, еле слышными. Его руки ласкали ее тело, исследуя каждый изгиб. Он чувствовал её кожу, её тепло, её дыхание. Его тело наполнялось жаром, его желание усиливалось, переходя от нежного к неудержимому. Мустафа с наслаждением испытывал ее тело, ощущая каждый изгиб и каждую кривую. Он двигался медленно, осторожно, стараясь доставить ей удовольствие, стараясь избавить ее от мучительной боли. Он целовал ее, шептал ей слова нежности, пытаясь принести ей какое-то облегчение. Их соитие было одновременно нежным и страстным. Это был акт любви, пропитанный нежностью и глубоким сочувствием, актом исцеления, попыткой избавить ее от боли, хоть ненадолго. Но в этом акте физического единения, одновременно с наслаждением, была и некая горечь, чувство неполноты, которое тяготило Мустафу. Умыв лицо и постаравшись отдышаться от резкого удовлетворения, он оглянулся — в хаммаме он был один. Это новым шрамом отпечаталось на сердце Падишаха, потому что никто ему никогда объяснит — была ли это действительность и Хюррем снова сбежала, как после брачной ночи, или сладкая, желаемая выдумка собственного разума, на которую он поддался в очередной раз.