Пленённая

Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь тончайшие шелка штор, окрашивали стены роскошных покоев султана в нежно-розовые и золотистые тона. Тишина, царившая в это раннее утро, была обманчива — она лишь скрывала под собой напряжение ожидания, которое витало в воздухе, проникая в каждый уголок огромного дворца Топкапы. В воздухе витал тонкий аромат благовоний — розы, жасмина и сандала, специально подобранных для пробуждения и создания атмосферы спокойствия. Однако, даже этот изысканный запах не мог полностью заглушить едва уловимый металлический привкус, напоминающий о недавних трагических событиях. В гареме, в залах, где спали сотни наложниц, уже проснулись первые служанки. Они тихонько передвигались, словно тени, застилая постели, готовя утренний туалет для своих господ. Шепот их голосов, смешивающийся с мягким шорохом шелков и звоном украшений, создавал едва слышимый, но почти ощутимый фон. Каждая женщина в гареме знала — утро может принести как новые надежды, так и новые беды. Звуки жизни проникали в тишину со двора — крики петухов, отдаленное пение муэдзина, призывающего к молитве. Однако, эта обыденная городская жизнь оставалась за высокими стенами Топкапы, словно отделенная от внутреннего мира дворца непроницаемой завесой. Здесь, за этими стенами, жизнь текла по своим особым правилам, правилам интриг, власти и тайны. На кухне, в огромных котлах, уже кипела вода для утреннего чая. Повара, сосредоточенные на своей работе, готовили изысканные блюда для завтрака Султана. Каждый шаг, каждое движение было отмерено веками сложившейся традиции — никакой суеты, никакого беспорядка. Только плавная, размеренная работа, способная угодить даже самому требовательному правителю. В саду, ещё окутанном прохладой утра, фонтаны тихо журчали, их струи переливались в лучах восходящего солнца. Цветы, нежные и прекрасные, словно олицетворяли хрупкую красоту, существование которой зависело от капризов судьбы. Один из солнечных лучей, пробившихся сквозь щель в занавесях, ласково коснулся лица Яримай. Она потянулась и почувствовала невероятную легкость во всем теле. Улыбка сама собой расплылась на её губах. Память о прошедшей ночи, о близости с шехзаде Мехмедом, окутала её теплым, нежным облаком. Никакого стыда, никакого страха — только безграничное счастье и удовлетворение. Она лежала на шелковых простынях, запах которых смешивался с тонким ароматом благовоний дворца, еще витавшим в воздухе. Рядом, на подушке, виднелись остатки его волос — темные, словно крыло ворона, и такие же мягкие на ощупь. Яримай провела пальцем по пустому месту, где совсем недавно лежала его голова, чувствуя при этом тепло, оставшееся от его прикосновений. Покои Мехмеда были наполнены спокойствием и уютом, совсем не таким, как в суетливом гареме. Здесь царила атмосфера тепла и доверия, которую Яримай чувствовала кожей. Каждая деталь — от вышитых подушек до мягкого ковра под ногами — говорила о его вкусе и характере. И сейчас, в свете утреннего солнца, все это казалось еще прекраснее. Она осторожно встала, стараясь не потревожить порядок, царивший в комнате. Её движения были легкими, плавными, словно она боялась разрушить то хрупкое ощущение счастья, которое окутывало её. Она подошла к окну, любуясь открывающимся видом на Стамбул, просыпающийся под лучами солнца. Город казался таким далеким и незначительным по сравнению с тем бурлящим морем чувств, которые переполняли её. Яримай чувствовала себя обновленной, возрожденной. Прошедшая ночь стала для неё не просто физической близостью, а чем-то гораздо большим — подтверждением её чувств, доказательством взаимности. Это была ночь, которая изменила её жизнь, наполнив её смыслом и надеждой. И сейчас, глядя на восходящее солнце, она знала, что её сердце принадлежит Мехмеду, и что это чувство будет жить вечно, несмотря ни на какие преграды и опасности. Она была счастлива. И это счастье, наполнявшее её до краев, было светлее и ярче самого яркого утра. У каждой медали есть вторая сторона. Улыбку Яримай волной смыла с её лица лица неудобная, неуместная мысль-воспоминание. Она поддалась этому злому зову, она пошла, пошла и сделала — сделала неправильное, непозволительное, поторопилась. И её унесло в бурю воспоминаний.

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотистые тона. Яримай, которая в те времена звалась Златой, сидела на низкой каменной стене, окружавшей непышный сад её родительского дома, задумчиво перебирая в пальцах бусины старого ожерелья. Ветер, теплый и ласковый, шептал ей на ухо тайны, которые она не могла разгадать. Впереди её ждала долгая дорога в Стамбул, в неизвестность, в роскошь и страх султанского гарема — но это было потом, потом, тогда она ещё не знала. Вспомнились слова старой ведуньи, женщины с глазами, полными мудрости и тайны, которая жила на окраине деревни в ветхом домике, окруженном густыми зарослями. — Бабушка, скажите, правда ли всё, что вы сказали? Встреча с заморским принцем… Великая любовь… — в надежде молвила Злата, впиваясь в старуху яркими голубыми глазами. Старая женщина, её руки были испещрены глубокими морщинами, а лицо покрывала сеть тонких линий, словно карта звёздного неба, кивнула. — Злата, судьба твоя — как бурная река. Она несет тебя к великой любви, но путь к ней — опасен и извилист. Твой принц — заморский, сильный, но и сердце его — заперто на семь замков, — отвечала ей старая Божена. Яримай сжала ожерелье в руке, её ногти впились в гладкую поверхность бусин. — А темные силы… Вы сказали, что мне понадобится их помощь… Ведунья вздохнула, её взгляд стал ещё более глубоким и серьезным. — Да, дитя мое. Любовь, которую тебе предначертано испытать, — не простая. Она подобна драгоценному камню, заключенному в глубинах земли. Чтобы добраться до него, нужны особые инструменты, особая магия. Но помни, Злата, магия подобна двуликому Янусу. Она может дать тебе великое счастье, но и разрушить твою жизнь. Все зависит от того, как ты ею воспользуешься. — А как мне не ошибиться? Как понять, когда мне понадобится их помощь, а когда лучше обойтись без нее? — Это подскажет тебе твое сердце, дитя мое. Разум — лучший проводник в этом темном пути. Не торопись, Злата, — продолжала Божена, — внимательно смотри, слушай, чувствуй. Не принимай поспешных решений, не доверяй слепо никому. Твой путь — это долгая игра, и тебе потребуется мудрость, терпение, и сила, чтобы достичь своей цели. Она протянула Злате небольшую, гладкую черную бусину. — Эта бусина — талисман. Она поможет тебе почувствовать, когда близится опасность. Но помни, она не защитит тебя от всех бед. Только твои собственные решения, твоя собственная мудрость помогут тебе пройти этот путь. И ещё… когда ты встретишь его, ты сразу поймешь. Злата-Яримай взяла бусину, её пальцы невольно ощутили её холодную гладкость. — А как я узнаю его среди всех остальных? Как я пойму, что это мой… принц? — Это ты почувствуешь. Это будет — нечто больше чем просто притяжение. Это будет — знакомство душ. Это будет — как если бы ты знала его всю свою жизнь. Не торопись, доверься своему разуму. Прошли месяцы. В памяти Яримай сохранились эти слова, словно маяк в тумане. И вот, в саду Топкапы, она увидела его. Не просто красивого мужчину, а именно Его. В тот момент, когда их взгляды встретились, она почувствовала странное тепло, разлитое по всему телу. Бусина, подаренная ведуньей, слегка нагрелась в её руке. Сердце Яримай подсказало ей: это он, её заморский принц, её судьба. И началась игра, в которой ей предстояло использовать и свою интуицию, и даже магию…

***

Яримай, наслаждаясь близостью с Мехмедом, чувствовала себя на вершине мира. Пророчество ведуньи сбылось — она нашла свою любовь, своего «заморского принца». Однако, где-то глубоко внутри, в тихой, затененной части её сознания, теплился огонек тревоги. Она не могла четко сформулировать свои сомнения, но ощущение было навязчивым, как едва уловимый, но неприятный запах. С одной стороны, все было идеально. Мехмед был прекрасен, внимателен, страстен. Эти чувства, близость, были всепоглащающими.Она верила в их любовь, верила в то, что это именно та «великая любовь», о которой говорила ведунья. Яримай помнила слова ведуньи о «темных силах» и о важности не торопиться. Она чувствовала, что использовала «подсказку» ведуньи, чтобы приблизить свою встречу с Мехмедом, но что именно она сделала, она не осознавала до конца. В памяти всплывали обрывки ритуала, произнесенные слова, которые казались ей сейчас чем-то ужасно смутным и пугающим. Она знала, что совершила ошибку, что-то пошло не так. И снова её унесло в воспоминания.

***

Ночь в Топкапы окутала Яримай своим черным крылом. Втайне от всех, в укромном уголке, освещенном лишь мерцанием единственной свечи, она готовилась к ритуалу. Воздух был пропитан тяжелым ароматом мирры и ладана, смешанным с дурманящим запахом неизвестных трав, собранных ею в саду. Перед ней на вышитом черным шелком полотне лежали тринадцать черных свечей, символизирующих тринадцать лун в году, а рядом — чёрная бусина, доставшийся ей от ведуньи. Этот амулет, напоминая ей о ведуньиных предостережениях, вызывал тревогу и сомнения, но желание быть с Мехмедом затмевало все. Она читала древние заклинания, шепот ее голоса терялся в темноте, слова, выученные наизусть, сливались с гулом ночного Стамбула. Ее пальцы легонько касались амулета, передавая в него свою мольбу, свою отчаянную надежду. В воздухе появилось ощущение чего-то невидимого, холодного, проникающего в самое сердце. Это был отклик — отклик темных сил, которые она решилась призвать. И вот, когда последние слова заклинания сорвались с её губ, произошло нечто ужасающее. В комнате появилось ощущение, что воздух сгустился, стало трудно дышать. Свечи затрещали, затем потухли, окунув комнату в кромешную тьму. И тогда, из глубин этой тьмы, прозвучал голос — холодный, глубокий, неживой, полный зловещей власти: — Три жертвы. Три судьбы. Три сердца. Цена любви — жестока, безмерна. Злая красавица, ангельский свет, Подневольная — вот жертвенный след. Их боль — твой путь. Их смерть — твой успех. Мехмед твой — цель. Остальное — безбрежный мрак. Тишина — и вдруг! — — Но знай, девица, цена высока, И путь твой тернист, и дорога далёка. Не просто смерть, а жертва души, Что в таинстве чёрном, судьба отдала Первая — злоба, что сердце сжимает, Её ненависть — та даст силу тебе. В сердце красавицы посели охлаждение, Клинком остуди её страсть, рассеяв сомнение. Вторая — чиста, жертва невинна Её свет для твоей любви — топливо, Пусть нежность её в твоей любви растворится, И мир Мехмеда к тебе обратится. Третья — отчаянье, буря в душе, Её слёзы — как свет для твоего пути. В её страдании найдёшь ты ответ, Овладей его сердцем, пока смерть не быстрей! Голос стих, оставляя Яримай в мертвой тишине. Она сидела, парализованная ужасом. Слова, что прозвучали, были чудовищны, и хотя она и жаждала любви Мехмеда, эта цена казалась ей слишком высокой. Но темные силы уже дали свой ответ, и Яримай понимала — она сама выбрала этот путь, и теперь ей придется нести его последствия. Свет свечи снова вспыхнул, освещая её лицо, искаженное ужасом и отчаянием. Она совершила страшную ошибку, и теперь не знала, как от нее избавиться.

***

Спокойствие, которое Яримай так тщательно пыталась сохранить, раскололось на тысячи осколков. Ночь, принёсшая ей утешение в объятиях Мехмеда, теперь была пропитана холодом и ужасом. Она стояла неподвижно, глаза устремлены в окно — в самое сердце просыпающегося Стамбула. В голове кружились воспоминания, приносящие с собой отвращение. Вначале всплыло лицо Энвершах — горделивой, красивой женщины, чья злоба и зависть были очевидны. Яримай вспомнила её презрительный взгляд, её язвительные замечания. Сначала она чувствовала удовлетворение, что избавилась от первой женщины, очевидно, те силы, что ответили ей, имели ввиду именно Энвершах, но сейчас… сейчас это казалось чудовищным. Картина её смерти проносилась перед глазами Яримай вновь и вновь. Ужас от содеянного смешивался со странной жалостью к самой себе. Абхазская наложница не успела попытаться оказать сопротивление, лишь произнесла: «Что тебе нужно? Подожди…ты же…» — и Яримай полоснула по её горлу кинжалом. Взгляд её напуганных глаз будет преследовать Яримай до конца жизни. Затем перед глазами возник образ Нурай — ангельски прекрасной девушки, чья невинность и доброта были словно светом в темнице гарема. Яримай вспомнила её улыбку, её мягкий голос, её бескорыстную помощь другим наложницам. И снова ужас. Убийство Нурай стало для Яримай пыткой. Тот сонный, сдавленный в голосе крик раздался в тишине её мыслей. Эта девушка, словно ангел, ничего ей не сделала. И её чистота, её доброта, превратились в жертву. Хорошо хоть, что она не видела её глаз. Осталась последняя — третья — подневольница. Выбор уже пал, но на душе гадко. Бежать, что-то пытаться делать уже поздно. Идти дальше.