Пленённая

Стамбул, увенчанный минаретами, купался в золотистом свете заходящего солнца. Воздух, напоенный ароматами роз и жасмина, дрожал от предвкушения. В садах Топкапы, среди фонтанов и кипарисов, готовились к свадьбе Михримах Султан, сестры повелителя мира, и Али-паши, бейлербея Египта. Но под покровом праздничной суеты клубилась тревога, словно тень от парящего ястреба. Хюррем Султан, одетая в платье цвета ночного неба, расшитое бриллиантами, казалась воплощением царственной красоты. Но в ее глазахтплескалась печаль. Эта свадьба — не торжество любви, а холодный расчет. Династические браки редко приносили женщинам счастье, и Хюррем, помнящая свою собственную борьбу за любовь Сулеймана, с тяжелым сердцем отдавала дочь в чужие руки. Она гладила нежную щеку Михримах, шепча слова напутствия, но голос ее дрожал, а в горле стоял ком. Хюррем металась по своим покоям, словно пойманная в клетку птица. Роскошь, окружавшая ее, казалась удушливой, золото и шелка — насмешкой. В ушах звенел свадебный шум, музыка и смех доносились призрачными отголосками, но не могли заглушить крик ее сердца. Михримах, ее нежная, луноликая Михримах, выходила замуж не по любви. И хотя Хюррем понимала, что этот брак — необходимый политический ход, а, возможно, даже спасение дочери — шанс убежать из этого проклятого дворца, сердце ее разрывалось от боли. Она вспоминала, как Михримах еще совсем девочкой прижималась к ней, доверчиво шепча свои девичьи мечты о любви, о сказочном принце. Теперь же в глазах дочери была лишь покорная печаль, и это ранило Хюррем острее любого кинжала. Вина, не имеющая под собой реальной почвы, разъедала ее душу. Она, Хюррем Султан, которая всегда защищала своих детей, как львица, не смогла уберечь свою дочь от этой участи. Ей хотелось упасть перед Михримах на колени, обнять ее и просить прощения за то, в чем она не была виновата. Слова застревали в горле, душа ее была полна горечи. Как объяснить дочери, что иногда даже самая сильная мать бессильна перед жестокими законами мира и дворцовых интриг? Мысли о Мустафе вызывали в ней волну яростного негодования. Это он, Падишах, стоял за этим браком. Хюррем сжала кулаки, ее ногти впились в ладони. Она не простит ему этой боли, этой несправедливости. Однако, израненное сердце подсказывало Хасеки, что, возможно, это к лучшему. Что-то было в этой страшной череде событий, что тихо шептало — так надо. И почему-то Мустафу стало сложно ненавидеть. «Хотя, я не думаю, что дело в нём. Другие эмоции я тоже не испытываю так, как раньше. Что уж?» Хюррем подошла к окну, ее взгляд был устремлен на празднично освещенный Стамбул. Город ликовал, не зная о той драме, которая развернулась в стенах дворца. Хюррем знала, что это — начало конца. Всевышний! Как же хочется закричать на весь мир — жителям Дворца Топкапы и всего Стамбула грозит опасность! Что-то чёрное, страшное, пускает свои корни в этом дворце. Какое-то страшное, древнее зло совершает своё роковое пророчество. Михримах, прекрасная словно восходящая луна, была похожа на ангела. Роскошный наряд, тяжелые украшения, искусная прическа — все это лишь подчеркивало ее хрупкость и беззащитность. В ее глазах, очевидно, не было радости невесты, лишь покорность судьбе и глубокая, щемящая грусть. Она знала, что ее сердце навсегда останется в Стамбуле, а ее душа будет тосковать по невозможному счастью. Селим и Баязед, юные шехзаде, с яростным негодованием наблюдали за приготовлениями. Выдать их сестру, их кровь, за нелюбимого — это было не просто несправедливо, это было унизительно. Они видели слезы Михримах, ее потухший взгляд, и их сердца сжимались от боли и бессильной ярости. Они клялись отомстить Мустафе за это оскорбление, за слезы сестры. — Он заплатит за это, — прошептал Баязед, обращаясь не то к Селиму, не то к самому себе, когда они вышли из покоев Михримах, оставив в них только женщин. — Ты только обещаешь, — как обычно Селим нашёл повод поиронизировать, и, увидев, что Баязед вот-вот набросится на него с кулаками, поспешил остудить его пыл. — Подожди, заткнись, — произнёс он, — у меня важные новости, но не здесь. Завтра.

***

Ибрагим-паша, великий визирь встретился с Али-пашой в тихом уголке сада. Он видел, какое напряжение царит во дворце, и тоже понимал, что эта свадьба может стать источником больших бед. — Али-паша — произнёс он, его голос был ровным, а взгляд серьезным, но как будто бы со скрытой насмешкой, — ты получаешь в жёны не иначе, как драгоценный бриллиант. Будь осторожен, не поранься. Али-паша понимал, что эти слова — не просто совет, а предупреждение. Он видел недовольство шехзаде, чувствовал холод во взгляде Хюррем. Он знал, что его брак — это политическая игра, и от него требуется не только любовь к жене, но и мудрость, и осторожность. Али-паша медленно растянул губы в усмешке, отчего его карие глаза сузились, и он сам стал похож на довольного чеширского кота, что лишь добавило ему внешней привлекательности. Дотронувшись до своей тёмно-каштанового цвета бороды и очертив её несколькими движениями, он заговорил. — Разумеется, паша. Я понимаю свой риск. — Как только ты приехал в Стамбул, ты сказал, что ты трижды женат и теперь с каждой женщиной нужно развестить и найти достойного человека. Ну как, нашёл? — не уставал говорить Ибрагим. — Всё было исполнено, Ибрагим-паша, по закону, — растянул губы в усмешке Али-паша. — Слава Аллаху. Однако, ты как будто бы расстроен. Понимаю, женщины Египта хороши, кем и какими бы они ни были. Когда я десять лет назад был у тебя в гостях, мне запомнилась одна… и её танец с мечом. Пожалуй, это самое лучшее, что я увидел за все годы своего брака. Али-паша поморщился, в душе стало неприятно. Он тоже помнил ту ночь, помнил ту женщину-наложницу, которая была выбрана для развлечения Великого визиря Ибрагима-паши. А ещё он помнил, что в Стамбуле в ту ночь янычары затеяли бунт, постарадал дворец Ибрагима-паши, а главное — его жена Хатидже Султан потеряла их ребёнка и сама чуть было раньше времени не отравилась к Аллаху. И ещё эти скользкие фразы типа «если бы женщины с такими фигурами населяли Стамбул, то мужская часть населения была бы счастливее и жила бы дольше», а сейчас ещё и то, что та наложница, которую он видел один раз, «самое лучшее, что я увидел за все годы своего брака». Али-паша сам далеко не безгрешен на этот счёт и целомудренностью никогда не отличался, однако почему-то сейчас стало противно. — Да, я помню. Для Вас, паша, всё самое лучшее, — ответил от с полуулыбкой, сумев польстить Великому везирю. Но даже эти слова не могли рассеять мрачную атмосферу, висевшую над дворцом. Свадебное торжество началось, но вместо радости и веселья в воздухе витали тревога и предчувствие грядущей бури.

***

Площадь перед дворцом Топкапы превратилась в море ярких красок и огней. Запах жареного мяса, сладостей и пряностей витал в воздухе, смешиваясь с ароматами роз и жасмина. Музыка лилась из десятков инструментов. Народ, собравшийся на площади, гудел, как растревоженный улей, с нетерпением ожидая начала свадебного шествия. Внутри дворца царила совсем иная атмосфера. Напряжение, словно натянутая струна, вибрировало в воздухе. Слуги бесшумно скользили по мраморным коридорам, стараясь не привлекать к себе внимания. Стража, облаченная в парадные одежды, стояла у каждой двери, их лица были привычно непроницаемы. Мустафа, стоя на балконе султанских покоев, наблюдал за волнами Босфора. Его лицо, обычно открытое и приветливое, сегодня было мрачным и сосредоточенным. Он понимал, что этот брак — необходимая мера, способ укрепить его позиции и обеспечить стабильность империи. Он помнил печальный опыт, когда один из предыдущих бейлербеев Египта стал предателем, сотрудничал с врагами, наивно поверив в свою исключительность. Именно в Али-паше не было причин сомневаться, но разум подсказал поступить так. Наверное, так действительно нужно. Однако вид печальной Михримах, ее потухший взгляд, резал ему сердце. Он любил свою сестру, и ему было больно видеть ее несчастной. Однако, Мустафа был прежде всего правителем, и интересы государства для него были превыше всего. Он убеждал себя, что со временем Михримах привыкнет к Али-паше, научится уважать его, а может быть, даже полюбит. Он верил, что этот брак принесет ей не только положение и богатство, но и защиту, безопасность. И в этой мысли он искал оправдание своему решению. «Но если она обратится ко мне с просьбой расторгнуть брак, я обязательно встану на её сторону» Наконец, началось свадебное шествие. Михримах, в ослепительно красивом платье, расшитом золотом и драгоценными камнями, медленно поднималась по ступеням, поддерживаемая с обеих сторон служанками. Ее лицо было бледным, а в глазах стояли слезы. Мустафа, стоявший рядом с Хюррем Султан и наблюдая за этой сценой, испытывал сложные и противоречивые чувства. Гордость за сестру, радость от того, что он, быть может, смог укрепить свою власть, переплетались с горечью и сожалением. Он знал, что этот день запомнится ему навсегда, как день великого торжества и в то же время день горькой потери. Он потерял не сестру, конечно, но её детскую беззаботность, её доверие, её любовь. И эта потеря была для него тяжелее всего. Мустафа подошел к Михримах и, нежно взяв ее за руку, надел ей на запястье изящный золотой браслет, инкрустированный крупными рубинами. Камни, словно капли крови, горели на ее бледной коже. — Михримах — сказал он мягко, его голос был полон искренного тепла, — этот браслет — символ моей любви и защиты. Пусть он оберегает тебя от всех бед и напоминает о том, что я всегда буду рядом и приму любое твоё решение. Его слова, призванные утешить, лишь усилили боль Михримах. Она посмотрела на браслет, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец, хлынули из ее глаз. — Мустафа, — прошептала она, — зачем ты это делаешь со мной? С моей мамой? Зачем ты делаешь это всё? — Михримах… но ведь когда я спрашивал твоего согласия, ты… — Зачем ты это делаешь? — Михримах, поверь, я понимаю твои чувства, но я делаю это для твоего же блага. Этот брак укрепит нашу семью, защитит тебя и обеспечит тебе безбедное будущее. — Но какая цена этому благополучию? — спросила Михримах, почти задыхаясь от негодования. Моё счастье? Моя жизнь? На последнем произнесённом Михримах слове «жизнь» всё вокруг как будто бы потемнело, словно погасли все свечи. Мустафа больше не видел никого — ни множества служанок, ни султанш, только лицо Михримах перед собой — совсем белое, как будто бы даже с еле заметным голубоватым оттенком, со стекающими струйками крови из пухлых губ. Лицо искажённое гримасой боли, голубые глаза выцвели и полуприкрыты. Мустафа обнял ее, пытаясь успокоить, но Михримах была в отчаянии. Браслет, подаренный Мустафой, казался ей не символом любви и защиты, а кандалами, сковывающими ее душу. Она понимала, что ее судьба предрешена, и ей оставалось лишь смириться…или…воспротивиться? Сердце пронзила новая, ранее чуждая мысль, о том, что ОДИН выход всё-таки есть. Самый страшный выход, за который она будет гореть с адском пламени, потому что ЭТО — в их религии самый страшный грех.

***

Яримай стояла в самой тени, куда свет от свечи почти не попадал. Шум музыки и смех гостей доносились до нее словно сквозь толщу воды, не в силах проникнуть в ее задумчивость. Мустафа договорил и вернулся в покои султана, где празднуют мужчины. Михримах здесь. Третья — отчаянье, буря в душе, Её слёзы — как свет для твоего пути. В её страдании найдёшь ты ответ, Овладей его сердцем, пока смерть не быстрей! Сегодня, глядя на бледное, полное отчаяния лицо Михримах, Яримай вдруг поняла истинный смысл этих строк пророчества, которое она уже выучила наизусть. «Она же в отчаянии…» Михримах должна стать третьей. Сердце ее сжалось от боли. Михримах, нежная и добрая душа, была обречена на страдания. Ее свадьба — не союз любящих сердец, а жертва. И именно в этом отчаянии, в этой буре, бушующей в душе юной султанши, Яримай увидела ключ к своей судьбе. Слова пророчества, словно вспышки молнии, осветили ее сознание. Нельзя медлить. «Чтобы быть счастливой с Мехмедом, этой ночью я должна убить его родную сестру» — подумала она, откинув выбившуюся прядь рыжих волос. Развернувшись, Яримай выскочила из покоев Валиде и побежала к покоям Падишаха. По коридору медленно шёл кто-то высокий. Не успев остановиться Яримай врезалась в мужчину, который, слава Богу, оказался шехзаде Мехмедом. — Ты здесь? — нежно произнёс Мехмед, протягивая служанке синий платок, обнаживший её рыжие волосы, — нас постоянно так сводит судьба… Я плохо себя чувствую и решил уйти с празднества. Хотя, как сказала мне Михримах, это не празднество, а похороны. Мне обидно за Михримах, но ведь как только я выздоровел, Михримах сама рассказала мне, что Мустафа спрашивал её согласия выйти за Али-пашу. — Госпожа согласилась? — Да, я думаю…но сказала как будто бы всё было уже решено без её участия. А ещё, что за время моей болезни я многое пропустил. Но я думаю, что при решительном несогласии Мустафа в итоге поддержал бы её… Мехмед заметил, что «заговорился» и увёл Яримай оттуда, куда она стремительно бежала. — Что тебе нужно было в той стороне? — Я искала вас. «Мой Мехмед, если бы ты знал, что сегодня всё кончится…или наоборот, начнётся. Но для нас. А кончится для Михримах. Я не желаю ей зла, совсем нет, ни ей, ни Энвершах, ни Нурай. Только добра и любви нам. Пророчество исполнится этой ночью. Ты выздоровеешь окончательно и мы будем счастливы. Я ничего не знаю о том, как это будет, но знаю, что в моих силах всё сделать для нашего блага. Я сделаю сегодня последний шаг…только провожу тебя до покоев, заберу свой кинжал, спрятанный в несколько тряпок за ящиком, поеду вместе с Михримах Султан во дворец, в котором она должна предаваться отчаянию со своим мужем и сделаю это. Судьба свела нас. Звёзды и небесы предсказали эту любовь и я готова бороться…прости меня…».

***

Али-паша неторопливым шагом шёл по коридорам своего дворца — подарок Падишаха — словно оттягивая момент. Для него не было проблемой провести ночь с женщиной, для было проблемой осознавать, что сейчас, скорее всего, ожидая его в их супружеской спальне в белоснежном пеньюаре, она жмётся от страха, может быть, плачет, а, возможно, уже бьётся в истерике. Он остановился перед дверью в покои. Возможно, когда он зайдёт, она начнёт плакать, возможно, кричать, что велит казнить его, если он к ней притронется. Просторные покои, украшенные для этого особого случая, казались ей холодными и чужими. Тяжелый парчовый занавес отгораживал ложе от остального мира, создавая иллюзию уединения, но не мог скрыть от Михримах горечи, что переполняла её сердце. Она стояла у окна, глядя на мерцающие огни Стамбула, и чувствовала себя бесконечно одинокой. Лёгкая кружевная сорочка казалась ей тяжелой, сковывающей движения одеждой, символом ее заточения. Али-паша вошел в покои тихо и осторожно. Он видел, что Михримах погружена в свои мысли, и не стал ее тревожить. Он понимал, что эта ночь — не только начало их совместной жизни, но и испытание для обоих. Он подошел к столу, на котором стояли кубки с вином, и налил себе один. Сделав глоток, он обратился к Михримах тихим, спокойным голосом: — Госпожа, я могу угадать ваши эмоции и всю череду событий, которые привели к заключению нашего брака. Он отошёл от стола, приблизившиь к Михримах, которая, испугавшись, мгновенно повернулась в профиль. Али-паша держался на почтительном расстоянии. — Единственное, я прошу Вас, запомните то, что я сейчас скажу: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы по возможности вы чувствовали себя как можно спокойнее и не испытывали никаких тревог касательно меня или моих действий в отношении Вас. Михримах медленно повернулась к нему. В темноте показалось, что её красивое, благородное лицо было лишено абсолютно всяких эмоций — это хорошо, не боится, не ненавидит, ну, или, в крайнем случае, не показывает. Госпожа промолчала, но чуть-чуть отодвинулась в левую сторону от окна, так, чтобы хватило места для двоих. Али-паша понял это мгновенно, поэтому подошёл к ней незамедлительно и посмотрел туда же, куда и Михримах — был виден Босфор, сияющий своей красотой в ночи и множество-множество звёзд. Появилась мысль — о чём же сейчас думает Михримах Султан? — В эту ночь я сделаю всё, что вы пожелаете, — продолжал Али-паша, — если прикажете я выйду из этих покоев прямо сейчас, вот только, позвольте сделать вам подарок. Он протянул ей красивую раскрытую коробочку, в которой лежало изящное кольцо, выполненное из темного, почти черного серебра. В центре кольца, словно капля застывшего лунного света, мерцал крупный опал, переливающийся всеми цветами радуги. Вокруг опала, по тончайшей серебряной нити, вились крошечные бриллианты, словно россыпь звезд на ночном небе. Само кольцо было выполнено в виде переплетающихся ветвей, украшенных миниатюрными изумрудными листьями. — Я сделал его сам для Вас, — тихо добавил Али-паша, заметив, как Михримах с удивлением разглядывает подарок, — вложил в него всю свою надежду… на наше будущее. Его слова повисли в воздухе, наполняя тишину новым смыслом. Михримах осторожно коснулась кольца, ее пальцы слегка дрожали. Игра света на гранях опала заворожила ее. Она не ожидала такого подарка, такого проявления чувств от человека, которого едва знала. В этом кольце, сделанном с такой любовью и заботой, она увидела не просто украшение, а символ надежды, символ возможности нового начала. — Это опал…я всегда хотела иметь украшение с этим камнем. Он выглядит по истине роскошно… — промолвила Михримах, надев кольцо и продолжая его разглядывать — спасибо, мне очень приятен ваш подарок. Я…не могу подобрать нужных слов, но это действительно великолепное кольцо. Игра света на гранях опала заворожила ее. Она не ожидала такого подарка, такого проявления чувств от человека, которого едва знала. В этом кольце, сделанном с такой любовью и заботой, она увидела не просто украшение, а символ надежды, символ возможности нового начала. Что-то изменилось в душе Михримах в тот момент. Неизвестно что, однако, наверняка, тоже самое, что и заставило её медленно провести руками по его сильным, широким плечам, чувствуя тепло его кожи под тонкой тканью. Али-паша своей мужественностью и романтичностью вызвал какое-то новое, ранее неизведанное чувство в Михримах. Она притянула его к себе, их губы встретились в поцелуе, что стало откровением двух душ, соединяющихся в одно целое. С каждым мгновением напряжение между ними нарастало. Она мягко подтолкнула Али-пашу к постели, где мягкие подушки и тонкое одеяло приглашали их погрузиться в мир страсти. Михримах легла рядом с ним, их тела соприкоснулись, и она вновь почувствовала его тепло. Потом, позже, когда они уже легли спать, оба поняли, что то, что произошло этой ночью — это соединение душ на уровне сознания. Они были половинками одного целого, которые благодаря Богу, судьбе нашли друг друга среди бескрайних простров вселенной. И, быть может, брат Мустафа был прав. В душе Михримах не осталось ни капли отчания, только тихое умиротворение, спокойствие и благодарность судьбе за то, что всё произошло так, как произошло.

***

Яримай двигалась бесшумно, словно ночная тень, скользя по коридорам дворца. Каждый ее шаг был точным и выверенным, каждый вздох — едва слышным. Лунный свет, проникающий сквозь высокие стрельчатые окна, рисовал на полу причудливые узоры, которые она ловко обходила, словно опасаясь нарушить их хрупкую гармонию. Ее темная одежда сливалась с тенями, делая ее практически невидимой. В руке она крепко сжимала тот небольшой кинжал, холод металла которого ощущался даже сквозь тонкую ткань перчатки. Добравшись до дверей покоев Михримах и Али-паши, Яримай замерла, прислушиваясь. Изнутри доносилось тихое, размеренное дыхание спящих. Она осторожно приоткрыла дверь, скользнула внутрь и бесшумно закрыла ее за собой. Комната была погружена в полумрак, лишь тусклый свет свечей отбрасывал нечеткие тени на стены. Яримай медленно продвигалась вперед, ее взгляд скользил по мебели, по роскошным тканям, по спящим фигурам на огромном ложе. Сердце ее бешено колотилось в груди, но движения оставались плавными и грациозными. Она остановилась у изголовья кровати, всматриваясь в лица Михримах и Али-паши. Напряжение достигло предела. Третья — отчаянье, буря в душе, Её слёзы — как свет для твоего пути. В её страдании найдёшь ты ответ, Овладей его сердцем, пока смерть не быстрей! Строки пророчества проносилась в сознании с невозможной скоростью. «Я сделаю это. Последний шаг. Я в конце пути… Неужели это действительно тот путь, который мне предначертан? Неужели цена за любовь, которую я так жажду получить — жизнь сестры любимого человека?» Яримай чувствует, как сомнение разъедает ее решимость. Рука, сжимающая кинжал, дрожит. Один удар. Один миг. И все будет кончено. Но какую цену она заплатит за этот миг? «Я не испытывала этого даже в первый раз, когда убивала Энвершах. Не испытывала, когда убивала Нурай — ангела во плоти. Так почему сейчас так больно?» Занесённая рука снова дрожит. Один удар. Вот…стой… — Стой! — раздался громкий крик Али-паши, после чего Яримай почувствовала грубую хватку на своих запястьях. Кинжал выскочил и куда-то укатился.