Пленённая

После свадьбы Михримах и Али-паши ночь во дворце Топкапы окутана атмосферой праздника и торжества. В залах звучит музыка, а воздух наполнен ароматами восточных сладостей и благовоний. Лунный свет проникает сквозь окна, создавая волшебные тени на мраморных полах, а звуки смеха и радостных разговоров раздаются из всех уголков. В покоях Султана Мустафы царит гнетущая тишина, резко контрастирующая с весельем за их пределами. Мягкий свет свечей отбрасывает тени на стены, создавая атмосферу уединения и размышлений. Хюррем и Мустафа стоят друг перед другом, их взгляды пересекаются в напряженной тишине. Атмосфера вокруг них наполнена какой-то непонятной тяжестью, которая безжалостно отравляет всё находящееся рядом. Мустафа, с легкой улыбкой на губах, не спускает с нее взгляда. Он делает шаг вперед так, что ещё чуть-чуть, если он пригнётся, то они столкнутся носами. — Моя госпожа? Вы столь задумчивы сегодня. Или это нечто иное? В душе Хюррем моментально поднялась буря, она даже внешне словно помолодела лет на десять, с помощью этой ежесекундно появившейся ярости. «Что он себе позволяет? Что за фамильярность? Это даже на него не похоже» — Да вот проходила мимо, — начала Хасеки со своей иронично-саркастичной, деланно невинной улыбкой, — и решила зайти к Вам, не смогла устоять. Хотела посмотреть на Вашу великую стратегию: моя дочь, Михримах, теперь замужем за Али-пашой. И ты, конечно, гордишься собой. Любуясь её настроением, способом выражения эмоций, и вообще тем, что она с ним разговаривает, Мустафа улыбнулся, и от этой улыбки кончик его носа загнулся к усам, глаза сузились, прикрывая веками зрачки. Выражение его лица приняло ехидно-снисходительный вид. — Не улыбайтесь! — строго сказала Хюррем тоном, которым обычно мамы говорят детям «не балуйся», и Мустафа улыбнулся ещё шире. — Я объяснял Вам это своё решение, госпожа. Этот союз силён, он укрепит наши позиции. Такого достойного человека, как Али-паша нужно держать ближе к себе. Михримах сама дала согласие. Не стоит делать из меня кровопийцу, — на последних словах Падишах уже не улыбался. — Ты не понимаешь, — тихо произнесла Хюррем, взглядом голубых глаз поражая Мустафу «в самоё сердце». — Что именно я не понимаю, Хюррем? Просветите меня, ибо мой разум, видимо, слишком прост для твоих хитросплетений, — он снова улыбался, и от этой улыбки было не понятно, насколько серьёзно он относится к разговору. — Ты не понимаешь, что власть — это не просто присяга верности. Это нити. Невидимые, тонкие нити, которые нужно плести годами. Я плела такие нити для Михримах. — То есть? — заметно напрягается Мустафа и подаётся вперёд, ещё ближе. — Я планировала для Михримах иной брак, Мустафа.Она должна была стать женой шехзаде Персии. — Шехзаде Персии? Что за выдумка? — удивился Мустафа, постаравшись сохранить более невозмутимый вид. — Я не выдумываю. Я действую. Я вела переговоры. Месяцами. С самим Тахмаспом. Его сын, Аслан, был готов на этот союз. Он был готов к миру, к сотрудничеству, к гарантиям. Он был готов породниться с нашей династией, чтобы обеспечить мир на восточных границах. И, что самое ценное, он был готов делиться информацией о тех, кто замышляет против тебя во дворце. Он был бы глазами и ушами там, где твои, Мустафа, безнадежно слепы. — Кто дал Вам право, — начал Мустафа тихо, — на тайное общение с потенциальным врагом? — Или потенциальным союзником? — невинно произнесла Хасеки, — это уже не важно. Своими амбициями вы уже заканчили то, что я начала и продолжала долгое время. Так что это уже не важно. — Знаете, — Мустафа словно опять расслабился и уже улыбался, — я всегда знал, что вы загадка. Но каждый раз, когда я думаю, что разгадал Вас, вы становитесь ещё большей загадкой. — Это очевидно. Мустафа шагнул ещё ближе, хотя, казалось, ближе некуда. Хюррем, было, хотела сделать шаг назад, но осталась на месте. Очевидным было и то, что хочет сейчас сделать Мустафа. Их взгляды встретились, и в этом мгновении все те сомнения, что могли быть, окончательно сгорели в огне страсти.Мустафа наклонился к ней, его пальцы прикоснулись к её лицу. Стоило их разгорячённым губам обжигающе соприкоснуться, как в дверь раздался стук. — Да! — одёрнув руки от лица Хюррем, Мустафа впервые за вечер повысил голос, раздражённо обернувшись к двери. В покои быстрым шагом зашёл Сюмбюль-ага, выражение лица которого было чем-то средним, между напуганным и растроенным. — В чём дело, Сюмбюль? — Повелитель, — произнёс он, склонившись, — только что из дворца Али-паши и Михримах Султан пришли вести: этой ночью, сейчас, на Михримах Султан было совершено покушение.

***

Холод проникал в самые кости Яримай, не просто физический, но и тот, что исходил от нарастающего отчаяния. Каменные стены темницы были сырыми, по ним струились тонкие ручейки, оставляя на камне отвратительные слизистые следы. Единственное узкое оконце под потолком, высоко и недоступно, пропускало лишь тусклый, серый свет, который лишь подчеркивал мрак и безнадежность ее положения. Затхлый запах плесени наполнял воздух, давя на грудь. Руки ее были скованы тяжелыми цепями, впивающимися в запястья, а ноги, хотя и свободные, отказывались слушаться от сидения на жестком, холодном полу. Она прислонилась спиной к шершавой стене, ее дыхание было прерывистым и слабым. Каждый мускул ныл, но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось в ее душе. Провал. Полное, унизительное поражение. Михримах жива. План рухнул,и теперь она здесь, в этой гниющей яме, ожидая своей неминуемой участи. Смерть. Она была так близка к цели, так близка к исполнению своей священной миссии. И вот, она оказалась в западне, пойманная, словно заблудшая зверушка. Какой позор. В голове мелькали мысли — острые, как осколки льда. Зачем ждать, пока они придут за ней? Зачем давать им наслаждаться своей победой? Можно ли найти здесь способ? Может быть, удар головой о камень? Или задушить себя этой грязной тряпкой, что служила ей подобием одеяла? Мысль о самоубийстве не была новой для нее, она давно уже жила с мыслью, что ее жизнь — лишь инструмент для высшей цели — любви. И если инструмент сломан, то лучше от него избавиться. Но даже мысль о смерти не могла заглушить шепот. Шепот, который давно поселился в ее разуме, который был ее проклятием и ее единственной целью. Он звучал, как древняя песня, как заклинание, впечатанное в саму суть ее души. Недавний провал вновь пробудил его, заставляя виться вокруг ее сознания, словно ядовитый змей. «Три жертвы. Три судьбы. Три сердца. Цена любви — жестока, безмерна. Злая красавица, ангельский свет, Подневольная — вот жертвенный след. Их боль — твой путь. Их смерть — твой успех. Мехмед твой — цель. Остальное — безбрежный мрак. — Но знай, девица, цена высока, И путь твой тернист, и дорога далёка. Не просто смерть, а жертва души, Что в таинстве чёрном, судьба отдала. Первая — злоба, что сердце сжимает, Её ненависть — та даст силу тебе. В сердце красавицы посели охлаждение, Клинком остуди её страсть, рассеяв сомнение. Вторая — чиста, жертва невинна, Её свет для твоей любви — топливо, Пусть нежность её в твоей любви растворится, И мир Мехмеда к тебе обратится. Третья — отчаянье, буря в душе, Её слёзы — как свет для твоего пути. В её страдании найдёшь ты ответ, Овладей его сердцем, пока смерть не быстрей!» Осознание страшного факта поразило Яримай до дрожи в коленях. Худые, тонкие руки схватились за голову, впиваясь в длинные рыжие волосы. «А с чего я вообще взяла, что Михримах — та самая женщина, которая должна была стать третьей?» Яримай, ошибаясь, полагалась на то, что видела на празднике по поводу свадьбы Михримах — бледное, опечаленное лицо госпожи, разбитое, казалось, сердце. Она не могла знать, что произошло в супружеских покоях этой ночью, за пару часов до того, как в них прокралась Яримай, дабы совершить свой злой умысел. Ну конечно… Михримах не была в отчаянии. Она была спокойна и умеротворена. Яримай жестоко ошиблась, потому что не просчитала того, что может не знать будущего, а также натуры Али-паши и самой Михримах Султан. — Это ошибка, жестокая, ужасная ошибка. Это мой конец, — прошептала она во мгле темницы. Она чувствовала, как слезы обжигают глаза, но не давала им пролиться. Слабость. Не сейчас. Сейчас она должна мыслить. Мехмед твой — цель. Эти слова эхом отдавались в каждой клеточке ее существа. Мехмед. Он был не просто шехзаде, не просто частью пророчества. Он был ее всем. Ее солнцем, ее луной, ее дыханием. Судьбой.Ее любовь к нему была такой всепоглощающей, такой мучительной, что порой ей казалось, она не может вынести ее. Она не просто хотела его власти, она хотела его. Каждую частичку его души, его взгляда, его прикосновения. Он видел… ее. И эта крошечная искра понимания, которую она замечала в его глазах, стала для нее целым миром. Она хотела, чтобы его мир обратился к ней. Чтобы он видел только ее. Чтобы он дышал ею. И ради этого она была готова на все. На любую жертву. На любую грязь. На любую боль. У них была физическая связь, но это так ничтожно мало по сравнению с тем, что даёт Любовь. Но сейчас… сейчас она оказалась на дне. Ее тело дрожало не только от холода, но и от осознания собственного бессилия. Она так много сделала, так много принесла в жертву — свою юность, свои привязанности, свою душу, отдавая ее этому таинственному, темному обряду, который связывал ее с пророчеством. А что теперь? Она лежит в темнице, ее Мехмед даже не знает, в каком она положении. А когда узнает, то возненавидит, потому что она пыталась убить его родную единственную сестру. Ей было больно. Не физически — нет, это было ничто. Ей было больно от того, что она не знает, как быть дальше. Как приблизиться к нему, когда она скована и обречена. Как завершить эти «три жертвы», когда сама она стала жертвой обстоятельств. «Боги, неужели я должна была стать третьей женщиной?» Осознание факта поразило одновременно своей очевидностью и противоречивостью. «Третья — отчаянье, буря в душе, Её слёзы — как свет для твоего пути. В её страдании найдёшь ты ответ, Овладей его сердцем, пока смерть не быстрей!» «Но как я могу быть счастлива с Мехмедом, если буду мертва? А он? Тоже мёртв? Я не знаю. Видимо, то самое счастье, которое нам пророчили — это счастье там, на небесах. Ибо оотныне мне больше нигде нет места».

***

Покои шехзаде Мехмеда были наполнены мягким светом, проникающим сквозь высокие окна. Было раннее утро. Он сидел за низким резным столиком, склонившись над очередной книгой.Вокруг царила привычная тишина, нарушаемая лишь шорохом пергамента. Его ум был ясен, сосредоточен на делах, на планах, на будущем. Он чувствовал себя сильным, полным энергии, готовым к новым свершениям. Внезапно, словно из ниоткуда, на него накатила волна тошноты. Он почувствовал, как желудок скрутило, а голова закружилась так резко, что окружающий мир поплыл перед глазами. Мехмед отшатнулся от стола, пытаясь ухватиться за его край, но пальцы уже не слушались. Холодный пот выступил на лбу, стекая по вискам, а в ушах зазвенело, заглушая все звуки, кроме собственного, учащенного сердцебиения. Он попытался встать, выпрямиться, но ноги подкосились. Дыхание перехватило, будто кто-то невидимый сжал его горло. В глазах потемнело, свет в покоях словно угасал, превращаясь в мерцающие пятна. Последнее, что он почувствовал, это жгучую боль в груди, словно раскаленный клинок вонзился ему прямо в сердце, а затем мир погрузился в абсолютную, черную пустоту. Тело Мехмеда безвольно рухнуло на мягкий ковер, разбросав книги и пергаменты. Тишина вернулась в покои, теперь уже зловещая, нарушаемая лишь легким звоном упавших украшений. Именно в тот момент, когда Мехмед потерял сознание, по телу Яримай пронеслась странная, невыносимая волна. Это была не физическая боль, хотя ее тело и так ныло от страха и боли. Это был пронзительный, леденящий душу холод, смешанный с обжигающим жаром, прямо в сердце. Она резко вдохнула, словно только что всплыла из-под воды, и ее глаза, до этого мутные от отчаяния, широко распахнулись. В сознании Яримай, словно вспышка молнии в кромешной тьме, промелькнул образ Мехмеда. Не четкий, не ясный, но абсолютно несомненный. Она почувствовала его. Его боль, его слабость, его исчезающий свет. Это было так реально, так близко, что она ахнула, схватившись скованными руками за грудь, там, где пророчество говорило о «жертве души» и «свете, что должен быть топливом для твоей любви». Ее собственное сердце, истощенное и истерзанное, вдруг болезненно сжалось, а затем забилось с утроенной силой, словно пытаясь вырваться из груди. «Мехмед!», — беззвучно, но с невыносимой болью вырвалось из ее души. Она знала. Она почувствовала. С ним что-то произошло. Эта связь, эта невидимая нить, которая, как она верила, связывала их, теперь отчаянно натягивалась, вибрируя от чужой агонии. Отчаяние, до этого поглощавшее ее, сменилось чем-то новым, более сильным, более острым. Это был страх. Яримай резко вскочила, насколько позволяли цепи, ее глаза лихорадочно бегали по темнице. Нет. Она не может умереть здесь. Не сейчас. Не так. Не до того, как убедится, что с ним все в порядке. Не до того, как исполнит пророчество до конца, или хотя бы попытается. Если он в беде, она должна быть рядом. Если его мир должен «обратиться к ней», она должна вырваться из этой дыры. Самоубийство здесь будет не жертвой, а бегством. И предательством. Предательством его. Двери заскрипели. Затравленно взглянув на них, стоявшая девушка узрела собственной персоной Падишаха и Ибрагима-пашу. Допрашивать пришли. Они смотрели друг на друга молча. Мустафа узнал её. Он вспомнил ту ночь с похожей на Хюррем женщиной, вместо которой он представлял Хасеки. — Кто приказал тебе совершить ужасное преступление? — холодным, громким голосом произнёс Ибрагим-паша, всматриваясь в забитую женщину. — Никто, я сама, — искренне ответила Яримай, всё ещё смотря на мужчин взглядом затравленного зверя. — Они всегда так говорят, — обернувшись к Мустафе пояснил Великий визирь, однако тот его проигнорировал. — Кто приказал тебе пытаться убить Михримах-Султан? — Я говорю правду. Я сама. Яримай, выполняя приказ Падишаха, рассказала о том, как оказалась в покоях Михримах Султан и Али-паши, как успела лишь замахнуться, после чего проснулся Али-паша, перехватил её руку, выхватил кинжал и приказал сообщить о покушении во дворец. — Убийство Энвершах Хатун и Нурай Султан — это твоих рук дело? — хмурясь, борясь с яростью, спросил Мустафа, не сомневавсь в ответе. — Да, — выдохнула Яримай, оставаясь верной своей цели, убеждениям, и самой себе. — Зачем? — вновь вмешался в разговор Ибрагим-паша. — Это не важно. Но, клянусь, мне никто не приказывал и сделала я это сама. Мустафа хотел бросить что-то в ответ, но внезапно в темницу забежал один из стражников, и, поклонившись, поднял обескураженное лицо и произнёс лишь: — Повелитель, шехзаде Мехмеда обнаружили без сознания в его покоях…он мёртв. Лицо Мустафы вытянулось от ужасной новости, он быстро переглянулся с Ибрагимом и выбежал из темницы. Ибрагим, почти задыхаясь от не то гнева, не то просто удивления, обратился к Яримай: — Это ты сделала? Ты отравила шехзаде? — Нет, клянусь, нет, — лишь смогла произнести Яримай, скатываясь вниз спиной по грязной стене и прикрывая рот, из которого вот-вот вырвутся страшные рыдания, ладонью. Ибрагим вышел вслед за Падишахом.

***

Воздух Стамбула сгустился, отяжелел. Небо, обычно такое яркое и щедрое на солнце, сегодня затянулось серой пелеленой, словно оплакивая нечто великое, ушедшее безвозвратно. Известие о смерти шехзаде Мехмеда распространилось по городу подобно чуме, поражая каждого, кто слышал эти страшные слова. Дворцовые стены, обычно шумные и полные жизни, теперь молчали, погребенные под тяжестью невыносимого горя. Похоронная процессия началась с дворца Топкапы. Тело шехзаде, обернутое в простой белый саван, лежало в скромном деревянном гробу, покрытом зеленым сукном, символизирующим его святость и юность. На нем не было ни золота, ни драгоценностей — лишь чистая ткань, как и полагалось по обычаю, ибо перед лицом смерти все равны. Гроб несли на плечах визири, члены Дивана, самые уважаемые государственные мужи и Падишах.Их лица были потемневшими от скорби, а шаги — тяжелыми и медленными. В специально обустроенной башне были женщины — они тоже наблюдали за процессией. Среди них — Хасеки Хюррем Султан с бледным лицом и красными глазами, разбитым сердцем и мыслью о том, что «каждый раз думала, что хуже уже не будет, но хуже было», Михримах Султан с трясущимися губами и глазами, полными боли и скрытой злости, схватившаяся за руку матери, Хатидже Султан — гордая и держащаяся отстранённо, не проронившая почти ни слова за время процессии, а рядом Валиде Махидевран Султан с задумчивым лицом и глазами, то и дело метающемися между Хюррем и гробом умершего шехзаде. Процессия медленно двигалась к мечети. Воздух был пропитан запахом тяжелого, удушающего горя. Когда гроб внесли в мечеть, тишина стала еще более оглушительной. Имам начал погребальную молитву, его голос звучал ровно и торжественно, но слова растворялись в атмосфере всеобщей скорби. За каждым словом, за каждым вздохом чувствовалась невыносимая боль. Затем гроб Мехмеда был вынесен к месту захоронения, в тюрбе, рядом с гробницами других членов династии. Великая честь — Мехмед и после смерти по велению Падишаха оказался рядом с отцом, Султаном Сулейманом.

***

Моя участь была решена на следующее утро, после гибели Мехмеда. «Отрубить голову» — звучал короткий приказ. Но всё не должно было закончиться так. Дверь в темницу, где меня держали, была открыта. У меня был с собой небольшой мешочек с деньгами, но их хватило, чтобы подкупить грубого прислужника. Он думал, что я сбегу, чтобы жить. Нет. Я сбегу, чтобы умереть. И быть счастливой вместе с Мехмедом там, на небесах. Ибо больше мне нигде нет места. У крепостной стены собралась толпа, состоявшая из прислуги. Это было ночью. Первой ночью после похорон моего Мехмеда. Я знала лишь, что Султан Мустафа молился в мечети в это время, значит, скоро и он увидит меня, как и эти зеваки, кричавшие мне «спускайся!» Порывистый ветер трепал моё грязное, когда-то бывшее небесно голубым платье, и рыжие длинные волосы, которые то и дело пытались стать удавкой на моей шее. Я стояла на краю этой стены, пока все взгляды были устремлены вверх, на меня. А здесь, со мной, были они.Энвершах и Нурай, они шли медленно, плавно, словно танцуя, и смотрели на меня глазами, в которых не было ничего кроме смерти. Я убила их. Это мои жертвы. Они шли красивые, бледные, в ночных белых платьях с красными следами крови и перерезанными глотками и измождёнными лицами. Они говорили: «убийца». Энвершах шла гордо, прямо, словно истинная королева, готовящаяся совершить месть за самое главное — свою жизнь. Нурай и сейчас, совсем как при жизни, была безмятежна и будто грустна. Непривычной была лишь струя крови, сочившаяся из приоткрытого рта. — Уходите… — просила я, потому что было невыносимо. «Она там с кем-то говорит! Но одна она там! Сумасшедшая!» — доносилось снизу,но мне было плевать. — Ты убила нас, — прошипела Энвершах, от чего вместо струи крови из её рта вышел целый сгусток. — Уходите! — кричала я от ужаса, отступая назад, к краю, зная, что всё это игры разума, тёмных сил и моя судьба. Так и должно быть. — Я хотела лишь… — Убийца… Я оглянулась — сзади был Мехмед. Мой Мехмед. Как же я рада, что всё именно так. Он улыбался и звал меня. — Яримай…мы скоро встретимся там, на небесах… Я оглянулась на двух девушек передо мной — они были слишком близко. Неосторожный шаг назад, словно сделанный не мной, закончил начатое. Нога оказалась на самом краю и соскользнула. Я падала, ожидая, что меня поймает Мехмед, но этого не произошло. Я падала, раскинув руки в стороны, моё лицо было измождено, но больше я не видела ни Энвершах, ни Нурай, ни Мехмеда. Моё тело прошло сквозь один из элементов частокола — деревянных кольев, что стояли вокруг той самой крепостной башни. Уже там, снизу, люди услышали страшный звук рвущейся плоти и хор криков ужаса, но мне это было уже безралично. Холод и боль — они исчезли. Мгновенно. Словно кто-то одним движением стер их с моего бытия. Последний вздох, что вырвался из моего горла был не вздохом агонии, а чем-то иным… выдохом освобождения. Я не чувствовала и тела. Теперь я — лишь ощущение. Легкость, немыслимая легкость, какая бывает только у пера, подхваченного ветром. Я лечу. Нет, не лечу, а мечусь. Мечусь между тем, что было землей, и тем, что кажется небом. Прозрачные нити, невидимые потоки, тянут меня то вверх, к звездам, что теперь кажутся так близко, то вниз, к мерцающим огням далекого мира, который я оставила. Это странно. Бесплотно. Как будто я одновременно везде и нигде. Голос Пророчества… он теперь не шепчет, он поет. И я наконец-то понимаю. «Цена любви — жестока, безмерна». Да, она была жестока. Она забрала у меня все. Но она забрала и самое страшное — отчаяние. «Не просто смерть, а жертва души». Моя душа. Она блуждала во тьме ради него, совершая страшные вещи. И теперь, возможно, эта смерть — мой последний, истинный акт жертвы. Тот, что очищает. Я чувствую его. Нет, не так, как раньше, через болезненную связь, через чужую агонию. Теперь это нежное, притягивающее тепло. Это свет. Его свет. Он не погас, он просто перешел. Перешел в иное измерение, ожидая меня. Мой Мехмед. Моя единственная цель, которая осталась со мной даже после смерти. Все, что я делала, все, что терпела, было ради этой встречи. Все эти жертвы, этот путь, тернистый и кровавый — он вел сюда. Я мечусь, но уже не в отчаянии. Я мечусь в предвкушении. Каждое мое бестелесное движение приближает меня к нему. Я вижу его. Не образ из воспоминаний, а что-то более чистое, более яркое, сияющее. Его улыбка… она нежна и безмятежна. Он ждет. Он всегда ждал. И вот, я больше не мечусь. Потоки сходятся. Я чувствую, как растворяюсь в этом свете, в этом тепле, которое есть он. Нет больше темницы, нет больше боли, нет больше провалившихся планов. Нет больше горькой борьбы. Есть только покой. И любовь. Моя любовь. Но тут же следует эта тихая, тоскливая нота: я пришла к нему, но пришла не такой, какой хотела бы. Не победительницей. Не той, кто до конца исполнил свой долг. И никто никогда не объяснит мне: где я, кто я, на самом деле. Я совершила своё предназначение так, как поняла и смогла. Моя смерть — одновременно мой позор и моё очищение, потому что никогда не бывает ничего однозначного. В чёрном — есть белое, а в белом — чёрное.