Пленённая

— Ты можешь идти, — спокойным, но не терпящим возражений тоном произнёс Мустафа, отвернувшись. За спиной раздались мягкие хлюпающие шаги, в воздухе ещё витал аромат её масел, но самой девушки уже не было. Он остался один. И опять думал о Хюррем. «Воспользоваться этой девушкой было бы грязно, мерзко и недостойно, тем более после того, что я узнал. Она почти призналась мне в любви. Она любит меня, однако боится признать свои чувства, но это ничего не значит. Главное, что Аллах знает о них — остальное второстепенно. А теперь узнал и я». Открытие грело душу, доводило до эйфории от победы, от гордости — а ведь последняя являлась страшнейшим грехом…

***

Хюррем сидела в своих покоях, глядя на огонь в камине. Она не спала уже вторую ночь. В голове крутились мысли — о Мустафе, о сыновьях, о ребёнке, который шевелился внутри неё, напоминая, что жизнь продолжается, даже когда всё вокруг рушится. Она знала, что должна что-то сказать. Она знала, что должна сделать шаг. Но она боялась. Боялась, что если она признается, то потеряет себя. Боялась, что она станет слабой. Боялась, что её чувства — это не любовь, а просто страх остаться одной. Но когда она смотрела на кулон-полумесяц, который Мустафа подарил ей, она чувствовала тепло. Не то, которое даёт власть. Не то, которое даёт страх. А то, которое даёт надежда. Мустафа вошёл. Он был в простой одежде, без украшений. Его лицо было усталым, но в глазах светилась та особенная мягкость, которую она начала замечать в последние дни. Она встала и подошла к нему. — Ты не спишь, — сказал он. — Я не могу уснуть, — ответила она, — Я думаю о тебе. Они стояли друг напротив друга, и между ними было только расстояние в один шаг. Один шаг, который она не решалась сделать. — Я тоже думаю о тебе, — сказал Мустафа. — Каждую ночь. Каждый день. Каждую минуту. Она посмотрела в его глаза, и в этот момент что-то сломалось в её сердце — не больно, а освобождающе. Она поняла, что больше не может лгать себе. Она поняла, что больше не может бояться. Она поняла, что она действительно любит его. Разве можно быть виноватой в том, что полюбила? — Ты был моим врагом. Ты был моим похитителем. Ты был моим мучителем. Но ты стал моим спасением. Ты стал моей опорой. Ты стал моим домом. И я не хочу больше бежать от этого. Мустафа смотрел на неё долго, и его глаза наполнились огнём — огнём радости, облегчения, когда прозвучало заветное… — Я люблю тебя… — Я люблю тебя, — ответил он тогда, — я ждал этого, — сказал он. — Я ждал всю свою жизнь. С тех пор, как я увидел тебя впервые. Ты была недостижимой. Ты была запретной. Но я всегда знал, что ты — моя судьба. Он взял её за руку и притянул к себе. Их лица были так близко, что он чувствовал её дыхание. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил тебя. Они целовались долго, нежно, словно боясь разрушить этот момент. Это был не первый поцелуй между ними — но это был первый, который не был вынужденным. Первый, который был дан свободно. Первый, который был настоящим. Он коснулся её губ мягко, почти боязливо, словно она могла исчезнуть, если он будет слишком настойчивым. Она ответила ему, обвив его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, и в этом поцелуе было всё — боль, прощение, обещание и надежда. Когда они отстранились, он коснулся её живота, где рос их ребёнок. — Я никогда не думал, что буду так счастлив, — сказал он. Она промолчала — это следовало обдумать. Быть может, был какой-то зов изнутри, что это всё неправильно? Они не спали до утра. Они сидели у камина, обнявшись, и говорили о прошлом, о настоящем, о будущем. Хюррем рассказывала ему о детстве, о Сулеймане, о том, как она боялась потерять себя. Мустафа слушал, не перебивая, и в его глазах было тепло, которое она никогда не видела у него раньше. — Я боялась, что если я полюблю тебя, — сказала она, — то предам его память. — Ты не предала, — ответил он. — Ты просто продолжила жить. Ты дала себе право быть счастливой. Это не предательство. Это жизнь. Она положила голову на его плечо. — Ты всегда знаешь, что сказать, — сказала она. — Это потому, что я много думал об этом, — ответил он. — Когда я был один в хаммаме, я представлял, что ты скажешь мне эти слова. Я готовился к этому моменту каждый день. — И что ты хотел сказать мне в ответ? Он повернулся к ней и взял её лицо в свои руки. — Я хотел сказать, что я люблю тебя больше, чем власть. Больше, чем жизнь. Больше, чем всё. И что я никогда не оставлю тебя. Никогда. В воздухе витал аромат таинственного, какой-то загадочности. Чувство, что что-то грандиозное вот-вот произойдёт, было у всех, но что это — не знал никто. — Ибрагим-паша доложил мне о новых волнениях среди янычар, улемов, простого народа, — начал Мустафа, как бы «про себя», задумавшись, — эта волна не заканчивается. Я велел укрепить охрану дворца. Хюррем слушала молча, с любопытством. — Если вдруг произойдёт бунт, всей семье нужно скрыться. Я же останусь здесь вместе с моими воинами и приму бой достойно. — Ты говоришь так, словно прощаешься, — заметила Хюррем, поворачиваясь к нему лицом. — Я видел эти бунты, ты тоже. Это не самое страшное. Самое страшное — это понять, неужели я так недостойно относился к своему народу, если он вышел против меня? — задумался Мустафа. — Или у бунта есть зачинщики, провокаторы, которые чином выше, чем янычары, — продолжила мысль Хюррем, и в её сердце закралось сомнение, от которого стало не по себе. Хюррем вскоре покинула покои Падишаха, оставив его государству. Это произошло, когда было чуть за полночь. В покои Хюррем стремительно вошла Михримах, одетая в изящное синее платье. — Матушка, — поклонившись, поприветствовала она Хюррем, — мы с Али-пашой только приехали во дворец. Он встревожен и сразу же пошёл в покои Мустафы. Янычары выступили из казарм, народ собирается на городской площади. Люди скандируют лозунги против Мустафы, — произнесла она. — О, Аллах, — тихо произнесла Хюррем, — это начало конца, начало бунта. Это всё правда. А в покоях Селима тем временем шла генеральная репетиция великой победы…

***

Селим сидел в кресле у окна, глядя на луну. Его лицо было спокойным, но пальцы нервно перебирали чётки. Рядом с ним был Баязед — он ходил взад-вперёд по комнате, как зверь в клетке, и его шаги были единственным звуком, нарушавшим тишину. — Ты уверен, что они пойдут за нами? — спросил Баязед, остановившись и посмотрев на брата. — Я не уверен, — ответил Селим, не оборачиваясь, — но я знаю, что если мы не сделаем это сейчас, мы никогда не сделаем это. — А если он убьёт нас? Если мы проиграем? Если нас казнят на площади перед всем народом? Это будет великий позор и грандиозный провал. Селим обернулся к нему. В его глазах была абсолютная решимость, впрочем, как и в глазах Баязеда. Сейчас два абсолютно не похожих брата стали единым целым. — Если мы проиграем, — сказал он, — мы умрём. Но мы умрём свободными. А не как трусы, которые ждут, пока судьба решит за них. Баязед долго смотрел на него. Потом сел на диван и опустил голову. — Ты прав, — сказал он. — Я устал ждать. Меня раздирает желание совершить задуманное. В этот момент дверь открылась, и вошёл Ильяс-бей. Он был одет в чёрное, и его лицо было белым, как полотно. Он остановился и сказал: — Шехзаде, всё готово. Двести янычар ждут у третьего корпу. Ещё триста — на городской площади. Они готовы выступить по вашему слову. Селим встал и подошёл к нему. Он положил руку на плечо Ильяса и сжал его. — Ты сделал всё, что мог, Ильяс. Я не забуду этого. — Я делаю это ради справедливости, Шехзаде, — склонил голову Ильяс-бей. Селим обернулся лицом к брату. — А теперь все уходим. Мы должны незаметно уйти из дворца и явиться на площади перед народом.

***

Они вышли во двор, где их уже ждали янычары. Их было не двести, как обещал Ильяс-бей, — их было больше. Пятьсот. Может быть, шестьсот. Они стояли плотной стеной. Селим поднял руку, и скандирующая толпа замолчала. — Сегодня, — сказал он, — мы заканчиваем то, что начали наши предки. Сегодня мы освобождаем этот дворец от тирана. Сегодня мы возвращаем честь нашей семье. Кто со мной? Толпа взревела и подняла мечи к небесам. — Султан Мустафа являет себя справедливым и добродушным, но таков ли он на самом деле? — громким голосом вопрошал Баязед, — нет ли вины Мустафы в смерти нашего великого отца? Не он ли организовал его убийство? Не он ли, ведомый корыстью, стал братоубийцей и подло отравил брата-Мехмеда? Эта ночь будет записана в истории, как ночь справедливости! Султан Мустафа узнает нашу силу! И толпа взревела ещё громче. Настолько, что крик услышали даже в гареме. Служанки замерли, стражники подняли головы, и по всему дворцу начал распространяться страх — липкий, холодный, как вода в зимней реке. Хюррем услышала этот крик, когда стояла на балконе. Она замерла. Её сердце забилось быстрее, но она не знала, что это крик её сыновей. Она думала, что это просто кто-то другой. Но когда через минуту в небо взметнулся дым и запахло гарью, она поняла: то страшное, о чём все говорят, началось прямо сейчас.