Пленённая

Утро в покоях Валиде Махидевран было серым и тихим, словно мир за окнами ещё не проснулся, а лишь приоткрыл один глаз, чтобы оценить, стоит ли вообще просыпаться. Солнце не пробивалось сквозь плотные шторы, и в комнате царил тот особенный, тяжёлый полумрак, который бывает только в дни, когда небо затянуто тучами, а воздух давит на плечи, словно мокрая ткань. Махидевран сидела на низком диване, обтянутом шёлком цвета тёмной вишни. Её пальцы медленно перебирали чётки из чёрного оникса — гладкие, холодные бусины скользили одна за другой, словно отсчитывая время, которое тянулось бесконечно. Она думала о последних месяцах. О смерти Сулеймана, Энвершах, Нурай, Мехмеда. О Яримай, оставшейся лишь в шепоте стен. О Мустафе, который всё чаще исчезал в покоях Хюррем, словно в её объятиях он искал убежище от мира, который рушился вокруг него. Она думала об этом с горечью, но без злобы. Она была матерью, и она знала, что сын её несчастен. Но быть несчастным — это одно. А быть слепым — совсем другое. Мустафа был слеп. Он не видел, как его враги плетут нити заговоров, как слухи ползут по Стамбулу, как его собственная империя начинает шататься. Он не видел ничего, кроме рыжих волос, голубых глаз и того, как она смотрит на него. И это пугало Махидевран сильнее, чем любая внешняя угроза. Двери в покои Валиде отворилась. Хатидже Султан проплыла на встречу к Махидевран, шурша подолом тёмно-бордового платья. Её лицо было спокойным с долей надменности, ибо она уже знала, что скажет, и знала, что это сработает. — Валиде, — начала она, присаживаясь на край дивана напротив Махидевран, — я должна поговорить с тобой. О нашем Падишахе. О Мустафе. Махидевран подняла бровь. Она не любила, когда о её сыне говорили в таком тоне — словно о предмете, который нужно исправить. Но она знала Хатидже достаточно давно, чтобы понимать: та не приходит с пустыми руками. — Что именно о нём? — спросила она осторожно. Хатидже сделала паузу, словно подбирая слова. Потом она наклонилась чуть ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом: — Он слишком много времени проводит с Хюррем. Ты видела это, Валиде. Ты видела, как он смотрит на неё. Как он забывает о делах, о визирях, о самом дворце, когда она рядом. Он возится с ней, словно она — единственная драгоценность в его сокровищнице. А между тем вокруг него — смерть. Сулейман, Энвершах, Нурай, Мехмед. Тени прошлого преследуют его. И он пытается забыться в ней. Махидевран молчала, но её пальцы снова начали перебирать чётки. — Что ты предлагаешь? — спросила она. Хатидже улыбнулась теперь настолько невинной улыбкой, почти детской, что Махидевран будто растаяла. — Праздник, — сказала Хатидже. — Ему нужен праздник. Большой, пышный, с музыкой, вином и танцами. С красивыми девушками, которые будут петь для него, танцевать для него, напоминать ему, что он — не просто муж и отец, а султан. Падишах. Мужчина, которому подвластны сердца тысяч женщин. Махидевран задумалась. Это было не глупо. Но это могло быть опасно. — Мы не знаем реакции Хюррем. — А с каких пор тебя волнует её реакция? — язвительно произнесла Хатидже, — ты — Валиде, мать Падишаха и управляешь гаремом. А она? Она беременна. Она не может танцевать. Она не может быть той, кто развлечёт его. И если мы обратим его драгоценное внимание на других женщин, он может… задуматься. Махидевран смотрела на неё долго. Потом кивнула. — Хорошо. Устрой этот праздник. Но я не буду участвовать в приготовлениях, я хочу отдохнуть. Хатидже поднялась с дивана. — Я уже всё решила и подобрала лучших девушек, дело осталось за малым, — произнесла Хатидже удовлетворённо, а затем стремительно вышла из покоев.

***

Хатидже спустилась в гарем. Она шла по длинному коридору, освещённому свечами, и её шаги эхом разносились по мраморному полу. Служанки, видевшие её, низко кланялись и отступали в стороны. Она остановилась у входа в большую залу, где обычно собирались наложницы. Внутри было шумно — молодые женщины, девушки смеялись, болтали, сплетничали, перебирали ткани и украшения. Но когда Хатидже вошла, шум стих, словно кто-то выключил звук. Она оглядела зал цепким, оценивающим взглядом, и остановилась на трёх девушках, которые сидели в углу, чуть поодаль от остальных, тех самых, которые должны были стать «звёздами» сегодняшнего вечера. Первая — Нурхаят. Ей было девятнадцать лет. Черноволосая, с глазами цвета мёда, с тонкой талией, длинными ногами и высокой грудью, она была не просто красива — она была опасна своей красотой. Она двигалась так, словно каждое её движение было танцем, даже когда она просто перебирала складки платья. Она умела не просто нравиться — она умела заставлять забыть обо всём, кроме неё. Поразительно похожа типажом внешности на невинно убиенную Энвершах. Кажется, и происходила из тех же земель, а это может быть преимуществом, как и то, что она во вкусе Мустафы — брюнетка среднего роста с красивой фигурой, круглыми формами и притягивающими глазами. По крайней мере, такими были его женщины до того, как он стал Падишахом. Вторая — Джейда. Семнадцатилетняя гречанка невысокого роста с каштановыми волосами с каким-то рыжим отливом на корнях и серыми глазами. Она была молода, свежа, с той наивностью, которую годы во дворце ещё не стёрли. Третья — Ирэн. Блондинка с зелёными глазами восемнадцати лет, высокая, стройная, с мягкими движениями, словно она была создана для танца на ветру. Она держалась с достоинством, но в её взгляде было что-то голодное — та самая искра, которая зажигается у женщин, жаждущих власти. А это уже «аналог» такой же, как Энвершах, невинно убиенной Нурай, но лишь внешне. В Нурай не было этого «голода» власти, были лишь чистота, аккуратность и абсолютное всепрощение. Но и здесь, думала Хатидже, внешняя схожесть может быть преимуществом. Хатидже быстрым шагом пошла к девушкам, которые уже встали с места, приветствуя госпожу, как и все остальные. Остановившись, Хатидже заявила: — Вы, трое, как вы помните, сейчас идёте в хаммам, а затем на сборы и подготовку к празднику в честь нашего Падишаха. Не будьте скованными, покажите себя. Понравитесь — вы смените накидки на лучшие меха; общую комнату — на лучшие покои в этом дворце. Вы знаете что делать. — Как прикажете, госпожа, — улыбаясь, ответила Нурхаят, как старшая, за всех, — мы сделаем всё, чтобы осчастливить Повелителя. — Я не сомневаюсь, — улыбаясь в ответ, произнесла Хатидже.

***

К вечеру зал для праздников преобразился. Слуги зажгли сотни свечей — не только на люстрах, но и на полу, на столах, даже на подоконниках. Свет мерцал, отражаясь в золотых кубках и серебряных подносах, создавая иллюзию, что зал наполнен не воздухом, а теплом и золотом. По стенам развесили шёлковые полотна — синие, зелёные, лиловые, расшитые золотыми нитями и серебряными блёстками. На полу лежали мягкие ковры, на которых были расставлены низкие столики с яствами: сушёные фрукты, финики, миндаль, мёд, тонкие лепёшки и кувшины с вином. В центре зала стоял трон — обитый бархатом, украшенный жемчугом и золотом. Над троном — золотой балдахин, расшитый изумрудами. В углу, за ширмой, сидели музыканты. Они настраивали свои инструменты — струнные и ударные, издавая тихие, почти неразборчивые звуки, которые лишь намекали на то, что сейчас произойдёт. Хатидже стояла у входа, наблюдая за приготовлениями. Она была довольна. Всё шло по плану. — Музыка будет играть, пока они не устанут, — сказала она Махидевран, которая стояла рядом. — Девушки будут танцевать до тех пор, пока он не скажет «хватит». — А если он скажет «хватит» слишком рано? — спросила Махидевран. — Тогда слуги принесут ещё вина, — ответила Хатидже удовлетворённо. Они переглянулись, и в этом взгляде было то, что объединяло их годами — желание вернуть того, кто был их сыном, их братом, их султаном, обратно к ним. Никто не знал, как матушка и тётушка сообщили Падишаху о празднике, но он вошёл как-то неохотно, хмурясь. После заседания Дивана мысли были скверными — слухи о бунте становятся всё заметнее, сильнее. Неужели правда будет восстание? Неужели, думал Мустафа, я так виноват перед своим народом? Неужели я плох, как правитель? Что сказал бы отец? Ведь его так не хватает… Когда музыканты заиграли, первая нота повисла в воздухе, словно капля росы на паутине. Она была тихой, почти печальной, но за ней пришла вторая — быстрее, легче, с обещанием ритма. И через мгновение зал наполнился музыкой — тягучей, чувственной, проникающей в кровь, как вино. Сначала в зал вышли тени — музыканты играли на флейтах и барабанах, и ритм был медленным, почти торжественным. А затем из-за ширмы вышли танцовщицы. Нурхаят двигалась первой. Она вышла в центр зала и остановилась, подняв руки над головой. Её тело было обнажено лишь наполовину — шёлк окутывал её бёдра, но грудь и плечи оставались открытыми. Она сделала шаг, и её бёдра покачнулись в такт музыке. Ещё шаг — и она изогнулась, словно змея, приглашая взгляды следовать за ней. Она танцевала не для глаз — она танцевала для прикосновений. Её руки скользили по собственному телу, по плечам, по талии, по животу, словно она хотела, чтобы каждый мужчина в зале представил, как его руки касаются её. Было в этом что-то вызывающее, первобытное, из-за чего становилось жарко. Джейда вышла второй. Она была непохожа на Нурхаят — нежнее, медленнее, словно она не танцевала, а плыла. Её каштановые волосы струились в свете свечей, и она смотрела на Мустафу глазами, полными обещания. Она наклонялась, поднимала платок, и её губы чуть приоткрывались, словно она хотела что-то сказать, но не решалась. Ирэн вышла последней. Она танцевала с закрытыми глазами, словно отдаваясь музыке, как волна отдаётся течению. Её движения были мягкими, как ветер, и она казалась не танцовщицей, а видением — образом, который появился из ниоткуда и исчезнет, как только музыка закончится. Она не смотрела на Мустафу. Она смотрела в потолок, на золотые узоры, на мерцающий свет, словно искала что-то там, в вышине. Она была не для него — она была для себя. И это делало её таинственной. Мустафа смотрел на всех троих. Он знал, что его мать и Хатидже устроили этот праздник, чтобы отвлечь его от Хюррем. И он знал, что они выбрали этих девушек с расчётом — чтобы напомнить ему о том, что он — султан, что мир велик и полон красоты. Но он не мог забыть Хюррем. Даже когда Нурхаят изогнулась так, что зал ахнул, и Джейда опустилась на пол, поднимая платок, и Ирэн замерла в танце, словно статуя, ожидающая прикосновения, — он думал о ней. О её рыжих волосах, о её голубых глазах, о том, как она смотрела на него, когда он держал её за руку в хаммаме в том видении… Хатидже и Махидевран, находившиеся в соседним помещении, были веселы и милы. Обсуждая происходящие, они улыбались и предрекали себе победу. — Я делаю ставку на Нурхаят, — произнесла Хатидже уверенно, — она обязана ему понравится. Огонь в человеческом обличии. — Было бы славно, — как-то спокойно ответила ей Махидевран. Раздался тихий стук в дверь, после чего скромно вошёл евнух. — Ну, что? — моментально подала голос Хатидже, — он выбрал кого-то? Это Нурхаят? — Нет, госпожа, — ответил евнух, — когда девушки закончили танец, Повелитель встал и ушёл… Не подал фиолетовый платок и распоряжений никаких не отдавал. Хатидже и Махидевран испуганно переглянулись, уже пытаясь соображать, что делать дальше. — Где сейчас Повелитель? — резко спросила Хатидже. — В хаммаме, — ответил евнух, а в головах госпожей уже чётко прорисовывался план.

***

Праздник закончился так же внезапно, как и начался. Музыка стихла, свечи догорели, и зал опустел. Гости разошлись по своим покоям, слуги убрали остатки яств, и в коридорах воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после шумных событий — тишина усталости и облегчения. Мустафа не пошёл в свои покои. Он чувствовал, что не сможет уснуть. В голове всё ещё звучала музыка, перед глазами мелькали танцовщицы, но ни одна из них не задержалась в его памяти. Он помнил только одно — взгляды, которыми его зазывали девушки, но он не ответил ни на один. Он не хотел быть жестоким. Он просто не мог притворяться. Он повернул в сторону хаммама. Вода и пар всегда успокаивали его. Здесь, в тишине, среди тёплых камней и влажного воздуха, он мог остаться наедине с собой. Никто не смотрел на него. Никто не ждал от него решений. Только вода, пар и тишина. Когда он вошёл в хаммам, пар окутал его, как тёплое одеяло. Он сбросил кафтан и опустился в мраморную чашу с горячей водой. Вода была обжигающей, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только усталость — глубокую, въевшуюся в кости, такую, которую невозможно смыть. Он закрыл глаза и откинул голову назад. Пар клубился вокруг него, и в его сознании начали всплывать образы. Сначала нечёткие, размытые, как сон наяву. Потом — всё более яркие. Он вспомнил ту ночь, когда Хюррем пришла к нему в хаммам. Она была в белой сорочке, мокрая, с рыжими волосами, прилипшими к лицу. Он помнил, как она двигалась — медленно, словно крадущаяся кошка, с той особенной грацией, которая была только у неё. Он помнил, как она смотрела на него — не с ненавистью, не с вызовом, а с чем-то другим, чего он не мог тогда понять. Он помнил, как она подошла к нему. Как её рука коснулась его плеча. Как её губы приблизились к его губам. Это был сон или явь? Это всё азалось чем-то нереальным, миражом в пустыне, который исчезает, как только пытаешься его коснуться. Тогда он думал, что это её желание. Теперь он знал, что это был её страх. Она боялась, что он оставит её. Она боялась, что он перестанет защищать её детей. Она пришла к нему не потому, что хотела, а потому, что должна была. Но в тот момент он не думал о причинах. Он просто чувствовал. Её тепло. Её запах. Её дыхание. Он открыл глаза. Вода вокруг него была неподвижной. Только лёгкие волны расходились от его движений. Он вздохнул и провёл рукой по лицу. — Хюррем, — прошептал он. — Если бы я знал тогда то, что знаю сейчас… Он не услышал, как открылась дверь. Пар заглушал звуки, а его мысли были слишком далеко, чтобы замечать что-то вокруг. Он услышал только шаги. Лёгкие, почти неслышные, но отчётливые в тишине хаммама. Кто-то шёл по мрамору, и каждый шаг приближался к нему. Он не обернулся. Он не хотел видеть, кто это. Он знал, что это может быть только одна. Она знала, что он здесь. Она знала, что он ищет её. И она пришла. — Ты пришла… — произнёс он, не оборачиваясь. Шаги остановились прямо за его спиной. Он чувствовал её присутствие — тепло её тела, её дыхание, её запах. Но запах был другим. Не тот, который он помнил. Не тот, от которого у него замирало сердце. Но он не придал этому значения. Он думал, что это просто вода, пар, усталость. — Я хотела прийти, — ответила она. Голос. Её голос. Он звучал тихо, почти шёпотом. Но он был другим. Не таким глубоким. Не таким властным. Он был мягче, моложе, неувереннее. Но Мустафа не услышал этого. Он слышал только то, что хотел слышать. — Я тоже, — сказал он, — сядь рядом со мной. Она подошла ближе и опустилась на край чаши. Он чувствовал, как её рука легла на его плечо — лёгкая, дрожащая, но тёплая. Он положил свою руку поверх её и сжал её пальцы. — Ты вся дрожишь, — сказал он, — ты замёрзла? — Нет, — ответила она. — Просто я думала, что вы не захотите меня видеть. Он усмехнулся. — Я всегда хочу видеть тебя. Ты знаешь это. Он повернулся к ней. Он ожидал увидеть её — её рыжие волосы, её голубые глаза, её губы, которые он целовал сотни раз. Он ожидал увидеть Хюррем. И когда он повернулся, то был поражён. Это была не она. Перед ним стояла Нурхаят. Её чёрные волосы были мокрыми и прилипли к щекам, её глаза — тёмные, как уголь, смотрели на него с надеждой и страхом одновременно. Она была обнажена полностью и её кожа блестела от воды и света. Она была красива — невыносимо красива. Но она была не Хюррем. Мустафа отдёрнул руку так резко, что она чуть не упала в воду. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, и его голос стал холодным, как сталь. — Мне приказали прийти Хатидже Султан и Валиде Султан.Они сказали, что вы устали, что вам нужно тепло. Я хотела дать вам это тепло. Вожделение, возбуждение, появившиеся из-за своих собственных мыслей и воспоминания душили. Жар хаммама накалял обстановку до предела. А перед ним — обнажённая девушка невероятной красоты, предлагающая себя. На фоне этих событий протекала последняя мирная ночь в столице Османской империи — Стамбуле…