Brugmansia sanguinea

      Каково это – презирать кого-то? Вообще-то довольно легко. Драко этому учили с детства. Презирать тех, кто хуже. И определять это «хуже» быстро, на глаз, тоже учили едва не с пелёнок. Так было нужно. Так правильно. Но никто не учил его, как быть, если поймёшь, что и тебя самого кто-то презирает не меньше.       В его восемь подобное отношение стало для мальчика не приятным сюрпризом. Ведь он – Малфой! Лучший, достойнейший, его не за что презирать! Но от рыжего мальчишки в обносках он ощутил тогда впервые по-настоящему это презрение и что-то ещё. Но не сразу осознал, что и второй эмоции от других детей до этого не ощущал.       Злость. На Драко тогда злился порой разве что отец, и тот не слишком часто – мальчик очень старался вести себя так, как хотел Люциус.       Первым ребёнком, который презирал его и открыто злился на Драко был Рональд Уизли. И если собственное к нему отношение юный аристократ мог объяснить, то причин получать то же в ответ тогда не осознавал. Однако, действовал по инерции. Раз этот мальчишка злится на него, Драко тоже будет злиться. Не важно, за что. Хотя бы просто в ответ.       Это так и продолжалось ещё несколько лет. Их крайне редкие встречи, не больше десяти за всё время до поступления в Хогвартс, сопровождались высокомерным поведением маленького Малфоя и злым рычанием Рона, которого удерживали от рукоприкладства, похоже, только близкие рядом. Он презирал Драко не меньше. За то, как тот смел отзываться о его семье, о любимой игрушке маленькой Джинни, об одежде и поведении самого Рона, в конце концов. И ненавидел просто по инерции, за всё то же самое.       Но потом что-то изменилось. Когда он был готов броситься на Малфоя с кулаками в купе по дороге в Хогвартс за то, что он говорил о Гарри вообще и об их с Роном семьях в частности. В тот момент высокомерие Малфоя стало каким-то совершенно новым, равно как реакция на него Уизли. Рон мог бы без проблем ставить любые деньги – этот бледный выскочка никогда в жизни не дрался. Да и его приятели могли разве что задавить, являясь теми же выходцами из аристократии. Это была такая дешёвая показуха, такая глупость – пытаться полезть к ним прямо в поезде, по пути в школу. Ко всему прочему, в глазах Уизли, Драко в тот момент явно стал идиотом.       По крайней мере, сбежав из купе после нападения Коросты, Малфой думал именно об этом. Нелепо. Если бы они правда устроили драку, отец был бы в ярости. Безусловно, отчисления мальчик не боялся. Просто знал, что Люциус не оставил бы всё как есть в любом случае. Возвращение домой на Рождество обернулось бы катастрофой. О чём он только думал?!       Это было тогда поводом злиться на Уизли ещё больше. И на Поттера вместе с ним. Именно в таком порядке, но почему? Драко никогда об этом не задумывался. Раньше. Но его отношение к Рону всегда было на первом месте. Даже если бы сравнивать пришлось с Грейнджер. Даже её, грязнокровку и зазнайку, он презирал и ненавидел меньше. Только Рон вызывал сразу весь спектр и возмущения, и недовольства, и отторжения. И беспокойство.       Драко почувствовал это, когда по школе прошли слухи об отравлении Уизли на шестом курсе. Ему в пору было бы хоть усмехнуться, однако, состояние было не то. Усмехаться не хотелось. Ещё одна попытка навредить Дамблдору тогда рухнула. Зато чуть не погиб другой, совершенно к этому не имевший отношения, человек. Когда тебе поручают убить кого-то ради защиты собственных родных, начинаешь иначе смотреть на жизнь. Свою и чужую. Он всё ещё ненавидел и презирал Уизли. И в то же время волновался, пугался за его состояние. И когда тот впервые вернулся за гриффиндорский стол после лазарета, Драко испытал облегчение, лёгкость хоть ненадолго, которой не было тогда уже слишком давно.       Но это было лишь краткой вспышкой чего-то светлого. Случайный всполох в темноте, не более. Никакого света не предвиделось. Чем дольше длилась война, тем лучше Драко это осознавал. Впервые его фамилия не была поводом для настоящей гордости. Приходилось притворяться, что он всё ещё рад быть Малфоем, просто ради собственного выживания.       Впервые он так сильно хотел жить. И впервые осознавал, что даже раньше толком не жил. Те, кого всего год назад он считал друзьями, теперь пугали и спокойно спать в одном помещении было почти невозможно. А те, кого презирал раньше, вдруг стали героями. Даже в его глазах. Даже Уизли. Впервые Драко тогда почувствовал, что хочет извиниться и поблагодарить кого-то искренне, от всего сердца. И впервые же моментально понял – не сможет. Никогда в жизни не сможет даже просто подойти, не то что сказать хоть слово.       Это причиняло боль. Он не концентрировался на ней какое-то время из-за бесчисленных слушаний суда. Но в какой-то момент и они закончились. Драко успел удивиться тому, что Поттер не загнал его в Азкабан. Ведь к нему прислушивались очень многие, он мог сделать это без всяких проблем. И не стал. Честно свидетельствовал обо всём, что знал, не приукрасил, и даже опроверг несколько деталей, которые заявляли другие выжившие пожиратели, стремясь напоследок испортить жизнь бывшим соратникам.       Почему? Странно даже, но Драко решился спросить. В коридоре, когда никого рядом ещё не было.       «— Потому что все заслуживают справедливого суда.»       Просто, без всяких лишних эмоций или пафоса. Герой Магической Британии ушёл, оставив Драко посреди мрачного коридора осознавать прозвучавшее. Ему не мстили за годы насмешек, не припоминали высокомерие. Поттер предпочёл быть выше этой застаревшей вражды. Очевидно, как и его друзья.       Никто из них не спешил ничего говорить, никак взаимодействовать. Это было терпимо, оказывается, пока так же не повёл себя Уизли. Почему-то только в миг, когда молодой аврор прошёл мимо него по второму уровню министерства и даже не взглянул, Драко посетило озарение. Они просто предпочли забыть о нём. Оставить позади. Даже тот, кто первым начал презрительно глядеть в ответ и злиться. Тот, кто показал, что Драко Малфой не такой уж и особенный.       Он остался один. Отец постепенно сходил с ума в Азкабане, не взирая на отсутствие там дементоров, мать старалась прийти в норму в Святом Мунго. Юноша всего восемнадцати лет отроду пытался вернуть в прежнее русло семейные дела и даже смог получить хоть какую-то должность в министерстве. Но причин, как и возможностей, вернуть всё назад просто уже не было. В Малфой мэнор не приезжали больше на банкеты, здесь не играла музыка и даже огромные люстры в залах и холле можно было не зажигать, а некоторые вовсе трогать было бы опасно. Хватало настенных светильников и камина. Дом казался пустым даже когда мать вернулась и принялась самостоятельно приводить всё в порядок. И всё равно было тихо.       Конечно, чуть позже всё могло измениться. Малфой знал это. Ему пришлось бы жениться, завести семью. Но мысли об этом пугали. Его будущему ребёнку предстояло бы жить с клеймом сына пожирателя. И именно ему пришлось бы приводить репутацию семьи в нормальное состояние. Зачем подписывать на подобное не рождённого ещё малыша? Пусть бы даже род Малфоев прервался на нём, Драко уже не видел в этом проблемы. От былого величия Малфоев давно осталась лишь пыль, как от иссохшего, некогда прекрасного, цветка, славившегося своим ядом.       — Пусть всё остановится на мне. Не нужно писать Гринграсс. В нынешней ситуации они могут найти партию и получше.       — Отец был бы в ярости.       Нарцисса произнесла это тихо, печально. Сын в ответ только пожал плечами, глядя в сторону.       — Да.       Да, Люциус, помолвивший Драко с Асторией ещё когда был жив её отец, был бы просто в бешенстве. Но по крайней мере в одном Драко преуспел не без помощи Тёмного Лорда. Отец его больше не пугал. Тем более будучи в Азкабане.       Всё, чего хотел всё больше сам Малфой – исчезнуть. Чтобы о нём все забыли по настоящему, не глядели презрительно в спину. Не посылали бы анонимных посланий с угрозами расправы. Он даже не надеялся начать всё сначала. Но, быть может, если бы кто-то разозлился на него в лицо, показал иное отношение, он бы ощутил себя живее и лучше, чем под гнётом ощущения чужой скрытой неприязни на грани отвращения. В министерстве к нему относились вежливо лишь для вида. Но Малфой отлично ощущал, как меняются взгляды людей, стоило ему отвернуться.       Ощущение отравленной ядом презрения пустоты иссушило его за несколько лет не хуже цветов бругмансии в растворе крови виверны.       Хуже было некуда. Он достиг дна в момент, когда додумался проверить отцовские запасы ингредиентов.