the devil you know

Странно. Возможно, в конце концов, он умрет не в одиночестве. Геллерт встречается с красными глазами, двумя дьявольскими щелями на холодном и белом, как камень, лице. Пугающая картина, которую он предвидел много лет назад. И Геллерт смеется, подозревая, что это сон, и не желая проверять. — Убей меня. Ну же. (Речь превратилась в роскошь, слова требуют от его языка невозможной подвижности). Взгляд этого монстра проникает ему в голову. Очень жаль. Окклюменция Геллерта — это все, что у него осталось. Когда игра в гляделки надоедает им обоим, незнакомец растягивает губы в пародии на добродушие: — Я пока не собираюсь уступать, лорд Гриндевальд, — говорит он с насмешливыми нотками в голосе. — Вместо этого я принес тебе подарок: шанс исполнить твое самое заветное желание. Геллерт хотел бы возразить, что смерть — это лучший подарок, о котором он только мог бы мечтать, и к тому же довольно дешевый, но неожиданная вспышка света прерывает шутку.

***

Когда сознание возвращается к Геллерту в следующий раз, он ощущает себя в тепле потрескивающего камина. Это удивляет его так сильно, что он сразу приходит в себя, хотя обычно старается продлить иллюзию небытия. Он резко открывает глаза и видит сцену, выходящую за рамки понимания. Комната такая же маленькая, какой и должна быть, но детали изменились. Каменный пол покрыт красным плюшевым ковром. К стене прикреплена массивная серебристая жаровня, в которой весело танцует совершенно непривычный огонь. У той же стены стоит вторая кровать, там, где должно было быть только холодное пространство. Едва ли не в первый раз Геллерт не узнает окружающее его место. Иногда он перестает узнавать себя, вместо этого наблюдая за своими действиями со стороны, как будто он просто управляет особенно податливой марионеткой с помощью Империуса. Его взгляд скользит по самой странной детали всей сцены: Альбус Дамблдор сидит на кровати, свесив с нее ноги в носках. Геллерт, не понимая, смотрит на самую жестокую шутку, которую когда-либо разыгрывал его разум. Он пристально наблюдает, а Альбус остается на месте, упрямо отказываясь исчезать. Вместо этого он роется в кармане своей мантии (зеленая вышивка на оранжевом фоне, нанесенная так, чтобы было больно не только глазам, но и сердцу), а затем что-то протягивает Геллерту: — Лимонный шербет? Геллерт пристально смотрит на него. — Или, может быть, перечного чертика или кусочек ириски? Геллерт делает выпад. Старый инстинкт, в нем нет ничего волшебного. Он вскакивает с кровати, отшвыривает новое одеяло, которое грозит сбить его с ног, и бросается на Альбуса всем, что у него есть. Он хватает, царапается, пытается задушить и прекратить его существование. Это нечто оказывается на удивление правдоподобным для галлюцинации, и он меняет свое предположение на «боггарта». Жаль, что он не может вызвать смех, только утробное рычание. Это оказывается удивительно крепкий боггарт, с твердыми, хотя и тонкими костями, под мягкой, скользкой тканью (настолько скользкой, что Геллерт боится, что существо ускользнет от него в любой момент). Через несколько секунд Геллерта отбрасывает назад, но он все равно рвется вперед, цепляясь за все, что может, отчаянно хватая руками снова и снова, пока расстояние между ними не сокращается. До тех пор, пока он не начинает хрипеть и рычать на двадцати языках или, возможно, вообще ни на одном из существующих языков, пока он не превращается в дикого зверя, которому грозит опасность оказаться навсегда разорванным на части под давлением двух рук, крепко обхвативших его предплечья. Он извивается, пихается, делает все возможное, чтобы сбросить их. Но они все равно не оставляют его в покое. И тогда Геллерт замирает, тонет в кристально-голубой воде. Его подхватывает морской прилив. Он уносит его в море.

***

Когда его разум возвращается в тело, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор (префект, староста, профессор, вероятно, Кавалер Ордена Мерлина Первой Степени, но, скорее всего, не Министр Магии, если только он каким-то образом не возродил свои старые амбиции) все еще сидит в тюремной камере Геллерта. Он явно чувствует себя здесь как дома, как будто место, где Геллерт провел последние пятьдесят лет, принадлежит ему не меньше, а то и больше. И ест суп. — Я взял на себя смелость увеличить количество твоего печенья, — говорит Альбус, помешивая что-то в большой серебряной супнице, — так как боялся, что обычной порции не хватит, чтобы накормить нас обоих. Печенья (серые, твердые, как камень, галеты, которые Геллерт грыз до тех пор, пока не сломал последние зубы) едва ли хватит для пропитания, так что суждение Альбуса не ошибочно. Это все равно не дает ответа ни на один действительно важный вопрос. Геллерт пытается сформулировать свой ответ, но голос его не слушается. Под кротким взглядом Альбуса язык сам по себе изменяет ему. У него слишком долго не было повода использовать его, никого из слушателей не волновало, что он может сказать, но для битвы с Альбусом годятся только лучшие. — Это кратковременный визит? — наконец спрашивает Геллерт срывающимся от долгого молчания голосом. — Тур, чтобы посмеяться над моим унижением? Или это в честь сентиментальной годовщины, посвященной пятидесятилетию? (Он был заперт здесь примерно полвека. В идеале у него было бы более четкое представление о дате, но он потерялся во времени: иногда годы пролетали незаметно. Астрономия или астрология могли бы прояснить этот вопрос, если бы только в окно было видно что-то большее, чем жалкий кусочек неба). — Или, — добавляет он небрежно и легкомысленно, — возможно, ты празднуешь столетний юбилей. Альбус хмурится. — Прошло пятьдесят три и девяносто девять лет соответственно. Боюсь, что в любом случае я не вижу повода для празднования. Зануда. — Тем не менее, — продолжает Альбус. Он делает паузу, чтобы сотворить чашу из воздуха одним взмахом руки: с помощью грубой, до отвращения простой магии без использования палочки, — Я планирую, что мое пребывание здесь будет длиться довольно долго. Если, конечно, ты не возражаешь? — Нет, пожалуйста. — голос Геллерта становится хриплым, в нем сквозит сарказм. Можешь взять все, что у меня есть. Все мое — твое. Взгляд Альбуса заостряется (да поможет им Цирцея, неужели он считает себя незаметным?). Но Окклюменция всегда была скорее вопросом силы воли, чем магии, и поэтому Геллерт смотрит на него без страха. Проявив здравый смысл, Альбус сдается. Он быстро опускает взгляд, чтобы налить в тарелку щедрую порцию супа и добавить ложку, тоже, казалось бы, возникшую из ниоткуда. Затем он делает взмах рукой. Описывая плавную дугу, тарелка проплывает над Геллертом и приземляется рядом с ним. Геллерт пристально смотрит на нее. Затем Альбус резко вскакивает и бросается в угол комнаты к саквояжу средних размеров, стоящему на маленьком деревянном столике, которого, Геллерт почти уверен в этом, раньше там тоже не было. Альбус открывает его и запускает руку внутрь и достает льняную салфетку, на которой вышиты все его пять инициалов. Салфетка тоже предложена ему. Геллерт берет ее и также осматривает. Надпись витиеватая, явно не предназначенная для чтения. Завитки дрожат у него перед глазами. Геллерт хмурится, пока не убеждается, что последняя буква по-прежнему “Д”. Он ест. Его рука дрожит, непривычная к таким деликатным манипуляциям, но он подносит ложку к губам и делает первый глоток. Блюдо неожиданно оказывается слишком горячим. Он рад, что оно обжигает. Еда (мясная, соленая, с легким привкусом перца) могла бы ошеломить его, если бы от жара у него сначала не онемел язык. Альбус не стал задерживаться, чтобы понаблюдать за его мучениями. Он снова занялся своим багажом, по уши зарывшись в волшебно расширяющиеся глубины, извлекая спицы, несколько мотков пряжи и отвратительное приспособление с крючком, которое, вероятно, также помогает в вязании. (В прежние времена Геллерт мог бы найти им лучшее применение.) Альбус раскладывает все это на своем покрывале — очаровательной фиолетовой ткани, расшитой серебряными созвездиями, — и принимается за вязание. У него всегда хорошо получалось притворяться, что в его мире все в порядке. (Геллерт почти ожидает, что он достанет полотенце и зонтик и будет нежиться в крошечном луче солнечного света, который в данный момент монополизирован его кроватью; будто человек, находящийся в отпуске). Если Альбус в отпуске, Геллерт, несомненно, плохой хозяин. Он по-прежнему сидит, опустив голову, и ест свой суп. Для них обоих доступно всего три комнаты, и не так уж много интересного для экскурсии. Вот окно, в которое я смотрел первые три года. Вот дверь, которую я подпалил, пока еще мог. Вот руны, которые я нарисовал своей кровью, пока у меня еще были зубы, чтобы прокусить кожу, пока я еще думал, что этот замок можно призвать на помощь своему хозяину. Это большая люстра, которую я разбил. И это кровать, на которой я сдался. В экскурсии нет необходимости. Альбус Дамблдор достаточно умен, чтобы узнать все это самостоятельно, если захочет. С полным желудком, ощущением спокойствия, почти приближающегося к удовлетворенности, и новой уверенностью в том, что все это галлюцинация, Геллерт снова засыпает.

***

Геллерт приоткрывает один глаз. —...Ты все еще здесь. Альбус заканчивает протирать очки только для того, чтобы снова надеть их и посмотреть поверх оправы. — Помнится, я предупреждал тебя, что задержусь здесь надолго. Геллерт несколько мгновений искоса смотрит на него. Альбус заметно постарел, хотя и сделал все возможное, чтобы скрыть это под бородой и непростительным выбором одежды. Его нос получил еще одну страшную травму, которая разрушает гнетущее совершенство его в остальном изысканного лица. Его кожа побледнела до утонченности, а возраст заострил тонкую, эльфийскую грацию его костей. Голубые глаза остались прежними. — И что же ты сделал, — спрашивает Геллерт, переворачиваясь и опираясь на локоть, — чтобы оказаться изгнанным из этого мира? Альбус пристально смотрит на него поверх очков. — Боюсь, что миром завладел другой Темный Лорд. (Технически, Геллерт никогда не считал себя “Темным лордом”. Но в языках нет термина для Светлого Лорда, который случайно совершил несколько незначительных убийств и пыток, чтобы захватить власть над миром). Геллерт морщится, пытаясь отличить один кошмар от остальных. — Красные глаза, нет носа? — Да, он. Не желаешь ли отведать лимонного шербета? В качестве иллюстрации своих слов он поднимает полупрозрачный пакетик, в котором, наверное, штук двадцать пастилок. — Да, пожалуй. — Хотя, боюсь, это маггловская конфета, — говорит Альбус, и в его голосе слышится что-то среднее между шутливостью и предостережением. Геллерт рычит. — Дай сюда, Альбус. Это совсем небольшая вещица, весом едва ли с кнат, маленький пакетик сахара, завернутый в прозрачную обертку. Пальцы Геллерта с трудом разворачивают ее, пленка шумно сминается, прилипая к конфетам, пока он не сдирает ее ногтями. Затем она прилипает к его пальцам, пока он яростно не встряхивает ее, и обрывки разлетаются, как конфетти. Приз внутри — конфета зловеще-желтого цвета, грубо отлитая в форме лимона на какой-то грязной маггловской фабрике. Он кладет ее в рот. Это отвратительная маггловская конфета, с искусственным ароматом и неестественно ярким вкусом, с нелепым оттенком солнца на языке. Поверхность шершавая и вязкая, она прилипает повсюду, когда он перекатывает ее по деснам. Из-за отсутствия зубов это длится вечно: у него на языке настоящее лето. Не разгрызая, он обсасывает ее до кисло-сладкой сердцевины, пока она не превращается в тонкий, похожий на монету золотой диск, и он чувствует себя настоящим дураком на грани слез. Это реально. Даже в своих самых смелых мечтах он не смог бы вообразить такого, даже если бы попытался. — Я рад, что прихватил их с собой, — говорит Альбус, явно забавляясь, когда Геллерт в экстазе прикрывает глаза. — Я подумывал о том, чтобы променять их на шоколадные трюфели. — Какое внимание к заключенному, — замечает Геллерт мгновение спустя, взглянув на выделенный Альбусу саквояж. Он, конечно, ничего подобного не получил. — Ну, содержимое, конечно, было проверено с помощью новейших вредноскопов, чтобы убедиться, что все именно то, чем кажется, — Альбус замялся. — Я уверен, что моему делу помогло также то, что я вовремя понял, что мое время пришло, и сдался без ненужной борьбы. В отличие от тебя. Геллерт проглатывает последнюю конфету, внезапно почувствовав себя опустошенным. — Я никогда не думал, что ты принадлежишь к этому вашему Гриффиндору. Ты всегда казался мне более подходящим для Слин…, Слир… — Слизерина. Он поправляет его так мягко, что Геллерт осознает, что, должно быть, нанес удар, даже не осознавая этого. Альбус берет конфету для себя и с привычной легкостью разламывает ее. — Я был побежден в политике, а не в бою, и поэтому вокруг моей отставки была политическая договоренность. Отставка. Это особенно очаровательно, несмотря на неправильное толкование. — Условия гласят, что Волдеморт не может убить меня сам, — продолжает он, — и никто из его бесчисленных последователей не может сделать это за него. — Ты веришь в это? — Он дал Непреложный Обет. Он, конечно, может его нарушить, но смерть будет представлять небольшое неудобство даже для него. Альбус оглядывает камеру. Геллерт делает то же самое и решает, что проспал слишком долго; помещение стало неузнаваемым из-за слоев краски, драпировок и китча. — В сложившихся обстоятельствах это был предпочтительный вариант. Волдеморту, похоже, показалось ироничным, заключить меня в тюрьму, которую я помогал проектировать. — Правда? Как оригинально, — в голосе Геллерта, помимо всего прочего, звучит сарказм. Затем он делает паузу, чтобы оценить ситуацию с точки зрения Волдеморта. — Он ожидал, что я убью тебя за него, — бормочет Геллерт, хмурясь. — Полагаю, что так. — И я попытался это сделать, — он произносит это как утверждение, но на самом деле это вопрос. Он помнит только дымку багровой ярости, пока сквозь нее не прорезалась синева. — Я знаю, — Альбус вздыхает. — Я был не совсем в своем уме. Он заявляет, что был таковым, как будто теперь он — образец ясности ума. — Я не хотел бы тебя обидеть... — Альбус замолкает, как будто действительно не хочет задевать гордость Геллерта. — Но даже если бы ты был полностью готовы к атаке, я боюсь, что смог бы тебя одолеть. — А что, если бы нет? У него было пятьдесят с лишним лет, чтобы спланировать ловушку. Возможно, он провел их, мечтая о смерти Альбуса. (По крайней мере, большую часть из них он провел, мечтая об Альбусе). Альбус сложил пальцы домиком (длинные, изящные пальцы, провоцируют прежнее желание поцеловать каждую костяшку). — Если бы это оказалось не так, если бы тебе удалось удивить меня еще раз… Я был бы рад, что это именно ты.