the devil you know

Геллерт просыпается на рассвете, когда первые лучи солнца проникают в пространство между кроватью Альбуса и его собственной. Он видит перед собой очертания фигуры Альбуса, мягкие и размытые. Вот обнаженное запястье, лежащее поверх покрывала. Вот впадина у него на горле. Геллерт мог бы убить его. Альбус дышит, и этот ровный ритм кажется странным в неестественной тишине замка. Геллерт, по общему признанию, не отличается особой наблюдательностью, но он не видит никаких защитных чар на своем новом соседе. На нем нет защиты, поверх ночной рубашки только темно-синяя накидка вместо спальной робы. А у Геллерта есть нож. Он сделал его, когда у него выпали последние зубы, чтобы разрезать свой хлеб на кусочки, достаточно маленькие, чтобы их можно было сосать. Это грубая вещь, изготовленная вручную маггловским мастером. Но он у него есть, и он знает уязвимые места Альбуса, помнит их так, словно изучил только вчера. Он представляет себе, как добирается до внутренностей Альбуса, разрезает его белоснежные ребра, захватывает скользкие ткани сердца. Зарывается так глубоко, что его никогда не вытащить. Эти восхитительные видения кружатся перед его мысленным взором, пока они и тихий звук дыхания Альбуса снова не убаюкивают его.

***

— Я приготовил особенно сытный ужин, — говорит Альбус, поднимая взгляд от чугунной кастрюли, — поскольку ты проспал завтрак и обед. От миски исходит соблазнительный сладкий аромат. Думает ли Альбус, что путь к его сердцу лежит через желудок? Что его прощение можно купить хорошей едой? Возможно, он прав. У Геллерта урчит в животе, и он принимается за свою порцию: сладкий картофель, политый сливками и размятый до однородной массы. — Теперь мы получаем в два раза больше пищи? — Нет. Я полагаю, лорд Волдеморт оставил нам запас еды ровно в том количестве, чтобы он стал для нас еще одним стимулом для борьбы. Оценив изобилие еды перед собой, Геллерт хмыкнул: — Значит, у тебя недурно получаются дублирующие чары. Удивительно хорошо для беспалочковой магии. — Я преподавал трансфигурацию на протяжении нескольких десятилетий, и недавние исследования показали, что эффективность беспалочковых заклинаний значительно возросла, — последующий ответ дан на удивление холодно. Геллерт хотел, чтобы это прозвучало как искренний комплимент; он иногда делает такие, в тех редких случаях, когда они заслужены. Альбус воспринял это как колкость, которая, на взгляд Геллерта, задела его слишком сильно. Возможно, Геллерт больше не может предугадывать поведение Альбуса, но это кажется еще более невероятным, чем все остальное. Так что это может быть скрытым упреком в том, что Геллерт не выбрал более достойную карьеру, которая дала бы ему возможность быть в курсе всех последних научных достижений. Тем не менее, Альбус должен уважать методы трансфигурации, которые предлагает профессия, выбранная Геллертом. (Он изобрел целое направление в области превращения трупов в верных солдат. Это был настоящий академический прорыв).

***

Альбус стоит ночью у окна, прижав друг к другу кончики пальцев и вытянув шею. — Тебе, возможно, будет интересно узнать, что магглы летали на Луну. Геллерту кажется, что он видит сон. Слова медленно просачиваются сквозь мутную пелену в его голове. — ...Что? — Они создали корабль, работающий на концентрированных выхлопных газах от необычайно горячего пламени, а затем разработали механические костюмы, которые позволили им ходить по поверхности Луны. Конструкция была очень похожа на наши чары Головного Пузыря. Растянувшись на кровати, Геллерт изумленно смотрит на него и задается вопросом, может ли так проявляться старческое слабоумие Альбуса Дамблдора. — Мы могли бы это сделать, — наконец хрипло отвечает он. — Мы могли бы взлететь на метлах и жить там вечно, с помощью Трансфигурации. Они бы никогда не смогли нас остановить. И вдруг Геллерту становится ясно, что это сон. Ему снится, что он рядом с Альбусом, который высчитывает расстояние и углы, глядя в оконное стекло. Затем он начинает составлять перечень припасов, которые могут ему понадобиться, список продуктов, которые могли бы пригодиться в холодной пустыне, набор заклинаний. Там, наверху, должно быть возможно прожить всю свою жизнь, невероятно высоко над грязью и беспорядком других людей, навсегда удалившись от мира... Внезапно идея теряет свою привлекательность.

***

Геллерт обыскивает все три комнаты: спальню, уборную и жалкое подобие кабинета. Когда Альбус скрывается из виду, он осматривает каждую комнату от потолка до пола. Почти каждый дюйм был отделан заново, теперь в синих и пурпурных тонах. Мягкие ковры устилают пол в двух соседних комнатах, а деревянные полки блестят от новой полировки и неожиданного отсутствия пыли. Пружины в матрасе Геллерта были обновлены, благодаря чему вмятина в середине исчезла. В туалете стали видны линии между плитками, и Геллерт совсем забыл, что они когда-то были белыми. Из левого крана снова льется горячая вода, и теперь там установлен настоящий металлический душ, подающий воду из тех же труб. Старое ведро для купания (треснувшее, больше подходящее для Данаид) было убрано навсегда. Предыдущее бесконечное мыло, изготовленное из необработанного сырья, которое кожа Геллерта давно перестала выносить (у него сразу же начиналась крапивница), было заменено на цветочный гель с легким ароматом. Геллерт набирает в ладони объемную пену, наслаждаясь ее тяжестью. Он зарывается в нее носом, и она похожа на распускающийся букет цветов. Геллерт медленно вспоминает, что когда-то любил лаванду.

***

— Ты внес некоторые изменения, — заявляет Геллерт, когда не остается никаких неизученных уголков, кроме саквояжа и самого Альбуса. Альбус, должно быть, заметил его изыскания, как бы небрежно он ни старался их проводить. Лучше отвести подозрения. — Да. Мне следовало сначала спросить, надеюсь, ты не был слишком привязан к прежней обстановке? — К изысканной палитре серого на сером? Нет, Альбус, я не был «слишком привязан». Альбус улыбается. Все дело в морщинках в уголках его глаз. Геллерт забывает о своей досаде из-за того, что не смог найти спрятанную Альбусом палочку, привлеченный их блеском, похожим на сияние звезд. — Эта камера не была как следует спроектирована, чтобы в ней было возможно достойно стареть, — признается Альбус. — Но, боюсь, я не предполагал, что смогу удерживать тебя в ней так долго. Было время, когда Геллерт думал так же. Как бы то ни было, он не удостаивает это признание (болезненно искреннее в своем сожалении) ответом.

***

Альбус читает. Он взял одну из книг из кабинета, очистил ее от плесени и сделал страницы хрустящими и белыми, как будто и не прошло для них многих лет. Геллерт предполагает, что он даже удалил пятна от воды, размывавшие слова. — Ты все еще загибаешь страницы, — замечает Геллерт. Там была целая система. Обычно читатель сгибает несколько важных страниц и оставляет остальные, или же просматривает всю книгу и не оставляет никаких следов, как будто его там вообще никогда не было. Но не Альбус. Разные углы имеют разное значение, как и ракурсы сгиба. Некоторые страницы едва тронуты, только с самым маленьким треугольником в самом верху страницы, в то время как другие отмечены глубокими складками, пересекающими даже текст. Как только Альбус пролистывал книгу, становится возможно читать ее только по углам. (Забавно. Геллерт не мог вспомнить аромат своего любимого цветка, но византийский подход Альбуса к вандализму до сих пор запечатлен в его памяти). — Все еще, — Альбус с удивлением смотрит на страницу, которую только что осквернил; после стольких лет это просто стало его второй натурой. — Я всегда стараюсь снова разгладить их, чтобы не травмировать окружающих. — Ты не разгладил мои старые книги. Несправедливое обвинение. У него не было такой возможности, Геллерт к тому моменту уже покинул Годрикову Лощину. — Ты загнул один уголок в моем руническом словаре трижды. — Трижды? — удивляется Альбус. — Из-за чего? — Из-за знака Даров. Полагаю, именно поэтому я постоянно возвращался к нему, книга так естественно открывалась на нужной странице. Вот она, история зарождения предсказания, которое предвещало только смерть, до того, как Геллерт не присвоил его себе. Альбус поражен осознанием своей роли в его становлении. На его лице ясно читается удивление, за которым следуют отвращение, гнев, а затем и чувство вины. Это чудо, что он прожил так долго, если его лицо выдает его при такой незначительной провокации. Если только Альбус не ослабил защиту только перед Геллертом. На его глазах Альбус быстро погружается в задумчивость. Геллерт хмыкает: — Я оставлю тебя и твою мораль наедине. Безжалостное замечание, но Альбусу он никогда и не нравился за приятные манеры. Геллерт переворачивается на другой бок, прижимаясь щекой к прохладной новой хлопковой наволочке. Приходит сон, не похожий на обычное погружение из поверхностного оцепенения в более глубокое. Вместо этого оно ласково обволакивает его, как аромат свежих цветов.

***

Впервые за последнее время Геллерт просыпается и хочет сесть у окна. Раньше там стояло кресло. Несколько лет назад он отнес его в кабинет, но так и не нашел причин или сил вернуть его обратно. Теперь он тащит его назад, царапая деревянные ножки со свежей гравировкой о твердый камень. Это шумное, изматывающее занятие. Тем временем Альбус изучает сегодняшнюю кашу в котле, постепенно подмешивая в нее жидкости из разных флаконов. Скорее всего, в них сироп или фруктовые варенья. Если в них и содержится яд, Геллерт, по крайней мере, надеется на приятный вкус. Он не помогает Геллерту с креслом, довольствуясь тем, что наблюдает за его борьбой с удобного расстояния. — Я думаю, это достойно восхищения, — наконец произносит Альбус, — акт покаяния, который ты выбрал для себя. Тебе никогда не нравилось делать что-то наполовину. Геллерт застывает в узком солнечном луче, дрожа от напряжения. — Покаяния? Это незнакомое ему слово. — Твой выбор — жить как маггл. Оказаться на месте тех, кого ты обидел... Геллерт хмурится: — Я не выбирал. (Кто бы вообще выбрал жизнь без магии? Они с Альбусом часто говорили о привнесении магии даже туда, где она не возникает сама по себе. О том, чтобы окружать маггловских детей волшебными существами или вкладывать в них магические артефакты при рождении, чтобы они могли впитывать силу и наслаждаться ее красотой). (В целях справедливого распределения заслуг, в основном, это были идеи Альбуса). Геллерт вскакивает с кресла, направляясь обратно в тень, резко оборачиваясь для ответа: — Неужели ты вообразил, что я был подавлен стыдом? Что отступил от своих принципов? — Разве это не так? — Будь у меня возможность, я бы много сделал иначе, но только потому, что у меня ничего не вышло. Но я не вижу смысла в угрызениях совести, на тебе лежит достаточно вины за нас обоих, — выплевывает он. Голубые глаза расширяются от страха: словно эхо, пронесшееся через девяносто девять лет. (О, нет, он романтизировал Геллерта, не так ли? Нравилось ли ему расхаживать по своей одинокой башне в Хогвартсе, погрузившись в самобичевание, воображая, что Геллерт разделяет его мазохизм?) — Я снова разочарую тебя, Альбус, — холодно замечает он. — Я не жертвовал своей магией. Я потерял ее. (Он бы никогда такое не выбрал. Но магия, как известно, покидает своих хозяев, когда их ослабляет сильнейшая безответная любовь). И вдруг Геллерт замолкает, дрожа. В голубых глазах Альбуса происходят огромные перемены, целые ледники рушатся. — Да, — отвечает он так же уверенно и холодно. Он лицемерен в своей жестокости. — Я могу поверить, что было трудно осознать, что восторженная толпа больше не боготворит тебя. Геллерт плюхается обратно на свое место с презрительной усмешкой. Впервые за много лет он устремляет взгляд на горизонт и обнаруживает, что он расплывается, не собираясь в четкую картинку. Trottel. Cretin. Scemo. Геллерт с удовлетворением отмечает, что он по-прежнему может мгновенно вспомнить слово "идиот" на двадцати семи языках.

***

Альбус все еще был рядом, когда Геллерт проснулся на закате. Он пошевелился в кресле. — Что такого было у Волдеморта, чего не было у меня? Альбус замирает у него за спиной, слышно тихое шуршание его шелковых туфель. — Тебе не терпится выйти на бис? — Разве ты можешь винить меня за профессиональное любопытство? Последовавшее молчание говорит о том, что да, Альбус мог бы с радостью обвинить его. Геллерт проигнорировал это. — Ну, — многозначительно отвечает Альбус, — он действительно извлек выгоду из твоего превосходного примера. — О, и кто из нас преподавал ему в течение семи лет? — возражает Геллерт, подходя к кровати, чтобы лучше видеть драматическое представление Альбуса. — Скажи мне, Альбус, ты никогда не раздражал своих учеников своим хвастовством? — Я преподавал, а не «хвастался». — Когда ты начал понимать разницу? — Он использовал не Дары, а крестражи, — Альбус меняет тему, поджимая губы. Удивительно, но он отвечает на первоначальный вопрос Геллерта. — Я уже сбился со счета, сколько их у него. Я бы предположил, что десять. И у него есть Гарри. — Гарри? — Мальчик. Крестраж, который он никогда не собирался создавать. Геллерт хочет возразить, что это полная нелепость — случайно создать крестраж, что Темные Лорды должны, как минимум, нести за это ответственность, но Альбус продолжает, прежде чем он успевает: — У него были некоторые любопытные способности, но, в конечном итоге, он был просто мальчиком, который, как мне всегда казалось, был меньше похож на меня, чем на тебя. — Как зловеще. — Нет, — неожиданно резко возражает Альбус. — Гарри Поттер был храбрым и добрым, с острым чувством справедливости. Я думал, он был настроен творить добро в этом мире, чего бы это ему ни стоило, и я надеялся, что мое влияние направит его в созидательное русло. Он снова начинает расхаживать по комнате, его мантия колышется, взгляд и голос смягчаются. — Ты не можешь себе представить, Геллерт, какую надежду он принес угнетенной Британии. И как символ, и как прекрасный мальчик, с чистым сердцем. — И его... что, шантажировали? Похитили? На него наложили Империус? — Нет, — голос Альбуса становится тонким и глухим. — Насколько я могу судить, никакого принуждения не было. Гарри вступился за мою жизнь, подарив прощальный акт милосердия, но, как оказалось, у него не было твоей преданности высшему благу. Ты был уникален, хотя и фанатичен в этом. — И что же предложил ему Волдеморт, чтобы переманить его у тебя? — Геллерт спрашивает с неподдельным гневом. — Ходят слухи. Геллерт обдумывает это резкое заявление. Оно вызывает смех. — Они что, считают себя родственными душами? — Геллерт полагает, что так оно и есть, в самом гротескно буквальном смысле. Альбус тяжело опускается на свою кровать. Его лицо становится каменно-неподвижным, за исключением взгляда, который останавливается на Геллерте. — Боюсь, — наконец говорит он, — я не в том положении, чтобы судить их. — И когда, — тут же парирует Геллерт, — что-либо мешало тебе выносить суждения? Тебе, кто добился ранее несуществующей должности в Визенгамоте только для того, чтобы судить людей более эффективно и масштабно? Он говорит это с некоторым раздражением, но Альбус начинает смеяться. От смеха по его блестящим серебристым волосам пробегает рябь, а лицо кажется почти на сотню лет моложе. (И Геллерт вспоминает момент, украденный на рассвете почти столетие назад. Это та же сцена, тот же прилив удовольствия, когда он на мгновение поколебал самоуверенность Альбуса. Ощущение такого же сладкого триумфа, как от любой военной победы. Это была бы та же сцена, не будь они сейчас в разных постелях).

***

Неужели этот Гарри доверял любви Темного Лорда больше, чем Альбусу? Похоже на то. Геллерт еще немного поразмыслил над этим. Возможно, мальчик просто умнее него.