Ганфайтер

За спиной захлопывается тяжёлая дверь. Все звуки остаются за стеной клуба, их заменяет шум искусственного города. Все в этом месте - фальшивка. Все до последней детали. Галлахера воротит от вылизанных до идеала видов, похожих разве что на красивые обои для рабочего стола. Он едва ли не чувствует рвотные позывы, когда проходит мимо очередного пафосного ресторана, где на красивых подносах подают сны и мечты в чистом виде. Но кое-кто переплюнул все это в искусственности. Сколько ночей Галлахер провел, наблюдая за танцором на возвышении сцены? Он бы сбился со счета, если бы вообще начинал считать. Наверное, в его случае это было бы похоже на засечки заключённого на стене одиночной камеры. Четыре, восемь, двенадцать... Уже от этой мысли хочется зевнуть. Ночи, проведенные в виртуальном мире, в окружении виртуальных людей, в компании виртуальной куклы для удовольствий. Куклы. Разве можно было описать Ганфайтера лучше? Каждый бокал в баре был начищен Галлахером до блеска не одну тысячу раз. Звук, который выходит, если провести мокрым пальцем по краю, похож на писк в его собственной голове. Если прослушивать раз за разом пусть и сменяющие друг друга, но все же однотипные программы, однажды это начнет походить на изощрённую пытку. А если при этом перед глазами человек, близкий к тому, чтобы вызывать эффект зловещей долины, становится ещё хуже. Он снова здесь. Точнее, не только он. Они оба. И разгоряченная алкоголем толпа, которая уже давно стала для Галлахера не более, чем массовкой к какому-нибудь Пенаконийскому фильму. Наверное, его проблема во многом в том, что он не воспринимает их всех, как отдельных существ. У них одни желания и одни мечты на всех. Одна на всех грустная история прошлого. Везде немного разная, но, все же, одна. Они несчастны, они брошены, они нелюбимы. Все поголовно. Человек, довольный своей жизнью, не стал бы забываться во снах. На Пенаконии каждый поголовно несчастен, и Галлахер давно принял это, как факт. Но что тогда здесь делает Ганфайтер, если он, по мнению бармена, просто очередной "золотоискатель"? А что ещё важнее, что здесь делает сам Галлахер? Все это похоже на день сурка. Он разливает алкоголь по бокалам, а после их опустошения начищает тонкое стекло, чтобы вновь наполнить. Песни на фоне похожи одна на другую. От них болит голова. И Ганфайтер. Он стал чаще появляться на сцене. Для него даже собрали отдельный плейлист. Кажется, у руководства в планах программа с ним в главной роли. Что ж, Галлахер не сильно удивится, если увидит, как этот красавец раздевается под кантри. Стоп. "Красавец"? Черт, это нужно запить. Галлахер не любит ложь. Не любит ни разодетых по последней моде красоток на улицах Золотого мига, ни смазливых мужчин, ведущих этих красоток под руки, чтобы те не запутались в собственных ногах и не встретились лицом с асфальтом от выпитого алкоголя. Не больно, зато унизительно. В каком-то роде даже полезно. Не любит. И чуйка никогда не подводила его, когда дело касалось лжи. Что-то очень похожее на собачий нюх. Но от Ганфайтера пахло странно. Пахло обожжённой кожей, порохом, запекшейся кровью. И за этими запахами он не мог понять, чувствует ли ложь. Собственно, какая разница? Кукла она и есть кукла. Разве стоит об этом думать дольше трех минут? Или сколько там уходит у среднестатистического человека, чтобы достичь оргазма. Неважно. Почему он об этом думает? Не в первый раз даже. Эти же мысли давили на его голову ещё в прошлой главе... Прошлой главе его дня сурка. Вчера, позавчера, и раньше, раньше, раньше... Он слишком запутался и потерялся в днях. Кажется, действительно стоит ставить засечки, как будто он - преступник, отбывающий срок в этой тюрьме. Как минимум, для Галлахера Пенакония - всё ещё тюрьма. Красивая и блестящая, выкрашенная золотой краской и отшлифованная до появления на поверхности отражения. Отражения чего? Горькой действительности, видимо. Пенакония - тюрьма. Все здесь - заключённые. Заключённые собственных страхов перед реальным миром. Но не Галлахер, конечно нет. Он не такой, ну что вы. Галлахер не любит напиваться до беспамятства. Но иногда это, все же, происходит. И иногда, совсем иногда, Галлахер думает о Ганфайтере. С салфетками под боком или в туалете клуба. Мерзко. Грязно. Пошло. "Грязные сны" - он, кажется, начал понимать смысл названия. Мерзко. Потому и напивается, чтобы не вспоминать. "Ганфайтер". Бармен снова и снова прокручивает в голове это слово, или в его случае кличку, когда напротив него блестит черной синтетикой костюма знакомая фигура. Почему он всё ещё называет этого танцора по его псевдониму, если знает имя? Это ведь даже в каком-то роде жестоко. Как будто у него действительно не существует личности, как будто он растворяется в грезах, сделав шаг в сторону от пилона и соскочив со сцены. Ган-фай-тер. Проговаривает одними губами, пытаясь понять, где ещё он мог услышать это слово. Слово, которое мало где используется, устаревшее и ненужное. Ох, точно. Кажется, была песня с таким названием. Песня, написанная незнакомцем с далёкой планеты. Интересно, Бутхилл знает об этом? "...Кому страх не знаком, тому бог - не судья, и шериф - не закон." Галлахер усмехается. Видимо, все же знает. Потому что создаётся впечатление, что Ганфайтер живёт по этому принципу. Одни и те же мысли, один и тот же человек. Болит голова. Как же болит. Хочется уснуть. Как работает сон во сне? Видимо, паршиво. Галлахер сходит с ума. А Бутхилл скрывается за углом в коридоре приват-комнат, блеснув белыми волосами в ультрафиолете. Под ремнем множество смятых купюр, под глазами замазанные синяки усталости, под руку с посетителем. Что за этим последует - кажется, он сам не знает. Почему-то Галлахер не верит, что у танцора есть четкий план действий на случай, если что-то пойдет не так. Все его идеи, скорее всего, ограничиваются хорошим ударом в челюсть в качестве пути побега. Но Галлахеру уже все равно. Его смена почти закончилась. Он лениво зевает, и однотипные статисты из массовки перестают для него существовать. Он последний раз оглядывается в коридор, со множеством подсвеченных неоном дверей. Ган-фай-тер. Бог ему не судья, а шериф - не закон. И посетитель. Посетитель одет в форму корпорации межзвездного мира.