Шипы да ягоды

      Всë началось два месяца назад.       Беременность, протекавшая плавно, без осложнений или неудобств, превратилась в просто ужасающие роды, вытрясшие из меня всю душу. Я не верил, что может быть так больно. И она всë тянется за мной, не отпускает. Он уже шею пытается держать, а мне всë ещë каждый шаг даëтся с трудом из-за шрама в промежности. Даже несмотря на расширение таза, мои бедра оказались слишком узкие, и он не смог бы протиснуться. Пришлось резать. Крик хрустел в моей голове, перейдя все границы промкости. За моим минусом не чувствовался фон, но даже это не заставило медперсонал прекратить мои мучения, привыкшие, нечувствительные ублюдки. Обезболивающее не работало, они всë кололи и кололи мне его в спину, и я не знал, что причиняло больше боли: протискивающийся сквозь родовые пути младенец или эти злосчастные уколы. Я пытался свернуть металлические ручки, чтобы хоть как-то унять боль. Когда послышался детский плач, я обрадовался. Наконец, это всë закончилось. Меня словно через мясорубку пустили. Я потерял много крови. Уж не знаю, сколько часов прошло, но рассвет давно сменился закатом, и из окна тускло светило. По мокрым от пота рукам прошла холодная дрожь. Рома перерезал пуговицу. А потом… «Поздравляем, у вас омега!». Надо мной посмеялись все. Врач демонстрировал мне окровавленного малыша, улыбался сквозь маску, а я не верил в происходящее. Омега. У меня родился омега. Он кричал. «Кричит значит дышит, лёгкие расправились, он сам теперь может перерабатывать воздух», – то ли пытался отвлечь себя, то ли заставить порадоваться хоть чему-то. По телу снова прошла дрожь. Омега. Я беззвучно плакал, пока медбратья и врач копошились, вокруг словно всë смазалось, ускорилось. Чëрт возьми, я так тяжело пережил эти роды, я не вынесу ещë один «поход» за альфой. Не хочу, не хочу, не хочу! Всего-то и требовалось зачать альфу, почему, Роман же не пьëт, не должно было быть такого исхода. Роман стоял рядом, сжимая мою руку, пытаясь успокоить плюсом. И на что он рассчитывал… Я не знал, что меня ждало в будущем, и думать об этом не хотел.              Я плохо помню первые дни. Заживало всë плохо, а вот он был здоров, средний по всем параметрам, волосатый сморщенный младенец, отъедающий от моей груди часть. А у меня полез геморрой, о котором никто не предупреждал, и каждый поход в туалет сопровождался истошным рыданием. Я не хотел. Не хотел всего этого испытывать. Почему я должен проходить через это, разве уже не достаточно? Как можно преподносить рождение как что-то приятное, что-то, что захочется пережить второй, третий раз? Или я оказался из тех немногих омег, которым не повезло с всплеском гормонов, поэтому все молчат?.. Я смотрел на свой живот, больше похожий на медленно сдувающийся пузырь, испещрённый растяжками. Да, кожа стягивается, но вид беременного пуза пугает: через сколько мышцы и органы придут в прежнее состояние? А то, что у меня между ног… Всë превратилось в какое-то месиво, у кожи неестественный цвет и этот шрам. Меня зашили, как ребенок куклу. Огромные стежки, неровный шов. Надо мной словно надругались, во мне не осталось ничего цельного. Это уже не то красивое тело, что было раньше. Теперь это рожавшая изношенная оболочка и всë – больше ничего от меня не осталось. Поводы для слëз росли в геометрической прогрессии. Соски потрескаются и будут кровить, а сама грудь на весь период кормления деформируется и по окончании будет выглядеть как у собаки: висящее и пустое нечто, как это было у отца по рассказам других омег. Может, поэтому он с такой любовью ко мне относился и больше никогда не рожал? Своим появлением я испортил его жизнь.       Моë здоровье стало ещë хуже. Рома смотрел на меня с тревогой, постоянно говорил о моëм здоровье, спрашивал, что он может для меня сделать, а мне и попросить нечего – я хотел покоя и забвения. Но разве мне мог их хоть кто-нибудь предоставить? А вот отец и родители Ромы справлялись о здоровье для приличия и поздравляли с первенцем. В их взглядах так и читалось разочарование. Омегу никто не ждал. Цветы на тумбе воняли и, кажется, именно из-за них началась моя аллергия. Неужели моë тело настолько ослабло? Всю жизнь жил в частном доме, на чьей территории было высажено множество деревьев и цветов, а тут… Всë изменилось.       Вскоре его кожа перестала быть кроваво-розовой и приобрела бежевый оттенок, правда синие вéнки были видны чрезмерно сильно. Говорят, младенцы красивы, но это сморщенное недоразумение выглядело так неприятно, что всякий раз хотелось отвести взгляд. Лицо, словно слепленная из глины карикатура, широкий чуть ли не на пол лица нос, глаза – два вареника или, если задуматься, это больше похоже на раковые опухоли, но уж точно не нормальные веки. Отёчный, опухший. А Роме, кажется, он нравился. Когда он пришёл для выписки из роддома, то долго не мог двинуться, ибо держал его на руках и вглядывался в лицо. Целовал, гладил даже не его, а скорее воздух над ним, плакал и умилялся каждому его микродвижению. Казалось, он умрëт на месте от переполнявшей его нежности и трепета, он глубоко дышал, чтобы сдержать слëзы, и благодарил меня бессчётное количество раз. В тот момент мне было до жути не по себе. Помню, я забрал омегу и сам начал в него вглядываться, пытаясь понять, что именно так растрогало Романа.       — Какой же красивый он у нас родился.       — Разве? — горько усмехнулся я. Младенец заулыбался, из-за чего проявилось ещë больше морщин на его лице. Словно старик. Я посмотрел на Романа и застыл. Его брови поползи вверх, а глаза полнились недоумением. Ужас заполонил меня. Я ответил неправильно. Это не то, что он хотел услышать. Я не хотел, я не вкладывал туда этого смысла! Я совершил ошибку.       — Да... А ты считаешь, нашего малыша некрасивым?       Я не знал, что ему сказать. Я сдуру ляпнул, не подумал. Внутри всë забурлило, и я не смог сдержать слëз. Стало так горько. Мне он действительно не нравится, он такой страшный, и когда улыбается, кажется, что природа на нëм знатно отыгралась. Он уродливый. Почему у меня родился омега, ещë и такой? Я не мог перестать плакать и душить себя минусом. Рома пытался меня утешить, но я прятал лицо и жмурил глаза. Если бы это ещë могло помочь. Воздух в лёгких стал кончаться, я закашлялся. Рома гладил меня по плечам и что-то говорил, испускал плюс, но мне было совсем не слышно его. Мне было так плохо. Я не хотел этого ребёнка.              На выписку из роддома должно было приехать много народу. Помимо отца, обещался прийти дядя-омега, Миша с родителями и их кузен со своей семьëй. Когда я успокоился, Рома достал классический костюм, конверт, пелëнки и прочую мелочёвку. Он много суетился, не знал, куда себя деть и избегал смотреть мне в глаза. Сказал, что нанял фотографа, чтобы запечатлеть момент выписки и в будущем с теплом вспоминать эти мгновения. Это должно было звучать жизнеутверждающе, мило и романтично, но после моих слёз Рома звучал крайне неуверенно, будто он пытался убедить себя в правдивости своих же слов, но получалось с натяжкой. Видно, что ему было неловко и я как смог поддержал его попытку, передав ребенка и забрав одежду.       Костюм, на удивление, выгодно скрыл дефекты тела, даже несмотря на всё ещё беременный живот, туфли немного жали из-за отёчности ног, но, умывшись и нанеся макияж, я даже стал выглядеть привлекательно, если не обращать внимание на лопнувшие в глазах капилляры. Высокий, как будто даже бодрый, в полосатом костюме и с натянутой улыбкой. Рома приобнял меня и поцеловал в щëку, второй рукой держа сына в цветастом конверте. Мы действительно выглядели, как семья.       — Я так тебе благодарен за чудо, что ты мне подарил. Посмотри на нас, Лëш. Мы молоды, и у нас всë впереди. Мы со всем справимся. — Он замялся, хотел сказать что-то ещë, но, видимо, не подобрал слов. — А теперь пойдëм к родным, они нас наверняка заждались.       Я улыбнулся, перенимая ребенка обратно. Неприятно заныли бедра, и я крепче сжал его, чтобы не выронить из трясущихся рук. Роман засуетился, собирая остатки вещей по сумкам, а я пытался не смотреть вниз. Хорошо, Ром, если хочешь, я продолжу тебе подыгрывать.              

***

             Кажется, он проснулся.       Я подскочил на кровати, провоцируя волны боли по всему телу. Свет горел, а за окном начало-середина ночи. Омега не хныкал, а рвал глотку – как давно он проснулся? Неужели я опять залип и ушёл в свои мысли настолько, что уснул? Он скинул одеяльце и вновь выгнулся назад. Жутко выглядит. Учитывая его крик, тем более. Будто режут.       На руках омега заметно успокоился, плач стал жалобным, а когда начал есть, и вовсе стал причмокивать с небольшими перерывами на дыхание. Такой кряхтун. Только заметит кого рядом, сразу подаëт признаки жизни, улыбается и гулит. Не ночью, конечно, но хотя бы днём он достаточно сносный. Глупышка такой, когда смеëтся или принимает за человека воздушный шар или игрушки. Он стал меньше спать, но теперь есть какое-то подобие режима. Я так и так недосыпаю, но стало почти похоже на правду. Ночью он реже стал просыпаться – поест и сразу засыпает. Поскорей бы он стал старше. Сложности в любом случае будут, но хоть другого толка. Таскать постоянно на руках его нет сил, почему он не засыпает в кроватке, почему он вечно орёт как резаный? Есть омеги как омеги, с детства приученные помогать и няньчиться, с мала научающиеся навыкам отцов. А я... я не помню, где я пропадал в это время. Лазал по деревьям и оврагам, учился, работал. Да и я не был вхож в компании наших омег, как-то так вышло, словно я и не омега вовсе, а альфа, случайно оказавшийся в их коммуне. И теперь я наворачивал круги с неунимающимся младенцем без единого понимания, что мне с ним делать. Ищешь рекомендации, советы. Но они не работают. Кормление не по требованию, а по расписанию. В итоге, он верещал полчаса, пока я сидел в другой комнате и затыкал уши под работающий пылесос, сдерживая слёзы. Как я смогу воспитать сына, если даже успокоить его не могу? Той выходкой я просто поиздевался над ребёнком, пытаясь облегчить себе жизнь.       Поскорей бы Роман приехал. Когда он сам кормил омегу смесью, я мог хоть немного дольше поспать. Ибо если я продолжу в том же духе, то не ограничусь скупостью реакций и заторможенностью. Да и успокаивает он лучше, мой плюс не чета его, совсем стало сложно его давить из себя. Всего пара дней. Надо вытерпеть.       К тому моменту, как я уже минут пять медленно наворачивал круги по комнате, он уснул. Облокотившись на меня, поджав ноги и скрепив ладошки, гулко сопел широким носом. Сейчас он выглядит всяко лучше, конечно. Интересно, это нормально, что он так мало ест? Или ему не подходит эта молочная смесь? Он же должен семимильными шагами расти, набирать вес, но отстаëт от нормы. Роман постоянно приводит слова врача в пример, мол, всë хорошо, волноваться не о чем. «Ты слишком много переживаешь». Конечно, переживаю. Он так яростно ел. Всего за пару недель он изничтожил мои соски, оставив столько трещин на них, что никакие мази не справлялись. Никогда не забуду, как Рома помогал прикладывать его к груди и как тогда потекла кровь. Кормление было таким болезненным. Наверно, неудивительно, что у меня пропало молоко. Но если бы оно у меня было, омега бы лучше набирал вес. Я сам был слабым ребёнком, если и он будет так же часто болеть... Не то, что я хочу ему передать.       Дверная ручка щёлкнула и дверь приоткрылась. Из-за неë выглядывал Миша, босоногий, в пижаме. Я уже выключил свет и хотел ложиться, чёрт.       — Лëша, Лëш… — В ответ я прошипел, отворачиваясь, будто мог не допустить звук до ушей младенца. Миша продолжил стоять на пороге. Пах страхом, сомнениями да и голос у него дрожащий, чуть не плачущий. Зачем он ко мне пришёл? Кошмар приснился? Я явно не тот, кто сможет успокоить, окутывать плюсом у меня никогда не выходило.       Омега не проснулся ни сейчас, ни когда я уложил его и укрыл, подпëр валиками его крохотное тельце. Напряжение от тяжести ушло. Он мерно дышал и не реагировал на изредкое поскрипывание пола. Миша всë так же стоял и молча ждал. Я выдохнул. Ладно, допустим. Подойдя и медленно, чуть дрожа, присел на уровне с Мишиной головой, заглядывая в лицо. Попытался выдать максимально дружелюбно:       — Что такое? — На таком расстоянии видно его стесняющееся, боязливое и тревожное выражение. Он бы и не подумал обратиться ко мне, если бы Рома был дома. На безрыбье.       — Можно, я посплю сегодня здесь?       Вот удивил. Конечно, нет, нельзя. Почему вообще он ко мне обратился, неужели не может сам перевести дух? Отец меня бы ни за что не впустил в свою кровать. Парень уже в школу пошёл, учится, а до сих пор спать один боится. Чувствуя, как начинаю пускать минус, пытаюсь подавить. Чëрт возьми, как ему теперь покорректней отказать?       Во время беременности да и до неё мы с Мишей взаимодействовали не так много, из-за чего оба друг дружке даже понравились поначалу. Он мне рассказывал, как идёт подготовка к школе, спрашивал, как растёт братик, и носил мне цветы, сорванные по пути. И мне даже немного это нравилось. Я же омега, конечно, меня это умиляло, особенно когда мой мозг купался в гормонах счастья. И Роме это нравилось, а значит, мне тоже. Но на расстоянии общаться всегда проще. Поэтому, когда юный сорванец стал жить с нами, всё начало катится по наклонной.       — Миша, ну ты же уже взрослый. В школу пошëл, да и не пристало тебе бояться, ты же альфа.       По глазам вижу, кольнул, за живое. Минус разошёлся по комнате, глазки забегали, заблестели, пальцы мять начал. Выдыхает что-то еле слышно, того глядишь, заплачет. Лишь бы он не проснулся.       — Рома говорит, что бояться могут все. Я всю ночь кручусь, не получается уснуть. Я не буду мешать, я тихонечко буду спать, Тоша не проснëтся. Пожалуйста, Лëша, я буду хорошо себя вести.       Нет ни сил, ни желания с этим разбираться. Тело затекло от неудобной позы да и сидеть долго мне шов не позволял.       — Миша, послушай…       — Ну пожалуйста, пожалуйста. — Он взялся за мою руку. Неприятно: холодные, потные ладони. Заплакал. Черт, я довëл его до слëз. — Мне страшно спать одному.       На языке завертелись слова, а в горле застрял ком. Мне нечего ему противопоставить, но позволять ему я ничего не хочу. Пусть убирается к себе в комнату и не раздражает рецепторы своим фоном вперемежку с минусом. Рома бросил меня одного с этими двумя детьми, да, не по прихоти – работа, но так плохо в этих четырёх стенах, ещё и без него. Невыносимо.       «Будь хорошим мужем».       — Хорошо, проходи.       Миша просиял. Вытер рукавами глаза, поблагодарил и залез на край кровати. Сидит, смотрит на меня, ждёт. А я в очередной раз уступил. И кому? Сколько ещё надо потерпеть, чтобы это всё закончилось? Челюсть заныла от напряжения, на груди тяжесть. Пара дней и должно стать проще.              Миша быстро уснул. Бурчал что-то невнятное моментами, как все дети, лицо морщил. В какой-то момент полез обниматься, но я успел подложить ему подушку. Эх, он просто маленькая копия Романа. И фон их очень похож, даром что родственники. Но тем не менее он другой. Что будет лет через десять, когда он войдёт в пубертат? Он же не съедет, так и продолжит жить с нами. И если на… Антона, как на родственника, он не среагирует, то что я? По комнатам прятаться от озабоченного подростка, не выключая денно и нощно систему вентилирования?       Если бы Роман был сегрегатором, всё было бы в разы проще. Он бы ушёл из семьи, забрав себе Мишу на воспитание, а я остался бы с Антоном и… Даже не хочу думать о том, что мне пришлось бы вернуться к отцу. Хотя мне это и не должно светить. Даже после начала пубертатного периода Роман не планирует растрогать брак. Наоборот, мы будем вместе, совместно выращивать детей. Даже не знаю, что мне ближе: моногамная или сегрегационная культура.       Отец растил меня несколько странным образом. С одной стороны, он из семьи сегрегационной культуры, в которой омеги традиционно живут большими семьями или даже коммунами, работают и растят детей, а альфы преимущественно одиноки, но время от времени сбиваются в разновозрастные группы. А с другой, вокруг нас современные мужчины, которые с течением времени, хочешь не хочешь, вступая в контакт, что-то да меняли. Старые традиции за ненадобностью пропадают, но мало кто может или хочет от них отказаться. У нас принято встречаться с противоположным полом на смотринах, где старшие омеги оценивали кандидатов. И вроде эта традиция крепко держится, но вот последующая вереница событий разнится от случая к случаю. Соседи расписывали мне это так: пара сходится, набирается опыта в общении, зачинает сына и проводит совместно беременность. Если ребёнок рождался здоровым, то альфа вписывался в свидетельство о рождении и благополучно пропадал до момента пубертата сына-альфы, после чего забирал его себе на воспитание – если же рождался омега, то он продолжал жить с отцом и другими омегами. Спустя время пара может снова сойтись или же мужчины находят себе других партнёров. Ни о какой крепкой долгосрочной связи между «супругами» и речи не было, это был брак-функция, существующий только для продолжения рода. Это абсолютно меркантильная история, и даже не верится, что для, как минимум, четверти населения планеты это было нормой, оптимальным раскладом жизни. Сейчас сегрегационная культура тает с каждым поколением, уступая место моногамной, более распространённой в мире и более подходящей нынешнему времени.       Вот только традиции так просто не отпускают. Когда-нибудь сегрегаторы со своими замашками канут в лету, ассимилируются. Сам факт того, что мой супруг, выбранный моим отцом, явно из моногамной культуры, о многом говорит. Да и то, что он отпустил меня не в просто беременность, а в полноценный, моногамный брак. Вот только… Я хоть и понимаю все преимущества моногамии, но вырос-то в, пусть и упрощённой, но сегрегационной культуре. И порой мне просто дико то, что происходит в нашей семье.       Но в то же время… В этом раскладе, по крайней мере в моём случае, плюсов явно больше. Как минимум то, что я, помимо заботы о доме, детях и муже, никому ничем не обязан. И это навсегда. Нужно лишь продолжать быть хорошим семьянином. Даже для Миши. И какой чёрт его дёрнул ко мне обратиться.       Так неуютно.        Понятия не имею, как мне стоит обращаться с Мишей. Он насторожен, не проявляет со мной свой нрав и всячески липнет к брату. С одной стороны, это хорошо, а с другой, Рома говорил, что это скоро должно пройти, ему нужно время привыкнуть. Но прошло два месяца. Да, большую часть времени он пропадает в школе, гуляет с другими детьми и развлекает сам себя, но со мной он взаимодействует больше, чем с Ромой. И тем не менее. Рома говорил, что для него важно, чтобы мы поладили, но нет никаких подвижек. Как было бы славно, если бы он жил со своими родителями. Не пришлось бы распыляться ещë и на него. Но… раз Рома хочет, чтобы его брат жил с ним, то не стоит препятствовать его планам. Я покажу Роману, что смогу наладить наши с Мишей отношения.