ее небесное тело

***

Имя Венеры, отсылающее к богине любви, может ввести в заблуждение. На самом деле это совершенно не гостеприимная планета. Она окутана слоями ядовитых облаков — именно они делают ее такой яркой, поскольку обладают высокой отражающей способностью. И даже если бы мы могли дышать ее атмосферой, это бы нам не помогло: мы бы тут же погибли под ее давлением или сгорели дотла.

***

Перед глазами все расплывается: солнечные лучи пробиваются через щель цветастых занавесок, и Даша пытается сфокусировать взгляд на чем-то одном, но ничего не получается. Маленькая комната пульсирует, то сжимаясь, то разжимаясь, и стены серой, обшарпанной хрущевки сначала грозятся вызвать приступ клаустрофобии, а затем разъезжаются в разные стороны, даруя столько лишнего пространства, что в нем можно случайно потеряться. Все тело ломит, как если бы по каждой косточке в теле Даши прошлись молотком. Во рту настолько сухо, что создается такое впечатление, словно стоит Даше прокашляться, и вместе с кашлем из глотки посыплется песок Сахары, царапая горло. Утро после прихода всегда напоминает нескончаемую пытку, когда организм обезвожен и обессилен, конечности не слушаются, лоб покрыт липкой испариной, а на душе пусто и гадко. Митя называет это «осознанным изнасилованием тела и мозга». Ночное занятие любовью с ЛСД всякий раз оборачивается этим, когда эйфория проходит, и ты понимаешь, что тебя снова грязно выебали в самом отвратительном смысле этого слова. Даша прилагает все возможные усилия для того, чтобы принять сидячее положение на кровати, простыня которой съехала куда-то в область ног. Дашу знобит, а прикосновение тонкой белой майки к коже вызывает чувство фантомного раздражения. Все чувства Даши — фантомные. Она жадно пьет из бутылки, а затем кидает ее куда-то вглубь комнаты. Митя не рассердится: поругается, конечно, что она в край обнаглела, но после ее ухода займется долгой и муторной уборкой дома, который когда-то был их с бабушкой. Даша щурится, чтобы прочитать криво выведенные надписи на стенах, хотя давно знает их наизусть. Многие из них оставила она сама, чтобы белая облупившаяся краска вместо обоев не выглядела так угнетающе. Буквы Мити нехотя складываются в слова: «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» Даша проводит ладонью по лицу и не знает, что ответить на этот вопрос. Как и всегда. Ее соратник со школьных времен, Митя Шишкин, которого в народе недаром называют «Гашишкин», кажется ей странным. В углу его спальни находится домашний иконостас из девяти икон, несколько восковых свечей и старая лампада, покрытая копотью. Даша не раз ему говорила, что держать в этом притоне образа — неправильно, но Митя все равно никуда их не убирал. Может быть, в память о бабушке, может быть, потому что действительно верит в Бога, хотя Даша считает, что это все напускное. — Ты мне вчера вазу разбила, — Митя говорит спокойно, без разочарования в голосе, но оно все равно угадывается в его словах. Он высокий, веснушчатый, с большими синяками под голубыми глазами. Волосы у него длинные, достающие до плеч и отливающие рыжиной. С такими внешними данными он бы мог поступить в театральный, но ему нравится рисование. С такими внешними данными он бы мог поступить в театральный, но вместо этого он учится на программиста, торгует наркотиками и, параллельно с этим, работает Java-разработчиком, хотя сфера IT ему не особо нравится. — Я скину тебе за нее деньги, — отвечает Даша бесцветным, хриплым голосом и морщится от очередного болезненного спазма. Митя открывает древний шкаф со сломанной дверцей, выуживает оттуда серый вязаный свитер и кидает его Даше, чтобы она хоть немного согрелась. — Нет, не надо. Она у меня с самого детства была, так что тут дело не в деньгах. У тебя ужасная привычка от всего откупаться, как будто бы то, что у тебя богатые родители, способно перекрыть все твои косяки. Даша надевает свитер, стараясь не развязывать очередную ссору. Она ненавидит, когда Митя тыкает ее носом в их финансовые различия, потому что, будь она с ним такой же избалованной и пренебрежительной, как с большинством людей, она бы не спала в этой крохотной комнатке с ужасными цветочными шторами и безвкусным советским ковром на полу. — Мы не трахались? — вместо этого спрашивает Даша, как будто бы это самый нормальный вопрос, который может задать один друг другому. Их дружба с Митей — нескончаемая попытка спастись от въевшегося под кожу одиночества, поэтому раньше они спали вместе, в нарко-бреду и желании превратиться на какое-то время в одно целое — по отдельности их вряд ли можно назвать сформированными, достроенными личностями. В семнадцать лет это случилось впервые: Митя сходил с ума после смерти Людмилы Васильевны, а Даша была под кокаином и ей хотелось движения. Сейчас им обоим — слегка за двадцать, и они уже не помнят, как вообще существовали до этого. — Нет, — коротко отвечает Митя, совершенно не смущенный вопросом. Его вообще сложно вывести на эмоции: в какой-то момент он исчерпал их все, каждую до единой. Сейчас он пребывает в состоянии вечного спокойствия, и порой это бесит до осточертения, но, в основном, Даша с этим смирилась. Он смотрит на нее с усталостью и легким сожалением: Даша красивая, тонкая, изящная. Сидит на его разваливающейся кровати, ножку которой подпирает сборник стихов Вознесенского, губы белые, потрескавшиеся. Темно-каштановые волосы делают ее лицо еще бледнее, мешковатый свитер — хрупче и меньше. Глаза карие, как лесной орех, но не медовые. Для медовых в них не хватает золотистых искорок: быть может, когда-то в детстве они и были такими — по крайней мере, Мите так кажется — однако сейчас они потухшие. Про нее говорят: «Человек-буря», а она отмахивается и смеется: «Просто буря. Не человек». Про нее вообще много, чего говорят: и то, что в ГИТИС она поступила благодаря родителям, оставившим щедрую взятку в несколько миллионов, и то, что она нимфоманка, которой без разницы, где, с кем и когда. Митя слышит эти слухи, раздающиеся за ее спиной, на каждой вечеринке. Даша слышит их тоже, но никогда ничего не опровергает. Ей нравится быть в центре внимания, а каким образом — неважно. — В понедельник нам представят новую преподавательницу по сценической речи, старого, вроде как, вышвырнули из-за того, что он брал взятки, или что-то в этом духе. Надо будет подготовить какое-нибудь стихотворение, но мне так лень. Даже ничего нового учить, наверное, не буду. У меня за эти несколько лет столько лирики в голове отложилось, что совсем скоро придется самой что-то выдумывать, а то все остальное уже знаю. Митя садится на край кровати и смотрит на дурацкие занавески в мелкую розу. Поэзия никогда его не волновала, хотя Есенина он признавал, как никто другой. — Вам только классику можно? Расскажи Земфиру. Даша зевает и притягивает голые ноги к груди, на несколько секунд задумываясь над предложением Мити. — Посмотрим. Если эта Вербицкая не консервативная старуха, то можно попробовать. У нас таких много, хотя, казалось бы, ГИТИС — не «Щука» и не «Щепка» с их одержимостью «традиционным театром». Мы в конце года будем «Грозу» ставить, пока ребята из другой мастерской будут ставить «Над пропастью во ржи». Это разве справедливо? — жалуется Даша, но Митю это не особо трогает. Ее проблемы всегда были для него бесконечно далекими. Она не работала ни дня в своей жизни, жила в своей собственной однокомнатной квартире на Чистых прудах, подсела на наркотики не от тяжелой жизни, а от скуки и вседозволенности. Ей не приходилось обеспечивать себя и больную бабушку с тринадцати лет, не нужно было зарабатывать на пропитание самым грязным способом с пятнадцати, пряча закладки и убегая от полиции. Дашу не били в школе, ей покупали все, что она хотела, и она пошла получать высшее образование туда, куда действительно хотела, а не туда, где больше практических возможностей. Митя не видит в Островском проблемы, поэтому жалобы Даши для него — нытье избалованной девочки. Он никогда ее не поймет, но, все-таки, он к ней привязан. Они познакомились пять лет назад, и тогда никто из них не мог подумать, что два таких разных мира могут однажды столкнуться. Даша ходила в частную школу в самом центре Москвы, Митя — в самую обычную, общеобразовательную, в районе Чертаново. Он подогнал им наркотики на баснословную сумму, а затем был приглашен кем-то из мальчиков-пижонов на вечеринку с бассейном — почему бы и нет? Чем больше людей, тем лучше, а иметь связи с дилером — выгодно. Митя соврет, если скажет, что первое время не был влюблен в Дашу. Она красила губы красной вызывающей помадой, носила черные юбки выше колена, громко смеялась, танцевала под «Пошлую Молли», флиртовала со всеми направо и налево, была необузданной, искрящейся, сладко-горькой, как вишневый «Garage». Митя, который рос тихим мальчиком, стабильно посещающим с бабушкой церковь по воскресеньям, был увлечен ее открытостью, если не сказать наготой. Даша была эпатажная, и глупый Митя заражался рядом с ней свободой и юностью. Он хотел узнать, какая она без этой маски, стереть с нее вульгарную помаду, смыть броский макияж с лица, узнать о том, какие книги она читает и с какими трудностями она столкнулась, раз уж ступила на эту скользкую тропу из наркотиков и пьянок. Ему чудилось, что хоть в чем-то они должны быть похожи. Но он ошибался. Он ошибался, потому что оказалось, что Даша — это просто Даша, сверкающая конфетная обертка, внутри которой кроется пустота. И тогда он ее разлюбил, а от закидонов богатенькой девочки стало тошно. Но они все равно продолжили общаться: ей нравилось то, что Митя не похож ни на кого из ее окружения, а он, в свою очередь, получил от нее нечто вроде поддержки и эскапизма, когда Людмила Васильевна умерла от рака. Даша — Человек-буря, который сметает перед собой все — и хорошее, и плохое. С ней можно здорово отвлечься от проблем; она — та самая спасительная доза, которую ты готов принимать до тех пор, пока не загнешься. Видя, что Митя оставил ее вопрос без ответа, Даша вылезает из постели и босыми ступнями шагает до ванной. Сначала — горячий душ, потом — такси до дома, а там — выбор программы к понедельнику, домашнее задание и бездумный скроллинг Инстаграма.

***

В этой аудитории нет никаких парт. Даша занимает первый ряд стульев, глядя на небольшую сцену перед ней. Она чувствует приятное волнение от предстоящей встречи с новой преподавательницей, потому что сегодня ей надо блеснуть на все сто, чтобы запомниться и стать лучшей в чьих-то новых глазах. Одногруппники могут говорить о ней, что угодно, но Даша знает, что заполучила место в мастерской заслуженно, своими собственными талантом и трудом. Она горит актерским мастерством: конец одиннадцатого класса, бесконечные прослушивания, бессонные ночи, сохранение трезвости во имя искусства, чтение пьес, поэзии и прозы, занятия с педагогом, репетиторы, ЕГЭ по литературе на сто баллов. Даша амбициозная и готова идти по головам; неисправимая перфекционистка, которой было даровано многое, но этого «многого» никогда не было достаточно. Либо все, либо ничего. Ее жизнь можно было поделить на черные и белые эпизоды. Психиатр поставил ей биполярное аффективное расстройство, но она не стала его лечить, потому что таблетки делали ее сонной и заторможенной, а в театральном институте таким не место. В «маниакальные фазы» она засиживалась в здании университета допоздна, практически не спала, испытывала эйфорию без всяких наркотиков. В «депрессивные периоды» она часто прогуливала занятия и могла целый месяц сидеть дома, но родители доставали необходимые справки, и ее не отчисляли. Либо все, либо ничего. Ровно в одиннадцать часов и десять минут в аудиторию заходит высокая молодая женщина. Ее светлые волосы убраны в высокий хвост, на ней серые джинсы, хлопковая белая футболка и длинный бежевый кардиган. Тонкие золотые браслеты обвиты вокруг узких запястий, слегка позвякивая при каждом ее движении; на плече висит черный шоппер «Directed by Alexey Balabanov». На вид ей около тридцати. Даша внимательно смотрит за тем, как новая преподавательница проходит к центру сцены и складывает руки в замок. — Добрый день, я буду вести у вас сценическую речь с этого момента. Как вы могли прочитать в расписании, меня зовут Софья Павловна Вербицкая. Не думала, что встречусь с вашим курсом, так как фактически я отношусь к другой мастерской, да еще и в начале марта, но так сложились обстоятельства, — Вербицкая не улыбается: оглядывает студентов без особого энтузиазма, а затем садится на стул, закидывая ногу на ногу. — В целом, мы продолжим делать то, что я, надеюсь, вы уже сколько-нибудь умеете делать. Дыхательные упражнения для работы с диафрагмой, упражнения на расслабление мышц, чтобы избежать зажимов, развитие дикции, работа с голосом, чтение текстов. На летней сессии я ожидаю услышать от вас четкий и хорошо поставленный монолог, с нужными интонациями, паузами и актерской игрой. Есть какие-то вопросы по организационной части? Даша единственная из группы поднимает руку: не потому, что ей действительно интересны формальности, а скорее из-за желания выделиться. Вербицкая отвечает: «Да, слушаю», и Даша выдает первое, что приходит ей на ум. Строгость новой преподавательницы ее нисколько не пугает. — Думаю, нам всем интересен ваш подход к театральной деятельности. Каким должен быть наш «летний монолог»? Современные пьесы и прозу не берем? Островский, Островский и еще раз Островский? В голосе Даши нет вызова, но уверенность сквозит колоссальная. Вербицкая изящно вскидывает брови. — Как вас зовут? — спрашивает, и тогда Даша слегка улыбается. — Вдовина Даша. — Так вот, Дарья, от Островского я вас избавить не смогу, — в ответ на это хочется обреченно вздохнуть, но Вербицкая продолжает. — Но я не терплю шаблонное актерство и «готовые маски» с заученными интонациями. Вы должны чувствовать паузы, а не заучивать их, а иначе ваша речь становится мертвым текстом. Ваш монолог может быть написан в любом временном промежутке и звучать от лица героя любого пола. По аудитории проносятся удивленные перешептывания, поскольку большинство преподавателей ненавидело, когда девушки читали Маяковского, даже если талантливо. Особенно, если талантливо. — Пробовать себя в разных амплуа — вещь необходимая, особенно пока у вас есть возможность делать это в стенах университета. Каждый из вас имеет определенную фактуру, потому в театре вы будете играть приблизительно одинаковых персонажей, но сейчас я вам даю полную свободу самовыражения. На занятиях по актерскому мастерству вас наверняка просили войти в роль ребенка, хотя вы давно не дети. Я говорю вам о том, что вы можете присвоить себе любой мужской текст, являясь при этом женщиной, и наоборот. Даша впечатлена. Вида она, конечно, не подает, но мысленно делает пометку, что занятия с Софьей Павловной обещают быть куда более интересными, нежели с их предыдущим педагогом. Старый упитанный Вронский на дух не переносил всякого рода инаковость, считая современный театр извращением, утратившим былую прелесть. «Мат на сцене, — говорил он, — это как гора мусора в центре Красной площади». Он строго-настрого запрещал брать «мужские» тексты и все те, которые не попадали под его видение прекрасного. Вербицкая, как минимум, прогрессивнее. Даша также не может не заострить внимание на ее внешности. Может быть, многие сочли бы Софью Павловну обычной, но Даша видит нечто притягательное в этой простоте: минимум макияжа, острые черты лица, длинные светлые волосы, которые выглядят шелковистыми и очень ухоженными — похоже, для того, чтобы добиться такого результата, она покупает хорошие и явно дорогие шампуни. Если бы они встретились не в университете, а в каком-нибудь баре, Даша бы точно воспользовалась ситуацией, заказала бы Софье Павловне пару коктейлей, и… — Как-то это неправильно, что ли, — подает голос один из одногруппников, Леша, тем самым прерывая ход ее мыслей. Его небольшой комментарий так хорошо вписывается в контекст разыгравшегося воображения Даши, что она на секунду успевает подумать о том, что тот, должно быть, телепат. — Как я могу читать любовную лирику, адресованную мужчине, если… Вербицкая переводит взгляд на говорящего. — …Если не смогли побороть в себе токсичную маскулинность? Я не знаю, — Софья говорит без сарказма и всякой ехидности, как если бы она на самом деле не имела представления, что делать в сложившейся ситуации. Даша фыркает. — Или вы боитесь, что я таким образом посягаю на вашу гетеросексуальность? По аудитории проносятся смешки, и Леша слегка краснеет. — Нет, просто одно дело — это когда мы выполняем подобные задания по просьбе педагогов, а другое дело — осознанно выбирать к зачету нечто подобное… Я имею в виду, зачем мне делать это по доброй воле? Даша громко вздыхает и поворачивается к Леше. Его бестолковые препирательства ее порядком утомили и, хотя она не имеет ничего против своего одногруппника, его ограниченность мышления уже начинает раздражать. — Лешик, тебе русским языком объяснили, что это шанс попробовать что-то новое. Если тебе такой формат не нравится, поступай, как обычно, тебя никто ни к чему не принуждает. Просто выруби своего внутреннего душнилу и постарайся обойтись без «это неправильно». Давай, я в тебя верю, — Даша озорно улыбается, и Леша в ответ многозначительно качает головой. Она прекрасно знает, какое влияние оказывает на парней, поэтому не брезгует приторным «Лешик» и заигрывающим тоном. Дашу либо любят, либо ненавидят — либо все, либо ничего. Она слишком вызывающая для того, чтобы сохранять к ней безразличие, и ей это до безумия нравится. Митя говорит, что ее истероидный тип личности — наказание для окружающих, потому что на такое сложно не купиться. Точнее, про «истероидный тип» она сама прочитала в интернете, а Митя, несведущий в психологии, прибегает к понятию «экстравагантности». — Теперь бы мне хотелось услышать от каждого из вас стихотворение. Мы с вами только начинаем знакомиться, поэтому выберите что-то, что, как вам кажется, вас характеризует. Выходите на сцену в любом порядке, представляйтесь и читайте, — Софья Павловна достает из кармана сложенный в несколько раз список группы, поднимается со своего места и садится рядом с Дашей на первый ряд. Даша чувствует, как от Вербицкой приятно пахнет духами с табаком и ванилью, но, не желая терять время даром, первая выходит на сцену. Даша видит, как внимательно за ней наблюдает Софья Павловна, и на одно короткое мгновение встречается с ней взглядом, после чего принимает профессиональное решение не зацикливаться на чьих-то одних глазах, даже если ей хочется произвести впечатление на кого-то весьма конкретного. Она не представляется второй раз. — Анна Ахматова. Отрывок из поэмы «У самого моря». Несколько секунд Даше требуется на то, чтобы собраться. Она абстрагируется от приятного волнения и начинает читать строки про наивного сероглазого мальчика, по неудачному стечению обстоятельств влюбившегося в лирическую героиню.

Я смеялась: «На что мне розы?

Только колются больно!» —  «Что же, —

Он ответил, —  тогда мне делать,

Если так я в тебя влюбился».

И мне стало обидно: «Глупый! —

Я спросила. —  Что ты  —  царевич?»

Это был сероглазый мальчик,

На полгода меня моложе.

«Я хочу на тебе жениться, —

Он сказал, — скоро стану взрослым

И поеду с тобой на север…»

Заплакал высокий мальчик,

Оттого что я не хотела

Ни роз, ни ехать на север.

Плохо я его утешала:

«Подумай, я буду царицей,

На что мне такого мужа?»

Краем взгляда Даша отмечает, как Вербицкая записывает что-то в своем блокноте. Может быть, будь она менее уверена в себе, ее бы это смутило и натолкнуло на мысли в духе «Я делаю что-то не так», но вместо этого в голове проносится смешное: «Портрет мой рисует, не иначе». Когда Даша заканчивает читать стихотворение, темноволосый Леша самый первый начинает аплодировать, а затем подхватывают и остальные одногруппники. Даша чувствует искрящееся, как шампанское, ликование, понимая, что отлично справилась, подмигивает аудитории и, наконец, смотрит на Вербицкую, которая продолжает сидеть в одной позе, с ногой, закинутой на ногу. Кажется, что она и вовсе не собирается ничего говорить и хоть как-то реагировать. Спустя минуту тишины, Даша не выдерживает и спрашивает — чуть более нервно, чем хотелось бы: — Вы не будете комментировать? — А вы готовы слушать, Дарья? А то мне показалось, что вы читали для себя, а не для нас, — Вербицкая коротко улыбается и закрывает блокнот. — Вы настроены на похвалу или на критику? — Скорее на похвалу, — честно отвечает Даша. — А должны быть настроены на правду. Вы неплохо прочитали, но слишком торопились. Перед «Плохо я его утешала» недостаточно длинная пауза, хотя она здесь крайне важна, потому что появляются рефлексия и сожаления. Вы должны были показать переломный момент, когда лирическая героиня убирает свое снисхождение, и к ней приходит осознание, что ей стоило вести себя иначе с сероглазым мальчиком. Это было бы хорошее эмоциональное развитие после вашего насмешливо-удивленного: «Заплакал высокий мальчик, оттого что я не хотела ни роз, ни ехать на север». Даша пытается спрятать свое раздражение, вызванное словами Вербицкой. Конечно, ее комментарий обоснован, но вот это вот «неплохо» все равно выводит из себя. Дашу никогда не устраивало «неплохо», потому что «неплохо» — это «недостаточно», а Даша должна быть «чересчур». Видите ли, сегодня ей не хватило раскаяния. Но сожалеют только неудачники. — Из положительного: слово «мальчик» в тексте Ахматовой встречается несколько раз, и вы правы в том, что наделили его разной интонационной окраской. У вас сильный голос и видно, что вы над ним работали, — Даша лишь кивает. — К нашему следующему занятию я попрошу вас, Дарья, взять что-нибудь из любовной лирики. Даша ничего не отвечает и садится рядом с Вербицкой, ожидая, когда на сцену выйдет кто-то другой. Былой энтузиазм немного спадает, но ненадолго: вскоре в голове с новой силой вспыхивает идея о том, чтобы произвести впечатление на Вербицкую. Даша любит вызовы; чем сложнее — тем интереснее.

«Я всё равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоём с Парижем».

Когда занятие подходит к концу, Даша решает задержаться. Софья Павловна к тому моменту уже снова сидит на стуле в центре сцены, переписываясь с кем-то и совершенно не обращая внимание на покидающих аудиторию студентов. У Вербицкой белый айфон — достаточно новый, но не самый последний, в отличие от Дашиного. Другому человеку это вряд ли бы бросилось в глаза, но, учитывая те круги, в которых она вертелась с самого детства, это происходит само собой. Митя часто говорит словами бабушки, мол, «провожают, все-таки, по уму». Даша в ответ на это снисходительно смеется: «Я встречаю по одежке, а если провожаю, то только нахуй». Митя уже давно понял, что Даша не умеет привязываться к людям. Она общается с ним, потому что так уж сложились обстоятельства, но если вдруг они сильно поссорятся, она никогда не сделает шаг навстречу — просто пройдет дальше, как ни в чем не бывало. За все эти годы между ними не было никаких серьезных разногласий — только легкие споры, хотя и регулярные — потому что им элементарно нечего делить. Он знает, что переубедить Дашу — невозможно, а ей просто на все фиолетово. Семнадцатилетний Митя лежит на кровати, пялясь в потолок. Даша стала для него первой, хотя и не знала об этом, и, несмотря на то, что он ее разлюбил, их полубредовый сексуальный опыт каким-то образом создает иллюзию близости. До нее он не знал, что это может быть так: вне отношений, от тоски и всеобъемлющей пустоты в груди, когда звуки, которые ты издаешь — то ли стоны наслаждения, то ли боли. У него расцарапаны спина и сердце, под правым глазом — синяк, а на шее засосы. Он не кончил, она — тоже, но это не имеет никакого значения, как, в принципе, и все остальное. Даша лежит рядом и, как и Митя, смотрит в потолок. Ему даже не надо заглядывать ей в лицо, чтобы удостовериться, что зрачки у нее расширены. — Не покупай наркотики ни у кого, кроме меня, — серьезно говорит он, и Даша поворачивается к нему лицом, подпирая голову рукой. Она все еще полностью голая, но это наталкивает его только на мысль о том, что окна открыты, и она может заболеть. — Предлагаешь моногамные отношения? — отшучивается, с трудом ворочая языком. — Ты мне их все равно не продаешь больше. — Да, я знаю, — Митя принимает сидячее положение и горбится, и Даше остается только смотреть на его бледную веснушчатую спину с выпирающими позвонками. — В этом и смысл. Тебе надо завязывать с этим. — Не говори ерунды, — легко бросает Даша, приподнимаясь, и оставляет беглый поцелуй между его лопатками. — Учти, что я не буду с тобой трахаться на трезвую. Митя хочет сказать, что для него это совсем неважно, и что ему не нравится, когда Даша произносит эти ужасно пошлые слова, и что его уже тошнит от этой ненормальности, но вместо этого с его губ срывается совсем другое. Уставшее и страшное: — Я, наверное, тебя ненавижу. Ты ядовитая, и отравляешь во мне все светлое и хорошее. Наутро она даже об этом и не помнит. Впрочем, как и он сам. Даша подходит к Вербицкой, но та даже не поднимает на нее взгляд. Даша раздраженно кусает губы, считая это верхом неприличия: она совершенно не привыкла к тому, что ее возможно игнорировать. — Софья Павловна, у меня к вам вопрос. Вербицкая, наконец, отвлекается от телефона, однако ничего не говорит. Даша этого молчания отчаянно не понимает, и продолжает: — Что именно мне нужно взять из любовной лирики? Что-то, с чем я себя ассоциирую или наоборот? Софья Павловна прищуривается, задумываясь. — Знаете, мне кажется, что было бы интересно, если бы вы встали на место другого человека и представили, что признаетесь себе в любви. Что бы тот человек чувствовал? Как бы он вас описал? На каких строках бы был «переломный момент»? Справитесь? — кончики губ Вербицкой едва-едва дергаются в неком подобии улыбки. Ее «справитесь?» звучит мягче, чем все то, что она говорила до этого. Даша уверенно кивает, заведомо зная, что любая задача ей под силу. — Вы прямо настаиваете на мужской лирике, — говорит Даша, склоняя голову чуть вбок, и тоже улыбается. Софья Павловна поджимает губы и неопределенно пожимает плечами. — Да нет, мало ли, в вас женщины влюблялись, откуда мне знать? Хотите — берите Парнок или Гиппиус, мне без разницы. На этом моменте сердце Даши замирает, и она, неожиданно для самой себя, теряется. Софья Павловна же выглядит абсолютно невозмутимо, продолжая прожигать ее своими серыми глазами. Фраза звучит настолько буднично, что складывается такое впечатление, будто Вербицкая живет в какой-то альтернативной России — такой, где подобные темы — не грязь и не табу. Даша уверена, что замешательство на ее лице настолько ярко выражено, что Софья Павловна не может этого не заметить. Будто в подтверждение этой мысли Софья Павловна спокойно констатирует факт: — Вы выглядите смущенной. — Просто не часто приходится слышать такие предположения от педагогов. От педагогов. Зачем Даша вообще внесла это странное уточнение? — Мне нравится удивлять, — и снова эта полуулыбка, сопровождаемая тоном, близким к дружелюбному. Даша отвечает: «Мне тоже», и мысленно клянется себе, что вскоре это докажет.

***

Дашин розовый свитер от «Prada» не вписывается в общий антураж квартиры Мити: не только свитер, но и сама Даша. Она сидит на его кухне, на скрипучем табурете, и курит «Marlboro gold», стряхивая пепел в маленький стакан с «Котенком по имени Гав». Митя пьет чай с молоком, изредка поглядывая на настенные часы. Время близится к одиннадцати, за открытым окном мирно падает снег и мягко стелется по подоконнику. Даша заправляет выбившийся темный локон за ухо и мечтательно произносит: — Она, наверное, активировала мою бисексуальность или что-то в этом роде. Митя знает, что Даша иногда занимается сексом с девушками — по крайней мере, он приходит к этому выводу — она никогда не делала из этого секрета (на его памяти у нее был такой опыт дважды). Митя принял это, как данность, несмотря на то, что воспитывался он совершенно иначе. Просто это Даша. От Даши можно было этого ожидать. Он ей прямо так и сказал, когда год назад случайно застал ее в спальне чужого коттеджа, страстно целующейся с едва знакомой им обоим девушкой. — Дело не в бисексуальности, Даш, — Митя неторопливо делает глоток чая. — Ты просто энергетический вампир. Вампирам все равно, из кого пить кровь. Ты ищешь не спутника или спутницу, а жертву. Его слова не звучат, как обвинение, и Даша не обижается. Она привыкла к тому, что Митя говорит странные в ее понимании вещи, оперируя чем-то вроде морали. Только прислушиваться к нему бесполезно: он продает отраву людям, и при этом все еще пытается корчить из себя хорошего человека. Слушать проповеди религиозного наркоторговца — это как слушать проповеди вегетарианца, работающего мясником. — Да причем тут это? Я рассуждаю в контексте ее привлекательности, смекаешь? Если бы я была парнем и говорила об этом с гетеросексуальной точки зрения, ты бы тоже мне свою вампирскую хрень начал затирать? — Даша фыркает. — «Ты — мой личный сорт героина», — видя, что Митя не понимает, о чем идет речь, она закатывает глаза. — О, да ладно, это из «Сумерек». — А я думал, что это тонкий намек на то, что я хмурый, — Даша смеется над шуткой Мити, слегка запрокинув голову назад. Вся прелесть Мити состоит в том, что он говорит шутки совершенно серьезным тоном. — Нет, будь ты парнем, я бы сказал то же самое. — Все, короче, проехали, — Даша затягивается сигаретой и неожиданно вспоминает. — К черту. Ответь лучше, если бы ты был в меня влюблен, какой стих из ныне существующих ты бы мне посвятил? Ты же фанат Есенина, предлагай свои варианты, мне к паре с Вербицкой надо что-то выбрать. Митя озадаченно чешет затылок. Ответ приходит к нему быстро, но он вряд ли понравится Даше. — «Пой же, пой. На проклятой гитаре…», наверное… Что-то злое и отчаянное. Не «Письмо к женщине» же тебе посвящать, честное слово. Даша снова не обижается. Задумывается, выдыхает сигаретный дым и стучит длинными ногтями по кружке с советским мультфильмом, перебирая в памяти строки стихотворения. — «Пусть целует она другого, молодая, красивая дрянь»? Прикольно, конечно, но как-то пиздец странно. Ты вот, когда мы только общаться начали, таким котенком был. Очень добрым, — Даша улыбается, а Митя смотрит на нее как-то грустно — даже грустнее, чем обычно, но она этого не замечает — и вздыхает. — Это сейчас «Наша жизнь — простыня да кровать. Наша жизнь — поцелуй да в омут». А тогда? Тогда бы ты что мне посвятил? — А тогда бы я посвятил тебе все, — отвечает Митя тихо, и Даша ожидает какого-то продолжения, но оно не наступает. Она знает наверняка, что в шестнадцать лет Митя втрескался в нее по уши: он никогда не признавался ей в этом, но все было и так предельно понятно. Тогда они не поднимали эту тему по приблизительно ясным причинам, однако сейчас с того момента утекло много воды, и Даша не понимает, почему ему все еще тяжело об этом говорить. Не хочет предавать глупый секрет того мальчика, которым он был? Разве в этом есть хоть какой-то смысл? — Знаешь, с тобой очень тяжело разговаривать, — Даша тушит сигарету и кидает бычок в стакан. — Ты будто весь состоишь из многозначительных пауз. Вербицкая сказала, что это важно, потому что в них появляются рефлексия и сожаления или что-то в этом роде, и я с этим согласна, но они уместны только на сцене. В жизни так не должно быть. Диалоги с тобой — это как поезд метро, который останавливается на каждой станции, а до нужной никогда не добирается. Она смотрит на его лицо, на его реакцию, пытается успеть уловить момент, когда он недовольно подожмет тонкие губы или сузит глаза, но вместо этого Митя поднимается с табуретки и идет к раковине, чтобы помыть посуду. — Ты привыкла говорить, я привык слушать. Мы из-за этого и сошлись с самого начала, — Митя намыливает тарелку, стоя к Даше спиной, и она раздраженно вздыхает. — Ну, а теперь я хочу послушать! Начиная дружбу с типом, который крутится в нарко-бизнесе, так или иначе ожидаешь невероятных историй про разборки, перестрелки и убийства. Повесть метадоновых приключений. Ты какой-то скучный для всего этого движа, тебе так не кажется? Митя ничего не отвечает и только громко звенит чистой посудой. Может быть, это его своеобразный способ наконец накричать на Дашу, при это не открывая рта. Она ожидает от него хоть чего-то, но Митя, как обычно, эти самые ожидания будто бы нарочно не оправдывает: он подходит к ней буквально на секунду, выбрасывает бычок из ее стакана и снова возвращается к раковине, полностью игнорируя чужой испытывающий взгляд. — Оно тебе ни к чему… — Даша уже открывает рот, чтобы бросить саркастичный комментарий в ответ, но Митя торопливо добавляет, — не пытаюсь подвесить интригу или добавить себе загадочности. Просто не хочу тебя в эту грязь погружать. — Ну, конечно! — язвительно восклицает Даша, быстро вставая с табуретки. — Конечно, Иисус Христос, это твой крест, неси его до Голгофы сам. Что ты из себя корчишь, я понять не могу? В грязь он не хочет меня погружать. Нашел, блять, деву непорочную. Митя перестает греметь посудой, поворачивается к Даше лицом, и почему-то волна вспыльчивости отступает — не полностью, конечно, но значительная ее часть. Его выражение все еще спокойное, даже отсутствующее, но Даше чудится в его глазах отчаяние; не приказ, но просьба отступить. Наверное, есть все-таки некая забота в его желании оградить Дашу от «грязи», а не только тщеславная имитация христианского идеала. — Ладно, пора мне. Храни свои секреты. Не так уж мне и интересно, — вздыхает Даша и вызывает такси. Митя провожает ее до первого этажа, продолжая упорно молчать. И только напоследок, уже после того, как Даша прощается с ним, он вдруг неожиданно произносит два слова — настолько абсурдные и неуместные, что Даша начинает звонко смеяться, и ее смех эхом раздается по всему этажу. — «Мое море», — он говорит без всяких пояснений, очень просто и естественно, будто Даша, как само собой разумеющееся, обязана осознать эту очевидную мысль. Видя, что Даша совсем его не понимает, он тоже начинает тихо смеяться. — Если бы я был в тебя влюблен, я бы посвятил тебе трек Noize MC «Мое море». На занятии, конечно, ты это не расскажешь, но если тебе просто интересно, то я бы выбрал именно этот текст.

Моё море, прошу тебя, не выплюни меня на берег

Во время очередной бури твоих истерик

Я так давно тебя искал по грязным пресным руслам

Зубами сети рвал, напрягая каждый мускул

И я готов сожрать пуды твоей горчащей соли

За то лишь, что ты здесь остаться мне позволишь

Даша ерошит его длинные волосы, отливающие рыжим, и уходит. Она знает, что Митя ею уже давно «переболел», и от этого становится спокойно.

***

Если бы вдруг кто-нибудь попросил Дашу написать список самых бессмысленных, по ее мнению, вещей, то на первом бы месте точно оказались психологи. Мама Даши, Мария Андреевна, с этой точкой зрения крайне не согласна. Мария Андреевна относится к тому типу «осознанных» женщин, которые тратят баснословные деньги на книги по психологии, ходят на курсы по «укреплению отношений в семье» и, может быть, даже слушают аффирмации перед сном. Даша ее любит больше жизни, хотя и ссорится с ней стабильно раз в неделю, потому что Мария Андреевна, несмотря на все прочитанные умные книжки по психологии, продолжает нарушать личные границы Даши и давать советы, совершенно не применимые к действительности. Мария Андреевна называет Дашу своей лучшей подругой и стремится к полнейшей, как она говорит, «прозрачности» между ними. Даша в ответ закатывает глаза и раздраженно произносит: «Все, мам, не беси меня. Пойду подышу маткой и успокоюсь, а то я что-то не в ресурсе для закрытия гештальтов, как буду в потоке и на высоких вибрациях — дам знать». Даша, конечно, презирает и высмеивает этот «культ осознанности», но раз в две недели все равно ходит к психологу, потому что маме так спокойнее, так что чем бы дитя не тешилось. Это, собственно, с маминой подачи она обратилась к психиатру: после просмотра «Бесконечно белого медведя» Мария Андреевна буквально зациклилась на мысли, что у Даши может быть биполярное расстройство, и когда врач действительно поставил этот диагноз младшей Вдовиной, Мария Андреевна, вопреки законам логики, расстроилась. Даша ожидала от нее речей в духе «Ну, я же говорила!» и нескрываемую гордость за то, что она оказалась права, но мама стала грустной и взволнованной, теперь одержимая идеей, что «это опасно» и «уж точно нельзя так оставлять». Поэтому Даша врет ей, что продолжает пить литий, зилаксеру и анаприлин, уверяет, что чувствует себя гораздо стабильнее и эпизоды теперь ощущаются не так ярко, как раньше, а более приглушенно. Даша не верит в биполярное расстройство как в концепцию, потому что у всех людей бывают как хорошие, так и плохие периоды, и то, что в эти периоды чувства Даши выкручены на максимум, является простой личностной особенностью. И ладно бы, задумываться о лечении было бы закономерно в условные «депрессивные эпизоды», потому что от тоски порой хочется лезть на стену, и появляется желание просто по-человечески сдохнуть, раз уж жить по-человечески не получается. Да, в такие моменты можно малодушно закинуться таблетками — и рецептурными, и теми, другими, которыми торгует Митя. Но лечиться, когда у тебя все хорошо («Вы знаете, Дарья, что маниакальные фазы могут быть опаснее, чем депрессивные?») — глупо и нерационально. В пять часов вечера, на следующий день после первого занятия с Вербицкой, Даша идет к психологу. Сессии проводит полная симпатичная женщина, Наталья Степановна, чей возраст довольно сложно определить, но Даша догадывается, что ей где-то под сорок: у нее короткая стрижка и пепельно-белые волосы, что делает ее как будто бы моложе. Они встречаются в ее кабинете, который можно было бы назвать уютным, если бы только не нарочитая небрежность в обстановке, которая слишком сильно бросается в глаза: журналы лежат неровной разноцветной стопкой; на прозрачном круглом столике возле большого кожаного кресла лежит открытая книга «Куриного бульона для души» обложкой вверх; цветочные горшки для растений отличаются друг от друга как оттенками, так и материалом. Эти детали нарочно «оживляют» кабинет, делают его не безликим и стерильным, а таким, словно сюда приходят не работать, а отдыхать. — Из-за подобных книг я перестаю верить в современную литературу, — кивает Даша в сторону «Куриного бульона для души», когда Наталья Степановна открывает дверь и садится в кресло напротив. — Извините, забыла поздороваться, просто хотела высказать мысль, пока не забыла. Здравствуйте. Наталья Степановна добродушно улыбается и здоровается в ответ. — А есть что-то, во что ты точно веришь? Даша делает глоток воды из пластикового одноразового стаканчика. — Нет, вероятно, такого нет. Я бы могла вам сейчас сказать «в себя», но это такие громкие и бестолковые слова. Книжка эта ваша прямо пропитана идеей «верь в себя, и все получится», но люди такие хрупкие существа… Я на себя полагаюсь, сильно полагаюсь, и знаю, что многое зависит от меня, но, понимаете ли, не все. Я могу неистово верить в себя, строить планы, рвать жопу ради главной роли, но завтра меня может сбить машина, и я останусь калекой, и уже ничего не поделаешь. Фактор внешних обстоятельств слишком значителен, поэтому уповать на что-либо… Ну, наивно. Наталья Степановна кивает, как бы давая понять, что Даша услышана, но не соглашается с ее убеждениями, как, впрочем, и не опровергает их. — А во что бы ты хотела верить? Этот вопрос Даше нравится, потому что она бы могла перечислить целую сотню вещей. Она бы хотела верить в любовь: самую настоящую, взаимную, основанную не на желании друг друга поиметь, а на ощущении найденной родственной души. Это, конечно, самый реалистичный вариант для самого нереалистичного на свете явления. Философ Владимир Соловьев в девятнадцатом веке выдвинул фантастическую теорию, с главной мыслью которой сложно поспорить: в идеальном союзе между двумя людьми плотские чувства одухотворяются, а духовные и возвышенные — очеловечиваются. Остальной его бред про «сверхлюдей» и синтез христианства и древнегреческой философии кажется совсем уж эфемерным, как и то, что любовь способна победить смерть. Даша не хочет побеждать смерть. Даша просто хочет хотя бы немного приблизиться к тому, что люди называют «любовью», и, казалось бы, этого достаточно, но, факт в том, что это уже «слишком много», и только единицы умудряются испытать «настоящую любовь» на себе. Вместо этого Даша говорит о чем-то даже более глобальном — настолько глобальном, что оно вмещает в себя всё. — Я хочу верить в теорию мультивселенной. Знаете, обычные люди верят в Бога. Я говорю не о Боге как о Творце, а о Боге как о религиозном явлении. Для этого христианам приходится закрывать глаза на доказанное существование динозавров, на эволюцию, на сюжетные дыры в Библии. Ну, в общем, какая-то намеренная деградация, как по мне… — Даша выдерживает паузу и делает глоток воды, — я среди попов гениев не видела. А Стивен Хокинг был гением, согласитесь. Он был человеком науки. Он в Бога не верил, но верил в существование множественных вселенных. Мне нравится эта концепция, потому что рай нужно заслужить, а другую, более хорошую вселенную — не надо. Ты уже там, оно уже происходит там с тобой. Поэтому, когда мне грустно — а мне иногда бывает очень, очень грустно — я думаю о том, что Даша Вдовина в другой вселенной сейчас безгранично счастлива. И мне становится лучше. Даша умалчивает о том, что теорию метавселенной лучше всего изучать под метамфетамином. Во время трипа ты словно самостоятельно можешь открыть дверь в другую реальность и увидеть себя со стороны: себя, стоящую на сцене и глохнущую от нескончаемых аплодисментов, в окружении людей без лиц, но в вечерних платьях и фирменных костюмах. И пока Даша стеклянными глазами таращится в стену чужой квартиры, где наутро будет обязательно мечтать о смерти, Даше из другой вселенной дарят пышные букеты из пошлых красных роз и просят расписаться на программке. Там, в своих межпространственных приключениях, она никогда не видит людей. Она не видит Митю, потому что он ее «заземляет», просто фактом своего существования. Он и в самом дорогом на свете смокингом останется для нее только Митей: уродские занавески, домашний иконостас, стакан с «Котенком по имени Гав» и библейская надпись, нацарапанная на стене. Даше не нужны люди, особенно в ее идеальном мире. Да и сама она, сказать по правде, просто буря. Не человек.