ее небесное тело

***

Черные дыры обладают настолько мощной гравитацией, что даже свет не способен покинуть их пределы. Может показаться, что они являются воплощением вечной тьмы, но, вопреки ожиданиям, черные дыры могут сиять с невероятной яркостью, что делает их одними из самых парадоксальных объектов космоса.

***

— Ты, Сонечка, просто ангел Божий. Смотрю на тебя — и нарадоваться не могу, — с умилением говорила Нина Эдуардовна, глядя на семилетнюю Соню. Соня, склонившись над письменным столом, воспроизводила шахматную партию, в которой недавно Павел Аркадьевич поставил ей мат конем — так чисто и красиво, что у нее даже не возникло желания расстроиться. Соне не нравилось проводить время с другими детьми — слишком шумные, особенно мальчишки, — зато она любила играть в шахматы с папой, взяв в свидетели тетрадь и шахматные часы. Павел Аркадьевич никогда не поддавался — он попытался один раз, но Соня поймала его на жульничестве и сказала: «Нет. Так нечестно», после чего продолжила добросовестно ему проигрывать из партии в партию. Павел Аркадьевич был профессором теоретической физики и специализировался на акустике и волновых процессах. Его неразговорчивость и задумчивость, в совокупности с привычкой хмурить соболиные брови, создавали ложное впечатление, будто Павел Аркадьевич был не только серьезен, но и суров. Однако суровым он не был никогда: пока Нина Эдуардовна не видела, он давал Соне конфеты перед обедом, легко шел на уступки, не возражал, когда Соня, уже после отбоя, выбиралась из кровати и смотрела с ним документальные фильмы о животных. За всю свою жизнь Соня ни разу не слышала, чтобы Павел Аркадьевич повысил голос. Однажды в порыве негодования он хлопнул по столу — даже не кулаком, а ладонью, — воскликнув: «Нина!», и Нина Эдуардовна ответила тем же жестом, предупредительно шикнув: «Паша!». «Ансамбль ударных инструментов», — заключил он и примирительно хлебнул чай. Нина Эдуардовна была учительницей литературы. Она воспитывала Соню на стихах для детей Маяковского, рассказах Диккенса и сказках Пушкина, а по мере взросления Сони к ним добавились Достоевской, Лесков, Гоголь, Тургенев и Чехов. Так как Нина Эдуардовна родила Соню только в тридцать восемь лет — до этого «Господь не давал» — Соню боготворили как единственного и такого долгожданного ребенка. Ей не надо было покорять Эверест, выигрывать каждую из существующих олимпиад и учиться на одни пятерки для того, чтобы родители ей гордились: Соней гордились всегда, линейно и безустанно. Зная об этом, Соня могла бы спокойно получать тройки и прогуливать уроки, потому что ее бы все равно не ругали, однако ее родители были слишком хорошими для того, чтобы их подводить. Соня стала лучшей в школе: во-первых, чтобы родителям было приятно, а во-вторых, она, кажется, не могла иначе: поскольку общение со сверстниками ее не увлекало, свободное время уходило на учебу, внеклассное чтение и секции. Когда впоследствии Софья изъявила желание поступить в театральное, чтобы после его окончания стать педагогом по сценической речи, Нина Эдуардовна сначала по-доброму рассмеялась, потом вытерла слезы, а затем тихо сказала: «Ты, Сонечка, безусловный плод нашей любви. От меня взяла интерес к литературе, от папы — к работе со звуком. Чудо ты, Сонечка, честное слово — чудо». Чистое актерство никогда не прельщало Софью. Она выросла в интеллигентной, не очень обеспеченной, но зато гордой семье, и подчинение системе кастингов, вечное ожидание шанса и зависимость от мнения режиссеров вызывали в Софье негодование. Нина Эдуардовна часто говорила про актеров: «Подневольные они люди, несчастные. Их выбирают, как на базаре, смотрят на них, как на товар, оценивают… Эту не возьмем — у неё зубы кривые, этого не возьмем — лопоухий слишком… Брак, как в продуктах, ищут… А судьи-то, Сонечка, кто?». Софья к словам мамы прислушалась, но до конца, конечно, их не осознала. Уже потом, после многочисленных прослушиваний, она в этом окончательно убедилась, и точно для себя решила, что никогда не будет актрисой. Она рассматривала режиссуру, и все-таки в итоге пришла к тому, что это не ее: ощущение такого рода контроля ей нисколько не льстило; Софье хотелось не управлять чужими голосами, а раскрывать их. Известность Софью не интересовала: она никогда не гналась за признанием, потому что признания ей хватало с самого детства; у нее не было маниакального желания «увидеть свое имя на афише», и индивидуальная работа с актером пленила ее гораздо больше, нежели управление всей постановкой. Но, что самое главное, ее действительно увлекал процесс обучения других (явление закономерное, учитывая, что мама — учительница, а папа — преподаватель в МЭИ). Уже на последних курсах Софья начала помогать студентам с речью, а после выпуска прошла ассистентуру в ГИТИСе. Затем был сумбурный двухлетний период преподавания в частных театральных студиях: тогда ей удалось поработать не только с начинающими, но даже с некоторыми профессиональными актерами и телеведущими. Денег хватало, хотя доход был нестабильным и средним: надо было помогать вышедшим на пенсию родителям и покупать себе какую-никакую еду, и хотя особого комфорта не было, она никогда не жаловалась. По крайней мере, от бабушки ей досталась двухкомнатная квартира, потому не приходилось тратиться на съем жилья. Софья заведомо знала, что легко не будет, но «вся тайна в двух словах: упорство и непрерывность». Работа в частных студиях была изнурительная и высасывающая все силы: оплата была почасовая, так что выплаты были нерегулярными; приходилось брать индивидуальные занятия с дикторами и актерами, что приносило дополнительные деньги, но все равно не давало финансовой стабильности. Тогда же Софья начала встречаться с ней. Тридцатилетняя Софья не любит вспоминать об этом периоде своей жизни, и все-таки не вспоминать о нем не может: теперь она популярная актриса, и ее фамилия постоянно на слуху. Софья прекрасно знает цену этому поразительному успеху, когда еще вчера та играла на сцене маленького коммерческого театра, а затем неожиданно проснулась звездой. И все-таки, Софья никогда не жаловалась. В двадцать семь она вернулась в альма-матер в качестве преподавателя, попав в мастерскую имени Рощина. С частными студиями было покончено сразу же, как только ее взяли в ГИТИС; индивидуальные занятия прекратились после инцидента с госпожой N., как ее саркастично окрестила Софья. Софья не из тех, кто распространяется о личной жизни, хотя «личной жизнью» назвать ее скудный сексуально-романтический опыт довольно сложно. Если говорить о кратком вкратце, то в семнадцать лет у нее появился парень, с которым они полгода ходили за ручки. В какой-то момент они переспали, после чего провстречались еще пять месяцев — кошмарно неловких пять месяцев, в совместных попытках выяснить, почему Софью не интересует секс. На втором курсе ГИТИСа к ней пришел ответ на этот вопрос — пришел в виде полной рыжеволосой девочки с режиссерского факультета, с замечательными ямочками на щеках. Их роман длился вплоть до третьего курса, однако был разрушен переездом Кати в менее гомофобную страну. И, наконец, спустя несколько лет затишья и пустой постели, в жизнь Софьи ворвалась госпожа N.

Ты, срывающая покров С катафалков и с колыбелей, Разъярительница ветров, Насылательница метелей

Но тридцатилетняя Софья не любит вспоминать об этом периоде, хотя и на него она тоже никогда не жаловалась.

***

В понедельник, после проведенного занятия у третьего курса, Софья с удовольствием выбирается в ближайшую кофейню, чтобы взять замысловатый раф для себя, и американо — для Льва Александровича Бородинского, педагога по сценическому танцу и ее хорошего друга. Она проходит по Малому Кисловскому переулку и сворачивает направо, к Дому Моссельпрома, где удобно устраивается на скамейке и достает из кармана куртки тонкие ванильные «Chapman». Они с Левой всегда встречаются здесь во время окна между парами: Софье не нравится курить прямо возле ворот института, а здесь, возле высокого бело-голубого здания, сбоку которого выведен лозунг Маяковского «Нигде кроме, как в Моссельпроме», ей спокойно и приятно. Она затягивается сигаретой и блаженно прикрывает глаза, нежась под холодными лучами мартовского солнца. Третьекурсники произвели на нее достаточно неплохое впечатление, и, как ей кажется, сама она тоже хорошо справилась — как минимум, вызвала интерес к своей персоне. — Как прошло? — спрашивает Лева, убирая с соседнего места стакан американо и садясь рядом с Софьей. — Как ребята? Занятные, да? Делового и харизматичного Льва Александровича, с его практически черными глазами и легкой небритостью (за которой кроется постоянное выравнивание новых волосков триммером), сложно назвать просто «Лева». Он на восемь лет старше Софьи, хотя и выглядит довольно молодо для своих лет. У него длинный, острый нос и категорически очаровательная улыбка, и редкая студентка не попадается под его обаяние и не ловит мимолетную влюбленность. Предпочитай Софья мужчин, она бы тоже наверняка в него влюбилась. Они сдружились с первого дня преподавания Вербицкой: Лева, увидев новое симпатичное лицо в составе коллег, не смог не взять инициативу в свои руки, поэтому в конце рабочего дня предложил ей посидеть в каком-нибудь баре, чтобы отметить «легендарное возвращение в альма-матер» и «посплетничать». Софья тогда позволила себе один малиновый коктейль, а Лева увлекся и выпил несколько настоек, в результате чего очень по-дурацкому признался, что он «большой ценитель красоты, во всех ее формах и проявлениях». Софья непонимающе вздернула брови, и Лева — на тот момент еще Лев Александрович — беззаботно пожал плечами. «Мне почему-то кажется, что вы не станете меня осуждать. Вы, как я вижу, человек прогрессивный. Мне вот, черт побери, без разницы — мужчина, женщина. Для меня что красивый мужик, что красивая дама — приятно». В ту же ночь Лева и выяснил, что с Софьей ему ничего не светит. Он, конечно, слегка подрасстроился, но вопрос был твердо решен раз и навсегда — только друзья, и ничего более. Заявлять о своей ориентации вот так вот сразу, кому попало — вовсе не в стиле Софьи, но Лева ей просто по-человечески понравился, и ей хотелось избежать лишних недоразумений. К тому же, она никогда не делала из своей ориентации секрет, хотя и не особо распространялась о личной жизни. По крайней мере, она не пыталась выставить себя в глазах общества за кого-то другого, поскольку не видела в своих предпочтениях ничего постыдного. Софья никогда не утверждала, что «еще не нашла своего мужчину» и поэтому еще не состоит в браке. Здравомыслящим, проверенным людям она отвечала, что мужчины находятся вне сферы ее интересов; не здравомыслящим говорила: «Я не большая фанатка обсуждения личной жизни. Просто счастье, как и несчастье, любят тишину». Этап внутреннего непринятия Софья давно переросла. Лева носит черные клипсы (настоящие серьги в рамках его профессии менее безопасны): иногда вешает их на правое ухо, иногда — на левое, не захламляя память принятым в обществе «маркированием» не-гетеросексуальных мужчин. Старшие коллеги осторожно говорят ему: «Ты же знаешь, что серьгу в правом ухе носят обычно… геи», а Лева только хохочет в голос и отмахивается: «Геи обычно носят других мужиков на руках». При абсолютной внутренней дурашливости, для своих студентов и в узких кругах Лев Александрович предстает фигурой культовой и чрезвычайно деловой: среди актеров и режиссеров его знают и уважают, и часто приглашают постановщиком пластики и движения в серьёзные спектакли. Иногда даже в кино, но он не любит камеру и сам почти не снимается. — Тебе на какой вопрос ответить сначала? — улыбается она и снова затягивается. — Прошло так, как должно было пройти. Ничего непредвиденного не состоялось. Как и во всех группах, большинство — обычные, но способные ребята. Есть те, кто откровенно не на своем месте, но так везде. — Да, парочка хреновых актеров всегда наскребется… Степанов настолько неспособный, что аж вымораживает. Повезло, что у него папочка топ-менеджер в «Газпроме», так бы уже давно пинком под зад отсюда летел. — Лева отпивает кофе и морщится. — Какой же горький, сука! Класс. Обожаю, — Софья смеется и выпускает дым изо рта. — Ну, это понятно все, да. Ты мне про гениев расскажи. Видала же звездочку восходящую, Вдовину? Какой задор, ну, просто уму непостижимо! Ты бы видела, как она в танцевальных номерах зажигает! Софья тушит сигарету об асфальт и кидает бычок в рядом стоящую урну. — Хаоса в ней много, — отвечает и делает глоток теплого рафа. — «Восходящая звездочка» — может быть, не знаю. Я не пророк. Знаю только то, что самые большие и массивные звезды быстро сгорают, — Лева издает многозначительное «пф–ф», и Софья добавляет. — Все, поняла, не буду трогать твою фаворитку. Есть у нее природный дар, если ты это хотел услышать. И она прекрасно осведомлена о том, что у нее есть талант. — Это ж здорово, Сонь. Эти молодые самоуверенные актрисы — отрада для глаз… — Лева делает еще один глоток кофе, и снова кривится. — Клянусь, пить эту херню — просто невозможно! Настолько невыносимо, что даже прикольно. Софья качает головой. — Здорово? Нет, послушай, она не просто в курсе того, что талантлива, она точно знает, что хороша. Я ей сделала несколько замечаний насчет ее прочтения, и по ее лицу было видно, что любая критика воспринимается ей как личное оскорбление. Когда человек убежден в том, что он уже достаточно хорош, он перестает копать глубже. Ей незачем напрягаться, раз все получается само собой, — Софья ненадолго замолкает, переводя взгляд с Левы на башню Дома Моссельпрома. Лева прокашливается. — Ну, хорошо, сдаюсь. Конечно, тоже думал над этим. Она иногда пропадает со всех радаров и начинает прогуливать. Не перед выступлениями, а так, в промежутках года. Это странно, учитывая, что в ней есть амбиции, есть характер, есть дисциплина. Куда она девается, понять не могу? Носит справки эти, мол, «ОРВИ» перенесла, или что от мигрени мучилась, или вот однажды целый месяц ее не было, потом пришла, улыбка до ушей, говорит, мол, вот справка от невролога, у меня этот, как его, «астенический синдром», сука. Ну, ладно, мы с коллегами на все это глаза закрываем, потому что надежды подает, и потом, после своих исчезновений, она упущенное нагоняет, прямо как одержимая. — Ходячий парадокс, — заключает Софья задумчиво, продолжая смотреть на дом с его окнами и балконами. — Я же говорю, что хаос. Не умеет держать равновесие. У нее дисциплина не как система, а как вспышки: сегодня неистово работает и выкладывается на сто один процент, а завтра посылает все к черту. И все это очень ярко. — Конечно, очень ярко. Она ж восходящая звездочка, мать его, — беззлобно посмеивается Лева.

***

Вечером среды Софья выходит из пустой аудитории и запирает ее на ключ. Обычно до дома ее довозит Лева, поскольку заканчивают они в приблизительно одинаковое время, и по дороге он обязательно заезжает в «МакАвто», чтобы купить себе два чизбургера и большую Колу, а Софье — средний клубничный милкшейк, потому что мясо она ни в каком виде не ест вот уже восемь лет. Но сегодня он не стал ее дожидаться: записался к врачу и боялся пропустить свой прием. Софья, уже одетая в куртку, сует ключ в карман светлых джинсов и еще некоторое время стоит лицом к двери, о чем-то задумавшись. С ней это часто случается от недосыпа: забываясь, она смотрит в одну точку несколько десятков секунд, «выпадая в астрал», как это называет Лева. — Софья Павловна, прием? — тихо смеется Даша, сидящая все это время на скамье возле кабинета. Софья разворачивается, встречаясь с карими лукавыми глазами. Мгновением после Софья переводит взгляд на наручные часы и отмечает, что уже практически семь. — Да, Дарья, добрый вечер. Вы не меня здесь караулите? — спрашивает она, и Даша оживленно кивает, вскакивая со своего места. — Вас, конечно, Софья Павловна! Вы мне такую загадку загадали, что я, если честно, в растерянности, — признается, не сбавляя своего озорного, слегка игривого тона. — Вы спешите? — вдруг любезно уточняет, и Софья качает головой. — А то, может, вас кошка голодная дома ждет. — Нет, не спешу. И все-таки давайте двигаться в сторону выхода, — Софья делает несколько шагов по длинному коридору, и Даша не только стремительно ее догоняет, но и перегоняет, продолжая идти спиной вперед. Софья не может это проигнорировать. — Не расшибетесь? — Да какой там! — отмахивается Даша и смеется, не сбавляя хода. — Вы у меня после первого занятия спросили: «Справитесь?», и я была уверена, что справлюсь, но сейчас вообще на ум ничего не приходит. Откуда мне знать, как меня видят другие? Все-таки то, как меня представляют другие, и то, как я думаю, какой они меня представляют — извините за косноязычие — это разные вещи… Мне мой соратник сказал сначала, что, будь он в меня влюблен, он бы посвятил мне «Пой же, пой. На проклятой гитаре…» Есенина, — он очень Есенина любит — а потом вообще выбрал трек Noize MC «Мое море». Слышали же его наверняка, да? Один раз послушав песню, невозможно читать ее текст как стихи. Из Даши слова вылетают, как из пулемета, и сопровождаются активной жестикуляцией. Софья смотрит на нее не высокомерно, но с заметной снисходительностью. Она понимает, почему Даша нравится Леве: видимые простота, открытость и ребячество располагают к себе. Ими очень легко обмануться. — Дальше лестница, осторожно, — предупреждает Софья, и Даша, наконец, встает нормально. — Давайте так, Дарья. Чего вы хотите? Поднимаете белые флаги? Я вам усложнила задание, но вы можете вернуться к первоначальному. Просто прочтите любовную лирику. Любую. Даша хмурится, не удовлетворенная ответом, и ее голос звучит звонче и требовательнее: — Я рассчитывала на совет. Может, вы знаете, что мне подойдет. Вы же наверняка знаете, Софья Павловна! Софья останавливается на предпоследний ступеньке настолько неожиданно, что Даша чуть не улетает с лестницы вперед. — Вся прелесть задания в том, что оно выходит за рамки правильной постановки речи и актерского умения притворяться. Здесь сплошная психология и самоанализ. И то, что у вас возникли с ним трудности, говорит о том, что вы пока не можете поставить себя на место другого человека. Часть ответа на ваш вопрос содержится в самом вашем вопросе. Does that make sense? — спрашивает Софья, едва улыбаясь кончиками губ. Даша глупо хлопает ресницами. — …Так, ясно, мое любовное послание должно быть адресовано девушке, которая не может поставить себя на место лирического героя. Значит, стих про эгоцентричную персону. Ну, приехали… — драматично вздыхает она, двигаясь с места и продолжая идти к раздевалке. — Нет, вы понимаете, я же когда про сероглазого мальчика рассказывала, я, получается, от своего лица читала. Но одно дело — быть в роли «роковой женщины» — это статно, это красиво, — а другое дело — читать себе стихи про то, какая я су… — Даша запинается, — …масбродная. Я поэтому и Есенина отвергла. Другие, допустим, подумают, что я просто так взяла это стихотворение, лишь бы что-то новенькое было, но вы-то будете знать «правду». Это даже неловко немного. Софья не верит в то, что Даша в самом деле ощущает неловкость — очевидно, что только заигрывает. Она понимает, что Даша добивается ее расположения к себе, поэтому и ждала ее после занятий. По мнению Софьи, Даша предана актерскому мастерству, но еще больше предана желанию покорять людей вокруг. За всю свою практику Софья перевидала множество таких актрис. Госпожа N. и сама к таким относилась. — Мне Митя — ну, соратник мой — сказал про «Пой же, пой…», но он точно на роль лирического героя не подходит. В этом стихотворении и любви-то нет никакой, да и вообще Митя другой совсем. Он спокойный. И я тоже другая, а не как та, из текста. Софья снова снисходительно улыбается Даше. — Я вас, Дарья, совсем не знаю, так что могу исходить исключительно из некой интуиции. Вы правильно сделали, что обратились к своему соратнику, потому что все хорошие артисты в какой-то момент опираются на взгляд со стороны. Не берите конкретно «Пой же, пой…» и «Мое море». Если, как вы утверждаете, ваш соратник спокойный, возьмите нечто среднее между этими двумя текстами. Побольше подумайте о вашем друге, порефлексируйте. Переберите в голове ваше прошлое, ваше настоящее, ваше возможное будущее. И если Мите нравится Есенин, возьмите Есенина, просто что-то не столь… агрессивное. Мне кажется, у Есенина есть стихи, которые бы удовлетворили все ваши запросы. — Спасибо! Теперь стало очень понятно. Вы не обижайтесь только, но до этого задание было похоже на то смешное видео с ящером: «Плотину надо поднять. Рычагом. Я его дам. Канал нужно завалить камнем. Камень я не дам…» Софья все-таки не выдерживает и тихо посмеивается, и на лице Даши читается заметные радость и гордость, словно еще чуть-чуть — и она самодовольно произнесет: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» Софья решает, что разговор пришел к его логичному завершению, потому кивает на прощание, отдает ключи от аудитории охраннику и прикладывает пропуск к турникету. Но на выходе из института ее снова догоняет Даша, в белой пушистой шубе из натурального меха. — Софья Павловна, подождите! Последний вопрос, — она останавливается, выжидающе глядя на Дашу. — Ахматова или Цветаева? Даша практически на сто процентов уверена, что Вербицкая выберет Ахматову, потому что, по Дашиной теории, люди, предпочитающие Цветаеву — открытые, порывистые, страстные. Те, кто любят Ахматову, тяготеют к сдержанности, внутренней дисциплине и любят красоту в простоте, и это больше похоже на Вербицкую, хотя Даша не знает, что она за человек. Пока Даша дожидалась ее в коридоре, она успела найти про нее немного информации: родилась десятого февраля, в день рождения Пастернака, то есть, ей только недавно исполнилось тридцать (получается, она водолей. У водолеев и близнецов — отличная совместимость, если астрологи не врут); окончила ГИТИС; есть несколько статей по сценической речи; работала в частных театральных студиях. Про ее личную жизнь Даша ничего не смогла выведать: профили во Вконтакте и Инстаграме в закрытом доступе, так что довольствоваться пришлось лишь одной-единственной черно-белой фотографией на аватарке, снятой явно профессионально. На ней Софья Павловна в строгом брючном костюме, сидит в кресле и держит в тонких пальцах сигарету. То, что она курит — первая зацепка Даши, которая выходит за рамки официальной информации. Вторая, подмеченная только во время их встречи в коридоре — отсутствие кольца на безымянном пальце. Даша снова ловит озорную мысль о том, что было бы здорово увидеть Софью Павловну в неформальной обстановке. Это нельзя назвать влюбленностью — скорее гиперфиксацией и интересом. Ни к чему не обязывающая интрижка с преподавателем звучит крайне привлекательно и волнительно, но Софья Павловна явно не из тех, кто согласился бы на подобную авантюру. Особенно с девушкой. Она, конечно, говорила про «токсичную маскулинность» и «посягательство на гетеросексуальность», что презентует ее в отнюдь не консервативном свете, однако в своей голове Даша видит отчетливую картинку, где рядом с ней стоит мужчина. Наверняка она домоседка, интровертка, и вечером после работы Софья Павловна сидит на диване со своим бойфрендом и смотрит артхаусное кино с бокалом шампанского и тарелкой клубники. Не исходит от нее этих бисексуальных «вибраций», даже чисто эгоистичных «экспериментаторских». В любом случае, Даша делает мысленную пометку послушать сплетни одногруппников про Вербицкую. — Мне нравится Цветаева, — отвечает Софья Павловна к большому удивлению Даши. — Правда? Мне тоже! Даше хотелось бы продолжить диалог, но она видит, что Софья Павловна сжимает в кармане пачку сигарет и, вероятно, ей уже давно не терпится покурить. Поэтому Даша решает не наседать — в конце концов, нужен хорошо продуманный план по «завоеванию» Вербицкой — и быстро прощается.

***

Перед парой с Вербицкой в расписании Даши на четверг стоит сценический танец, что она считает либо высшим проявлением глупости, либо издевательством, так как после физических упражнений приходится идти на пару, где нужно работать с голосом. Даша выражает недовольство в женской раздевалке, меняя бордовую юбку и белую рубашку на черный комплект «Off-white» из леггинсов и топа: «Желаю составителю расписания слезть с тяжелых наркотиков, — жалуется она, зашнуровывая кроссовки от «New Balance». — Бля-я-ять, — она смешно пародирует мужской голос и показательно трет нос, — а что, если загонять их до коматозного состояния, чтобы они все вспотели, как шахтеры, потом сделать перерыв двадцать минут, чтобы они ничего не успели, а потом заставить выполнять упражнения на голос, пока у них дыхалка сбита? Бля-я-ять, точняк…» Несмотря на паршивое расписание, Даша все равно не теряет хорошего настроения, потому что Лев Александрович вызывает у Даши неконтролируемое желание флиртовать: красивый, мужественный, с легкой щетиной и в просторной темно-серой футболке, он усмехается при виде недовольных студентов. — Упиваетесь нашими страданиями, Лев Александрович? — лукаво спрашивает Даша, слегка склоняя голову вбок. — Ваша инициатива была, признавайтесь? — Да-а, Вдовина, бедняжка, сложно тебе, наверное, — притворно-соболезнующе тянет Лев Александрович. — Уж и проснуться себя заставила утром, и в такси бизнес-класса кое-как запрыгнула, и даже каблуки десятисантиметровые пришлось перед моей парой снять… Теперь еще по четвергам неудобное расписание какие-то черти поставили! Как это они вообще не учли, что ты за двадцать минут не успеешь ни СПА-процедуры провести, ни намакияжиться? Какое актерское мастерство, оказывается, некомфортное… — Даша громко цокает языком и закатывает глаза. — Все, Вдовина, хватит гримасничать. Я поговорю с учебной частью и спрошу, можно ли с этим недоразумением что-то сделать, — уже без сарказма добавляет Лев Александрович. — А теперь нытье прекращаем и бегом плечики разминать. Занятие со Львом Александровичем проходит, как обычно. После небольшой разминки студенты участвуют в импровизационных этюдах на выносливость, во время которых Лев Александрович ходит из угла угол со скрещенными на груди руками и громогласно бросает: «Пудов, хрен ли ты двигаешься так, будто твои родственники на тебя из зала смотрят? Давно усопшие, причем» или «У всех тут массовые судороги начались?» Даша к этому давно привыкла, поэтому комментарии Льва Александровича в духе: «Вдовина, у нас ритмичный танец, а не фитнес для беременных, давай активнее» ее не обижают, а смешат. Ей нравится его грубоватый юмор, она его понимает и потому охотно подыгрывает. К концу пары выбившиеся из хвоста темные пряди Даши липнут к лицу, она сгибается пополам и упирается руками в колени, пытаясь хотя бы немного отдышаться. Сценический танец всегда был для нее тем еще испытанием, и Лев Александрович не скрывает своего ликования насчет того, что в очередной раз совсем ее загонял. Он легонько хлопает Дашу по взмокшей спине в знак одобрения и небрежно кидает: «Софье Павловне привет». У Даши нет сил на то, чтобы обработать поступившую информацию: она говорит что-то, чего сама не помнит, а затем на ватных ногах плетется в душевую. Перспектива опоздать ее вовсе не пугает: лучше уж она придет на занятие к Вербицкой на десять минут позже, чем явится вовремя, но с видом человека, пережившего час-пик в душном автобусе Москвы. Некоторые ее одногруппники ограничиваются влажными салфетками, духами и дезодорантами, либо моют только лицо и шею, но Даша не может себе позволить выглядеть плохо или, не дай Боже, сохранить на себе хотя бы едва ощутимый запах пота. Некоторые же следуют ее примеру и выбирают небольшое опоздание, но хотя бы с каким-никаким комфортом, и все-таки Даша все равно умудряется отличиться. Водные процедуры и переодевание затягиваются, и она приходит лишь спустя сорок минут после начала пары, зато с накрашенными ресницами и замазанными синяками под глазами. Она тихо проскальзывает в аудиторию и занимает последний ряд стульев, когда разогрев уже завершен, и студенты переходят к читке стихотворений, следуя своим индивидуальным заданиям. Вербицкая, как и в прошлый раз, сидит на первом ряду, и Даша уверена, что та услышала, как открывается дверь, но все равно не повернулась, чтобы на нее посмотреть. Лев Александрович никогда не оставлял опоздавших без внимания, делая большой акцент на том, что они ужасно недисциплинированны и не могут нормально рассчитать свое время, однако Софья Павловна предпочитает намеренное игнорирование (либо же она слишком вовлечена в прослушивание других студентов, что еще хуже). Даше кажется это несправедливым. Даше кажется это несправедливым как минимум потому, что появление ее персоны куда интереснее, нежели претенциозный бубнеж Степанова, который никогда даже не скрывал, что поступил в театральный по связям. Когда Никита Степанов прекращает читать Льва Лосева, Вербицкая неожиданно обращается к залу: — Что думаете, коллеги? Даша про Степанова думает много чего. И то, что его очаровательные темные кудрявые волосы не делают из него Тимоти Шаламе, потому что, по крайней мере, Тимоти Шаламе умеет играть. И то, что если Степанов и собирается становиться актером, то ему стоит выбрать жанр, особо не требующий никаких способностей: есть же вид кинематографа, где мужчины могут быть и доставщиками пиццы, и сводными братьями, и врачами; в общем, ролей — огромное множество, и даже актерская игра не нужна. И, в-третьих, целуется Степанов плохо, Даша знает не понаслышке. — Я половины не услышала. До последнего ряда не долетают слова, — делится своим впечатлением она, закидывая одну ногу на другую. Взгляд Вербицкой как бы нехотя фокусируется на Даше. — Вероятно, вы не услышали половины, потому что опоздали, — легко и нарочито беззаботно парирует Софья Павловна. Она уделяет Даше всего несколько секунд своего внимания, а затем снова поворачивается к Степанову. — Знаете, Никита, неразборчивый шепот может позволить себе Данила Козловский, потому что он уже тот самый Данила Козловский, и даже если вдруг в фильме он будет беззвучно шевелить губами, ему светит весьма приятный гонорар. Давайте, пока вы просто Никита Степанов, вы будете говорить понятно. Обещаю, что когда вы станете тем самым Никитой Степановым, я покорно замолчу. Кто следующий? Даша была бы не против выступить следующей. Кажется, что она нашла нужное стихотворение, соблюла этот некий «идеальный баланс» между «Моим морем» и «Пой же, пой…», и лирического героя выбрала похожего на Митю. От Нойза она взяла эту первую щенячью преданность, от которой сейчас у Мити не осталось и следа. От Есенина — лирическую героиню: несерьезную, непостоянную, необузданную. Таких не закуешь в оковы отношений, не привяжешь к себе; костер не подвластен человеку, ветер подует — и пламя перекинется на деревья, и наступит пожар. Человек к огню приспособился, он его освоил, сделал вид, что приручил, но ведь стихия все равно вырывается из-под контроля, и сеет хаос, и гибнут люди. Митя попытался ее «одомашнить», обжегся и стал походить на пепел — теперь такой же серый, и тоже остатки прежнего «чего-то». Но Даша не поднимает руку. То ли дело в обратной психологии, то ли она действительно обиделась на безобидный комментарий Вербицкой, но факт остается фактом. Софья Павловна не вызывает ее насильно, когда есть море желающих: либо тоже из принципа, либо потому что решила, что данное Даше задание оказалось ей не по зубам. И если первый вариант просто бесит, то второй определенно оскорбляет. Когда пара заканчивается, Даша самая первая поднимается со своего места и торопливо покидает аудиторию. Если бы она могла, она бы драматично хлопнула дверью. Такая заметная капитуляция не позволяет ей проследить за тем, что происходит дальше. А дальше Софья подзывает к себе Никиту Степанова, который кое-как сдерживает себя от того, чтобы закатить глаза. Он стоит напротив Софьи уверенно, словно мысленно уже выиграл не только войну с ней, но и со всем миром в принципе. Софья находит это забавным. — Много времени не отниму, — уверяет она, пока в ее глазах пляшут смеющиеся искорки. — Для начала поинтересуюсь: почему именно театральный? — Ну, не в «Пятерочке» же мне за кассой работать, нет? — отзывается он саркастично, и Софья полуулыбается. — Конечно нет, Никита, скажете тоже. С такими данными в «Пятерочку»… Разве что на полку с деликатесами, но это тоже, бесспорно, ниже вашего достоинства. В «Третьяковку» тогда, скорее, к другим произведениям искусства, — ее тон дружелюбный, и все равно каким-то образом задевающий. — И все-таки, нескромный вопрос: вы планируете получить зачет по моему предмету? — А вы в сомнениях пребываете, Софья Павловна? Доучился же до третьего курса как-то. — Меня ваше «как-то» не очень устраивает, вы уж не сердитесь. У вас есть время, и мне нужен реальный прогресс. Прогресса не будет и, сами понимаете… Никита вздыхает, ясно давая понять Софье, что этот разговор не несет никакой ценности. — Да, конечно, понимаю… И все же вы не дадите завалить мне курс. Брови Софьи удивленно ползут вверх. Заявление дерзкое, прямое, открытое, словно он сказал ей в лицо: «Я вас, Соня, покупаю». И, при этом, обещание свое завуалировал, чтобы звучало очевидно, но не вульгарно-грубо. Избежал упоминания взяток и связей, наталкивая Софью на игру в духе «мы имеем это ввиду, но вслух не произносим»; деньги — Воландеморт, то-что-нельзя-называть. Изначальное чувство легкой позабавленности происходящим сменяется на сухое, беспрекословное следование принципам. Софья ни в какие игры играть не намерена; правила всегда устанавливает она, а не возомнившие из себя невесть что студенты. — Не дам? — переспрашивает она тем же дружелюбным голосом. — Ну, может, и не дам, если постараетесь. А почему такая уверенность, если не секрет? — Никита не знает, как увернуться от вопроса, и Софья беспечно пожимает плечами. — «Не поможет богатство в день гнева, правда же спасет от смерти». Считайте мой грядущий зачет своим персональным «днем гнева», Никита. До встречи.

***

Софья садится в черную блестящую «Volvo XC60» Левы, распускает тугой хвост и протяжно вздыхает. Лева за время их дружбы успевает выучить наизусть оттенок ее вздохов, мысленно присваивая каждому статус: начиная от «Осторожно, опасно» и заканчивая «Насыщенный зеленый: Облегчение». На этот раз он определяет его как «Неприятный Оранжевый». От нее ощутимо пахнет сигаретами: значит, выкурила больше, чем одну. — Согласен, дебилы, — заключает он и двигается с места, посматривая в боковое зеркало. Софье даже не надо ничего говорить, он ее прекрасно понимает. — Еле сдерживаюсь, честное слово. Иногда ведут себя хуже, чем пятиклассники. У меня родители в их возрасте уже с трехлетним мной возились, а эти… — продолжает он, выезжая на главную дорогу. Софья продолжает молчать, медленно массируя ноющие виски. Он кидает на нее беглый взгляд. — Да-а, значит, либо Звездочка замешана, либо ее кавалер кучерявый. Либо вместе, что еще хуже. Что они, из-за расписания разнылись? Софья качает головой. Если бы у нее было более терпимое настроение, она бы спросила у Левы про «кавалера», но сегодня она слишком вымотана для того, чтобы погружаться в невероятные студенческие истории и интрижки. Она не фанатка сплетен и сама их никогда не распускает. Ее подход к информации об учениках ограничивается составлением их психологического портрета и, что скрывать, иногда ей бывает просто интересно послушать про то, что происходит в стенах ГИТИСа. — Степанов недвояко намекнул на то, что закроет сессию в любом случае. Ужасно самонадеянно. Мог бы хотя бы притвориться, что его сюда не родители протащили. — Вот сученыш, — шипит Лева, слишком резко останавливаясь у пешеходного перехода. Он поворачивается к Софье, выглядя действительно взбешенным. Его способность к сопереживанию умиляет. — Вообще берега попутал. Мне так-то все равно, тут он будет или не тут, потому что он в любом случае благодаря папаше с голой жопой не останется. Я не то, чтобы закрываю на его бездарность глаза, я их просто закатываю и отмахиваюсь. Но, сука, прям в лицо права качать? Если тебе делают поблажку, так закрой рот и поблагодари. Все, Сонь, он на следующей паре у меня просто сдохнет, обещаю. Софья берет из подстаканника бутылку воды и делает несколько глотков, прежде чем продолжить: — Ты введешь санкции, но это ничего не изменит. Я ценю твою дружескую жажду возмездия, Ахиллес, но даже если ты привяжешь труп Гектора к колеснице, Патрокл останется мертвым, — говорит Софья медленно и задумчиво, и Лева, не сдерживаясь, начинает громко смеяться, отворачивается от подруги и продолжает вести машину. — Ха-ха-ха, а Афродита родилась из отрубленного члена Урана. Что за минутка античных мифов? Ха-ха-ха, сразу видно, что ты дочь учительницы по литературе. На лице Софьи расползается неуверенная улыбка, потому что с Левой не может быть иначе. Он, несмотря на творческую профессию, неприкрыто ржет над любым проявлением художественности и драматичности не на сцене. — Ха-ха-ха, а Геракл в конюшне тонну лошадиного дерьма убирал, ха-ха-ха. Герой хренов. Софья расслабляется, заряжается дурашливым настроением Левы и тоже смеется. Она знает, что ему приятно наблюдать за тем, как он на нее влияет. В такие моменты его и без того раздутое эго достигает немыслимых значений. — Ну все, хватит, я поняла, я заучка, — говорит Софья, продолжая улыбаться. — Я про то, что… У меня будут проблемы, если я его завалю. А я его завалю, если он продолжит в том же духе. — Да пусть хоть кто-то из их семейки Малфоев только попробует на тебя косой взгляд кинуть. Ты своей бывшей актрисульке позвонишь и еще парочке влиятельных дядь, я своих ребяток напрягу, — Лева прекрасно знает, что никакой своей «бывшей актрисульке» Софья звонить не будет. И, вероятно, задействование в этом нелепом конфликте посторонних лиц тоже не является частью ее плана. И все-таки, Лева говорит это, чтобы тем самым подчеркнуть, что Софья — не пустое место, а с его поддержкой им тем более горы по колено. — Короче, выражаясь твоим языком, будет битва между Критием и Тридцатью тиранами против Сократа и честного народа Афин. Во как завернул. Софья усмехается. — Сократа в итоге казнили за критику властей. Лева закатывает глаза. — Сократа, Сократа… Дегенерата, твою мать. Все, не нагоняй мрак, давай я лучше старые песенки на радио включу.

***

Свою историю с наркотиками Даша никогда бы не назвала зависимостью. Она не вкалывала себе героин дрожащими руками, чувствуя, как все ее существо пылает. Не спала с дилерами за дозу (с Митей секс был развлечением, а не попыткой обдолбаться бесплатно). Не ловила передозы, захлебываясь в собственной рвоте. Не продавала мамины драгоценности и не воровала у знакомых. У наркозависимых нет принципов. У Даши они есть, так она считает. Героин ассоциируется у нее с ВИЧ-инфекцией, грязными подвалами, потным, немытым телом и адским отчаянием, и Даша знает, что никогда не свяжется с этим наркотиком. Стимуляторы — совсем другое дело. Все голливудские актеры нюхают кокаин. Модели сидят на амфетаминах, которые ускоряют обмен веществ и подавляют аппетит. Молодые художники закидываются ЛСД для повышения креативности. Техно-тусовщики упарываются экстази на рейвах, чтобы растворяться в эйфории и танцевать всю ночь, не испытывая усталости. У Даши определенно точно нет физической зависимости, потому что употребляет она нерегулярно, благодаря особенностям организма и генетики аддикция развивается слабее и медленнее, и преоральный прием наркотиков менее опасен и губителен для здоровья, нежели какие-нибудь инъекции. В общем, у Даши все под контролем. Она ненавидит слово «осознанность» (спасибо маме и ее противному сленгу), но свой роман с веществами Даша бы назвала «осознанное» или «разумное» пользование. Конечно, были и некоторые подводные камни, однако Даша абсолютно, стопроцентно уверена, что психологические трудности были вызваны ее собственными тараканами в голове и, пожалуй, жизнью, но точно не влиянием наркотиков на дофаминовую систему. Безусловно, она верит в то, что после прихода ее ментальное состояние ухудшается (а какой человек не впадет в депрессию, возвращаясь из глубин Вселенной в серую реальность?), но все-таки скептично относится к мысли, что употребление влияет на ее психику в долгосрочной перспективе. Похуй. Вообще неважно. Сейчас Дашин фокус внимания смещен на то, что она не выступила с подготовленным стихотворением. Она лежит на своей двуспальной кровати и тихо закипает, проигрывая в голове этот день снова, и снова, и снова. Вербицкая была в синем (как на картинах Ван Гога) обтягивающем лонгсливе, позволяющем оценить ее красивую фигуру и ярко выраженную талию. Это бесило. Почему бесило, Даша не знает, но, учитывая весь недавний инцидент, Дашу бесит в ней решительно все. Какого хрена, раз уж ты родилась красивой, становиться училкой, а не актрисой? Что же, гримасничать на сцене — это не твой уровень? «Я, черт побери, не пешка, я — королева?» «Вероятно, вы не услышали половины, потому что опоздали», — сказала она на категорически справедливую оценку Даши. И тот факт, что произнесено это было беззаботно и расслабленно, раскалял еще сильнее, потому что это пиздец как напоминает пассивную агрессию, а Даша пассивную агрессию не уважает. Сказала бы Вербицкая: «Даш, иди-ка ты нахуй со своими советами, раз уж опоздала, так сиди и не высовывайся», Даша отнеслась бы к этому спокойнее. В Вербицкой, как поначалу ошибочно полагала она, не было зимы. Ее холод — весенний, мартовский, когда Солнце, казалось бы, светит ослепительно ярко, но, стоит выйти на улицу без шарфа — продует до костей. В Вербицкой есть лед, но этот лед таящий, и это самое страшное, потому что по такому ступаешь, и он трескается под твоими ногами, и ты оказываешься под водой без возможности выбраться. Если она улыбается, то улыбается кончиками губ. Больше, чем «ничего», но меньше, чем «искренность». Даша готова поспорить, что когда та трахается со своим бойфрендом, то идеально регулирует уровень своих стонов, чтобы не быть слишком тихой, но и не слишком открытой и эмоциональной. И, что самое забавное, наверняка у Вербицкой никогда не сносило крышу от любви. Она любит умеренно. Она живет умеренно. Впрочем, не Даше, конечно, судить о способности любить, потому что сама Даша никого и никогда не любила, но она хотя бы честна с собой в этом. Либо все, либо ничего. Впрочем, Даша думает о Вербицкой дольше положенного — больше, чем она того заслуживает. План по «завоеванию Парижа» никуда не девается, но стоит, наверное, сбавить обороты. Вытеснить Вербицкую из головы, потому что это не составит никакого труда, и положиться на свое природное очарование, талант и харизму. Она добьется ее интереса к себе естественно, натурально, не прилагая к этому особых усилий, и закроет этот «гештальт» (еще раз спасибо за противное слово в лексиконе, мам). Даша открывает «Телеграмм» и издает нервный смешок. Она нравится Вселенной, потому что та мгновенно принимает ее запрос. Среди непрочитанных диалогов выделяется новый чат. Софья Вербицкая: Добрый вечер, Дарья. Надеюсь, вы понимаете, что домашнее задание в любом случае придется сдать. Вы сегодня сильно опоздали, и за это мне придется назначить вам отработку, чтобы компенсировать пропущенные время и материал. Не обижайтесь! Зато успели накраситься. Пожалуйста, уточните, когда вам будет удобно пройти дополнительное занятие. Чувства Даши по этому поводу настолько противоречивые, что сначала она хмурится, а затем начинает смеяться, прикрывая глаза ладонью. Ей еще никогда не назначали отработки за опоздание, и этот строгий подход Вербицкой к процессу обучения кажется нелепым. Она только начала преподавать у их курса и уже с самого начала стала диктовать свои правила. Но, с другой стороны, индивидуальное занятие с Вербицкой будет ее звездным часом. даша вдовина: добрый вечер! спасибо, что понимаете мои приоритеты. возможно, мне стоило идти на визажистку, а не на актрису. назначайте день, у меня гибкий график :)