ее небесное тело

***

У Земли есть астрономические «двойники» — экзопланеты, схожие с ней по размеру, массе и типу (например, Kepler-452b или TRAPPIST-1e). Однако, в отличие от Земли, поверхности этих планет представляют собой безжизненную и смертоносную среду, непригодную для любого известного нам биологического существования.

***

Москва солнечно улыбается вернувшимся из Петербурга театралам. ГИТИС обнимает их нагретыми за день стенами. Софья Павловна идет по коридору — быстро и уверенно, но без суеты, и ее каблуки ровно цокают метрономом. Проходя мимо зеркала, Софья Павловна, не сбавляя шага, убирает выбившуюся прядь за ухо. Софья Павловна замечает Степанова, который мнется у дверей, и останавливается на секунду: «Никита, вы меня вчера приятно удивили. За насмешливостью Леопорелло угадывается серьезность — паузы начали работать». Степанов отвечает даже дружелюбно: «Ничего себе, похвалили. На диктофон повторите, чтобы я переслушивал?». Софья Павловна улыбается кончиками губ: «Я задокументирую на каждом материальном носителе, если продолжите в том же духе… И завяжите шнурок, а то еще навернетесь». Когда Софья Павловна обращает внимание на Дашу, сидящую на подоконнике, она сдержанно кивает в знак приветствия, и это ощущается, как флирт. Даша не знает, как будет жить без Софьи Павловны. Даша была той, кто придумал грандиозный план по сокрушению «вы». Она страдала, когда Софья Павловна вытеснила собою Соню в начале их отношений. И еще Даша не может дождаться того момента, когда университет останется позади, и они съедутся. Но Петербург и провокация Льва Александровича заставляют Дашу понять, как сильно она будет скучать по работе с Софьей Павловной и тому, какой Соня существует исключительно в стенах ГИТИСа. Уже вскоре они больше не будут репетировать дотемна, влюбленные в работу и друг в друга. Не покурят возле Дома Моссельпрома, ставшего молчаливым свидетелем как их первого диалога с обсуждением любимого предупреждения на пачке сигарет, так и всех последующих, когда они уже были в отношениях. Даша уйдет, а Софья Павловна продолжит быть здесь, в ГИТИСе, навсегда отсеченная от нее границей выпускного. Она не хочет прощаться с Софьей Павловной, поэтому предлагает: «Давай ты будешь работать со мной тет-а-тет, когда я выпущусь?». Но Соня отрезает: «Нет, это потакание зависимости. Никакого профессионального в личном. Будет сложно, но мы справимся». Соня выбирает Дашу как человека — это должно радовать, потому что в этой модели отношений Даше никогда не придется терзаться вопросом, кого именно Соня в ней любит. Это правильно, «здорóво», но неудовлетворительно: Даша чувствует, что вскоре они потеряют нечто чрезвычайно важное. Даша влюбилась — или поняла, что влюбилась — в Понедельник Апреля, на Малом Кисловском переулке, в преподавательской ГИТИСа. Их свидания были работой наедине; флиртом — раздача персональных заданий и их выполнение, комплиментами — признание мастерства. Никто никогда не чувствовал Дашу так, как это делала Софья Павловна: ее умение видеть Дашу насквозь помогло ей вытащить из Даши то, что не мог вытащить никто другой. В своем соавторстве они были любовницами. «Семейное Положение: Софья Павловна». Даша клянет себя за то, что своим нытьем она вынудила Соню наступить себе на горло и поставить крест на сотрудничестве. Ради нее Соня пытается придать их отношениям «правильный» вид, но Дашина диверсионная сущность неисправима: она — сплошное — «анти», и иначе не умеет. Соня старается завязать — Даша хочет, чтобы она сорвалась. Митя старался завязать — Даша его вернула, сказав, что они не смогут дружить, как нормальные люди: вместо этого они будут дружить «по-своему». Кажется, что Даша так долго потребляла запрещенные вещества, что сама стала наркотиком — не зря Соня использовала слово «зависимость». Если обратиться к прошлому, то у Даши вышло привнести в их профессиональное — личное. Она уже сломала границы один раз, в результате чего образовался замечательный романтический союз. Соне с ней хорошо, а ей хорошо с Соней, то есть, Даша была права в своем саботаже правил. Теперь ей предстоит сделать то же самое, но наоборот: привнести в их личное — профессиональное. Текущая мотивация Сони — свобода, ее суть — не-присвоение, не-срастание в единый организм, чтобы у Даши был «ее выбор, ее путь и ее мечта». Сонина свобода — в границах, в дистанции и возможности дышать отдельно, чтобы возвращаться друг к другу не из зависимости, а по трезвому выбору. Не «я не могу без тебя», а «я могу без тебя, но хочу быть с тобой». Наталье Степановне бы понравилась такая логика. Даша в этом плане тоже руководствуется свободой — свободой не ориентироваться на психологическую «правильность», свободой быть неидеальной, но настоящей. Даша хочет быть собой целиком и полностью и любить Соню целиком и полностью, включая ее ипостась Софьи Павловны. Можно ли назвать любовь в присвоении эгоистичной? Может быть, но Даша склоняется к тому, что это скорее любовь индивидуалистская, где личная правда стоит выше общественного мнения и всяких «так принято». Если ориентироваться на социальные установки, то здесь, в России, Соня должна была выйти замуж за Льва Александровича, забить на карьеру и воспитывать общих детей, посвятив себя семейному быту. Так что пусть психологи диктуют норму не-созависимости, не-смешивания личного и профессионального, плевать. Даше и Соне такая модель не подходит, потому что они — это они, и их союз — уникален и прекрасен. Дайте им самим решить, как им будет лучше, не подстраиваясь под чужое представление о «здоровых отношениях». Даша пытается объяснить свою позицию упрямой и принципиальной Соне, но Соня противится: «Ты сказала, что я истязаю тебя во имя искусства. Я довела тебя до слез на репетиции. В Петербурге ты снова расстроилась от мысли, что я ценю тебя как актрису больше, чем как человека. Это повторится, если мы продолжим работать вместе. Ты увидишь во мне предателя, и будешь права». Даша возражает: «Я почувствую, что ты меня предаешь, если будешь работать со всеми, кроме меня. И я не считаю, что ты ценишь меня только из-за актерства, ты меня разубедила. Индивидуальные занятия после выпускного. Пожалуйста». Соня тяжело вздыхает, борясь с собой — ей хочется пойти на поводу у их правды, но она качает головой: «Нет. Мы привыкнем к сугубо личным отношениям рано или поздно. Не надо кормить демонов индивидуальными занятиями, потому что мы обе захотим большего». Соня категорична. Теперь на прогонах она уделяет внимание другим, никогда не останавливая Дашу. Когда Даша выходит на сцену, Соня фокусируется на других актерах, шепчется со Львом Александровичем или Казариным, укрощает хищную пристальность, пряча голодный взгляд в блокноте. Потапову она говорит: «Ваш гнев неясен. Сместите опору на левую ногу, корпус чуть вперед. И вы снова прячете подбородок. Не делайте этого, тогда звук пойдет иначе. Еще раз». Даша спрашивает: «А мне что можно улучшить?», и Соня отвечает: «У меня нет комментариев. Марат Сергеевич, Аглая Тимофеевна, вам есть, что сказать?». Аглая Тимофеевна остается довольна тем, как Даша исполнила романс; Марат Сергеевич видит необходимую «глубину». Да блять. Даша злится, намереваясь спровоцировать Сонин срыв. Ее своевременно настигает «хороший эпизод», и Даша, в которой пульсирует сама жизнь, верит в то, что Соня сдастся под ее напором. Миссия выполнима — нужно лишь повторить опыт прошлого, но наоборот. Последний учебный май — их перевернутый «перерыв от официальности», в котором они могут делать то, что системе координат Сони не положено делать в стенах института дома. И Даша пробует по-разному: она читает нарочито плохо — Соня показательно молчит, в то время как Марат Сергеевич прерывает ее выступление и на полном серьезе дает советы. Даша выкладывается на самый максимум — Соня не отрывается от блокнота. Соня не сдается к середине мая. Она никак не комментирует Дашино поведение, но Даша знает, что та пребывает в постоянной раздражительности. Даша пытается достичь Невозможного Идеала, и когда ей удается поймать потяжелевший взгляд Сони, она самодовольно улыбается — почти незаметно. После успешных прогонов они занимаются войной в спальне. Даша сладко-ядовито издевается: «Наш рабочий день — долгая прелюдия к сексу», «У вас от моей игры — не катарсис, а оргазм», «Я вам стишок прочитаю вместо грязных разговоров», «Где же ваша нежность? Больше не боитесь меня сломать, Софья Павловна?». Безупречно отглаженные рубашки Софьи Павловны хранят в секрете исцарапанную спину и плечи в космических кровоподтеках; искусанные губы Даши болят, когда она произносит реплики Лауры; ткань костюма скрывает синяки на бедрах, в которые Соня впивается пальцами. Они доводят друг друга до исступления в университете и дома, днем и ночью, всегда и везде.

***

Лев Александрович, надо отдать ему должное, с Дашей не церемонится. На одной из поздних репетиций из педагогов в зале остаются только он и Соня, на сцене — лишь Даша и Леша. Лев Александрович сидит в третьем ряду, с гадким черным кофе в руке: он всегда отпивает совсем немного, а затем морщится. Дашу забавляет эта его особенность: Льву Александровичу, очевидно, ужасно не нравится вкус, но он все равно продолжает пить свой мерзкий американо, словно продолжая тешить себя надеждой, что следующий глоток окажется лучше предыдущего. Даша и Леша танцуют танго под злую и рваную музыку. По задумке в этой сцене страсть сплетается с адреналином от убийства Дона Карлоса — его пролитая кровь действует как афродизиак, потому героев накрывает безумное возбуждение от чувства, что они перешагнули черту. Они осознают, что запретов больше нет, и их тела прижимаются друг к другу, поддаваясь не рисунку танца, а животной необходимости ощутить живое тепло. Но сегодня Леша ведет неуверенно — его ладонь на талии Даши дрожит, и вместо огненных глаз Дона Гуана Даша видит лишь растерянный взгляд Леши Каменского. — Друг ты мой!.. Постой… при мертвом!.. Что нам делать с ним? — голос Даши звучит фальшиво — в ее тоне есть страх, но не тот, что нужен. Ее Лаура должна бояться не трупа в комнате, а собственной реакции на происходящее — своего аморального восторга: адреналин от убийства бьет в голову дорогим вином, и Дон Гуан, который только что зарезал человека и теперь пытается поцеловать Лауру, влечет ее сильнее, чем когда-либо. Даша бесится из-за того, что Леша не собран, и она, ебучая эмпатка, заражается его пустотой. Даша бесится из-за того, что сидящая в первом ряду Соня печатает что-то на своем «Макбуке», игнорируя сцену. — Так, стоп! — рявкает Лев Александрович, роняя пустой стаканчик с кофе. Он вскакивает со своего места и вихрем взлетает на сцену. — Вы что тут за школьный вальс устроили, я понять не могу? Вдовина, ты девятиклассница? Каменский, твой Дон Гуан — последний испанский девственник? Или он импотент, и его шпага только на Дона Карлоса поднимается? Соня наконец отвлекается от экрана, внимательно следя за беснующимся Львом Александровичем. — Извините. Я устал, а вчера у меня был День рождения, так что я не в форме, — Леша смущенно чешет затылок, и Лев Александрович смотрит на него несколько секунд, как на полнейшего кретина, а затем встает прямо напротив Леши — практически вплотную. — Чего же ты сразу не сказал, дорогой? — говорит он необычайно мягко, и Леша краснеет до кончиков ушей. — С прошедшим. Дарю тебе себя в честь этого. Руки мне на талию, — так же бархатно продолжает Лев Александрович, и в глазах бедного Леши появляется ужас. — Руки мне на талию, Каменский! Думаешь, я в восторге от того, что ты меня лапать будешь? У меня на личном все схвачено. Мне не до мальчиков. — Ух ты, поздравляю, — не выдерживает Даша, улыбаясь. — Я сейчас и до тебя доберусь, а пока в сторону, — беззлобно ворчит Лев Александрович, после чего обращается к Леше. — Давай, Каменский, танцуй меня. Твоя бородатая Лаура ждет. Лев Александрович берет инициативу в свои руки — подается вперед и вжимается в Лешу грудью. Даша кое-как сдерживает себя от того, чтобы не прыснуть от вида в конец смущенного Леши, который сжимает чужую талию чересчур нервозно. — Дон Гуан, вы хотите со мною возлечь или кинуть на прогиб? — подначивает его Лев Александрович. — Если честно, я маме хочу позвонить, — бормочет Леша, и Лев Александрович смеется. — Да ну тебя, что ты выпендриваешься. Симпатичная из меня Лаура. Давай-давай, веди, — командует Лев Александрович, и Леша постепенно расслабляется: его плечи опускаются, а хватка становится увереннее. — Ну вот, другое дело. И глаза не опускай. Я — та, ради кого ты убил, твой грех и твое оправдание. Опустишь глазки — все было зря. Они танцуют до тех пор, пока Леша не становится окончательно раскрепощен. Соня смотрит на их дуэт с полуулыбкой, совершенно позабыв о своем «Макбуке» — слишком заворожена профессионалом на сцене. Под конец их смешного и красивого танго Лев Александрович хлопает Лешу по плечу, а затем переключается на Дашу. — Ну что, звезда моя ненаглядная? Иди ко мне, — в его голосе появляется что-то, от чего по спине Даши бегут мурашки, а сердце начинает биться быстрее. Никакой привычной шутливости, спокойной добродушности или резкости: только этот низкий, вязкий, опасный тембр — тон человека, который привык брать то, что хочет. Усмешка на губах Льва Александровича — предвкушающая и обещающая; взгляд карих глаз — темный и обволакивающий. Лев Александрович никогда не смотрел на Дашу так. Во всей его фигуре читается та особая пластика танцора, которая делает каждое движение текучим и одновременно хищным. Он не подходит к Даше — он подкрадывается. Рука Льва Александровича — тяжелая, горячая и властная — ложится ей на талию, и Даша вздрагивает всем телом. Господи, блять, Боже. Она сглатывает, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Дашин взгляд беспокойно мечется по его лицу в попытке ухватиться за признаки прежнего Льва Александровича — должно же хоть что-то выдавать в нем человека, которого Даша всегда знала — но безрезультатно. — Вдовина, ты забыла, что делать? — спрашивает он, вскидывая брови, и этот простой вопрос звучит из его уст насмешливо и непотребно. — Тебе напомнить? Лев Александрович настолько правдоподобно играет свою роль, словно никакой роли не существует вовсе. Даша качает головой — слишком нервно, будто она действительно долбаная девятиклассница, и Лев Александрович вздыхает. Он притягивает Дашу еще ближе к себе, наклоняется к ее уху и переходит на шепот, чтобы сторонние наблюдатели его не услышали: — Устрой шоу для Софьи Павловны. Покажи, как ты можешь, — говорит он тихо, используя свой привычный тон, чтобы Даша собралась и перестала смущаться в ступоре. Своими словами Лев Александрович пробуждает в Даше азарт — чистый и бешеный, и она возвращает себе контроль. Коленки больше не подкашиваются. Даша должна быть настолько хороша, чтобы Соня начала ревновать. Даша затевает игру в игре. Она смотрит на Льва Александровича, хлопая ресницами, словно он шепнул ей нечто такое, что заставило ее окончательно растеряться. Даша медлит несколько секунд — прикусывает губу, будто сомневается, можно ли к нему прикоснуться. — Ну не бойся, — подыгрывает он ей вполголоса, чтобы его слова были слышны Соне. — Давай смелее. Даша выдыхает. Ее ладони касаются места чуть ниже рукавов его футболки, задевают открытую кожу и медленно ползут выше, скользя по мышцам плеч: Даша чувствует, что настоящий Лев Александрович борется с желанием удивленно присвистнуть. Ее пальцы замирают там, где плечи переходят в шею, а затем едва заметно подрагивают — короткое, неуловимое движение, в котором угадывается и нерешительность, и нетерпение. У Даши сносит крышу от знания, что Соня отмечает каждый ее жест. Она наверняка напрягается, прожигая Дашу взглядом — хочется повернуться и убедиться в этом, однако делать это запрещено. Соня должна верить в то, что Даше сейчас нет дела ни до кого, кроме Льва Александровича — мастерски проигнорировать ту, кто игнорировал ее. Лев Александрович ведет жестко, властно, не оставляя пространства для маневра. Его рука на талии — стальной обруч. Даша следует за ним, ее нога скользит вдоль его ноги в очередном па, бедро задевает бедро: в этом так много интимного, что даже самый интенсивный поцелуй с Лешей по сравнению с этим показался бы лишь тенью страсти. Здесь нет губ, но есть дыхание, обжигающее шею; нет объятий, но есть ладонь Льва Александровича, останавливающаяся на пояснице чуть ниже, чем требуется. Вербицкая, вы там как, живы? Лев Александрович резко останавливает Дашу в глубоком наклоне: она практически касается волосами пола, выгибается, доверительно лежит в его руках — открытая, беззащитная и, вместе с этим, торжествующая. Лев Александрович замирает над ней. Дистанция между их лицами — на грани, почти непочтительная для педагога и студентки: если Лев Александрович окажется немного ближе, выйдет около-поцелуй, как в сцене с Лешей; если окажется немного дальше — исчезнет магия. Лев Александрович владеет волшебством соблюдения дистанции в совершенстве, компенсируя взглядом то расстояние, которое он не может сократить. Если честно, Даша чувствует себя голой — под его горящим взглядом, под препарирующим взглядом Сони, под светом софитов. В этом есть что-то ужасно неправильное и освобождающее одновременно, но, как факт — это вызывает необходимый для сцены кощунственный восторг. — Друг ты мой!.. — выдыхает Даша, и голос ее звучит чуть хрипло. — Постой… при мертвом!.. Что нам делать с ним? Рывок — и Лев Александрович поднимает Дашу, вжимает ее в себя, и их танец продолжается. В очередном па он разворачивает ее спиной к себе — Даша чувствует жар его тела, напряжение в его прессе и то, как глубоко и ровно дышит Лев Александрович. Его губы оказываются у самого Дашиного уха, и по коже снова бегут мурашки. — Оставь его… Перед рассветом, рано, я вынесу его под епанчою… и положу на перекрестке. Твою мать, Лев Александрович произносит это так, словно обещает не избавиться от тела, а заняться с Дашей любовью вот прямо сейчас. Это будоражит. — Только смотри, чтоб не увидели тебя. Как хорошо ты сделал, что явился одной минутой позже… У меня твои друзья… здесь ужинали. Только что вышли вон. Когда б ты их застал… — слова с ее губ срываются торопливо, вперемешку с дыханием, как если бы Даша целовала Льва Александровича между фразами. Повернутая к зрительному залу, она видит Соню, вцепившуюся в подлокотники кресла до побелевших костяшек. В ней борются профессиональный интерес, вполне человеческая ревность и… Даша знает это выражение лица. Восхищение, смешанное с желанием. Вербицкая, прекратите раздевать меня взглядом, это неприлично. Берите свой нелепый блокнотик, вооружайтесь ручкой, пишите конспект, как подобает вечной отличнице. Танец замедляется. Ладонь Льва Александровича ложится между Дашиных лопаток, и она запрокидывает голову, открывая шею. Жест выходит настолько естественным, что со стороны, должно быть, кажется, будто это импровизация. Это ровно то, что нужно для сцены: усталость от бешеного ритма перетекает в то особенное расслабление, которое наступает рядом с тем, кому доверяешь свое тело. Не хватает только закурить. — Лаура, и давно его ты любишь? — лениво спрашивает Лев Александрович. В его тоне нет ревности — лишь спокойное любопытство человека, который знает, что никто с ним не сравнится. — Кого? Ты, видно, бредишь, — отзывается Даша издевательски-игриво, и Лев Александрович плавно разворачивает ее, чтобы они оказались лицом к лицу и полубоком к залу. — А признайся, — в голосе Льва Александровича проскальзывает усмешка, — а сколько раз ты изменяла мне в моем отсутствии? — А ты, повеса? — Даша делает шаг назад, высвобождаясь из его рук — дразняще, чтобы позволить себе секунду свободы перед тем, как снова оказаться пойманной. — Скажи… — требует Лев Александрович, на что Даша растягивается в лукавой улыбке. — Нет, после переговорим. Он обнимает ее за талию и по-хозяйски закидывает ее к себе плечо, отчего Даша вскрикивает от неожиданности. Лев Александрович импровизирует. Обычно на этом моменте Леша вытеснял Дашу за кулисы — надвигался на нее, не оставляя выбора, и Даша пятилась до тех пор, пока они оба не скрывались во мраке. Лев Александрович выделывается, и Даша звонко смеется, несильно хлопая ладонями по его спине. — Ха-ха-ха, отпустите! Да пустите, ха-ха-ха! — После, Лаура. После, — отвечает он, не сбавляя шага, и уносит Дашу за кулисы. Уже там, вне сцены, Лев Александрович ставит ее на пол и по-чеширски улыбается. От былого хищника не остается и следа. — Ну что, балда, не влюбилась? — спрашивает он своим дружелюбно-ироничным тоном. Даша неопределенно ведет плечом. — Страх ты, что ли, потеряла, пустельга? Я тебе дам, влюбилась. — Ну вы осторожнее, Дон Лев. Донна Софья вас прирежет. Ходите теперь, оглядывайтесь. Лев Александрович смеется и, приобнимая Дашу за плечи, ведет ее обратно на сцену. — Видал, Каменский? Сейчас перерыв пятнадцать минут устроим, а потом ты Вдовину так же танцевать будешь. А будешь плохо себя вести — на ее месте окажешься, понял меня? — Вас я все равно не превзойду. Классно вы в конце сымпровизировали. Я у вас финал украду, ладно? — Это у режиссера спрашивать надо, — отвечает Лев Александрович, и кончики его губ приподнимаются. — Софья Павловна, даете добро? Вышеупомянутая Софья Павловна выглядит даже не то, что несогласной «давать добро» — она выглядит так, будто собирается сеять зло. Ее руки скрещены на груди, как бы создавая барьер между внешним миром и грохочущим сердцем. Софья Павловна неторопливо поднимается со своего места. — Я — помощница режиссера, а не режиссер. Дождитесь Ивана Ильича и спросите у него. Если вы, Алексей, безукоризненно справитесь с новой задачей за три недели до показа, я возражать не буду. В противном случае за вас на сцену выйдет Лев Александрович. Нет, это не Соня и не Софья Павловна — это Вербицкая, стальная и неподатливая. Поразительная женщина, честное слово — ни следа от Сонечки, которая тайно любит, когда Даша обращается к ней «котенок». На Леше (Алексее, ха-ха-ха) бескомпромиссный тон Вербицкой срабатывает безотказно — он заметно съеживается, кивает и бормочет: «Конечно, Софья Павловна». У Даши же к Сониному льду выработался иммунитет — она столько раз под него проваливалась, что это вошло в привычку. Главное, что Соня всегда оттаивает. — Это не в противном случае, а в наилучшем, — невозмутимо парирует Лев Александрович, потягиваясь. Его, как и Дашу, холод Вербицкой не пугает.

***

Стальная Вербицкая убирает вещи в шоппер и выходит из зала — очевидно, для того, чтобы покурить — и Даша, хватая свою сумку, вылетает за ней следом. Соня не оборачивается на звук Дашиных шагов, отчетливо раздающихся в пустом и темном коридоре, и Даша закатывает глаза, догоняя ее. — Вербицкая, — обращается она к Соне предельно серьезно. — Что вы на меня так показательно дуетесь? — Я не дуюсь, — отрезает Соня-которая-определенно-показательно-дуется. — Просто устала от ваших провокаций. Она идет быстро, и Даша едва поспевает за ней. Тусклый свет дежурных ламп выхватывает из мрака таблички на дверях, стенды с объявлениями и забытую кем-то кружку на подоконнике. Сегодня они засиживаются в ГИТИСе до половины одиннадцатого. — Для уставшего человека вы прямо-таки несетесь, Софья Павловна. Соня ничего не отвечает — молча прислоняет свой пропуск к считывателю, минует турникет и, не дожидаясь Даши, выпархивает на улицу. Поздний майский вечер встречает их теплым, густым и сладким предчувствием лета. Небо над их головами налилось глубокой, практически чернильной синевой, и Даша думает о том, как сильно она будет скучать по совместным репетициям допоздна. Соня выбирает скамейку рядом с кустом сирени, пышным и тяжелым от недавно распустившихся соцветий. Лиловые гроздья свешиваются над самой деревянной спинкой и задевают Сонины плечи, когда она садится. Ветер путается в ветках, разносит сиреневый аромат и смешивает его с сигаретным дымом. Так пахнет их любовь. — Сирень все затопила, — говорит Даша, отчего на языке оседает цветочная сладость и табачная горечь. Год назад эти слова Софьи Павловны стали катализатором анархичной романтики, и в тлеющем, как их общая сигарета на пустой детской площадке, дне, вспыхнуло их «нечто». Сейчас эта фраза — эхо, от которого щемит сердце, потому что вскоре их совместная творческая эпоха подойдет к концу. Даше в любом случае придется закрыть главу под названием «ГИТИС», но с Софьей Павловной можно было бы и не расставаться. Даша смотрит на знакомое здание университета и вспоминает, как впервые оказалась в нем еще в роли абитуриента. Тогда она казалась себе взрослой, хотя ей даже не было восемнадцати. На первом прослушивании сидели Марат Сергеевич и Казарин. Даша хотела поступить либо в ГИТИС, либо в Школу-студию МХАТ, а к какому мастеру — неважно. Казарин показался ей приятным и харизматичным. Он не перебивал ее в самом начале выступления, как это принято в театральных: оборвал исполнение прозы лишь ближе к финалу отрывка, выслушал стихотворение полностью, попросил исполнить вторую басню — так ему понравилось исполнение первой. Даша спела ему «Звездное лето» Аллы Пугачевой, и Казарин, увешенный громоздкими перстнями, обменялся довольными взглядами с Маратом Сергеевичем. После этого прослушивания Дашу взяли сразу во второй тур. И хотя прослушивание у Казарина было первым в списке среди прочих мастерских, Даша, несмотря на маячащие впереди иные возможности, зацепилась именно за него. Это была любовь с первого взгляда: пройдя второй тур, Даша перестала ходить на прослушивания к другим мастерам — знала, что ее уже выбрали. Даша помнит свой восторг от встречи со Львом Александровичем: она, в ряду таких же очарованных им первокурсниц, задержалась после пары, чтобы поболтать с ним по какой-то ерундовой теме. Лев Александрович сиял — девчонки окружили его со всех сторон и сыпали вопросами, в то время как он щеголял остроумием и обаянием. Это уже потом его образ пополнился грубоватым юмором и постоянными подколами, но тогда он был исключительно мил. Сейчас же Лев Александрович вообще стал Дашиным соратником. Она знает, что может обратиться к нему в трудную минуту, и он непременно отзовется. Даша помнит, как ей не нравилась сценическая речь. Вронский был скучным, делал поблажки парням и не сдерживался в критике девушек. Он любил толкать тирады в духе: «Да, были люди в наше время… Не то, что нынешнее племя», и плодил вокруг себя подхалимов. Софья Павловна перевернула Дашино представление о сценической речи. Да что там сценическая речь, она перевернула весь Дашин мир. Она перехватывает у Сони сигарету и затягивается.

Знаешь, я хочу, чтоб каждое слово этого утреннего стихотворенья вдруг потянулось к рукам твоим, словно соскучившаяся ветка сирени.

Знаешь, я хочу, чтоб каждая строчка, неожиданно вырвавшись из размера и всю строфу разрывая в клочья, отозваться в сердце твоем сумела.

— Вам нравится сирень? — спрашивает Софья Павловна с неудовольствием, за которым прячется то же самое ностальгичное и нежное чувство, что и у Даши. Даша смотрит на Софью Павловну — на ее собранные в идеальный хвост волосы, на тонкие золотые часы на запястье, на ее брюки оттенка экрю, и чувствует, как глаза начинает щипать. Да нет же, нет, как Даша оставит ее здесь? Она ведь не соврала, когда сказала: «Зачем мне кино, когда вы в театральном? Ни Шляпников, ни Панамкин, ни Кепкин не будут мне говорить, что я томно пищу. И к черту тогда». Стояли бы перед Дашей Дэвид Линч, Стэнли Кубрик и Кристофер Нолан, и Даша бы все равно выбрала Софью Павловну, потому что она — Дашин режиссер.

Знаешь, я хочу, чтоб каждая буква глядела бы на тебя влюбленно. И была бы заполнена солнцем, будто капля росы на ладони клена.

Она любит Соню, до умопомрачения любит Соню. Соня будет ждать Дашу дома, целовать ее в лоб и держать ее за руку. Соню можно обнимать и даже иногда ерошить ей волосы. И это — мечта наяву, то, на что прошлая Даша даже не надеялась. Сказал бы кто Даше год назад, что Софья Павловна будет гладить ее одежду, смотреть с ней «Семейство Кардашьян» и говорить вещи в духе: «Ты во мне пробуждаешь сибаритство. Поймала себя на мысли, что хочу отдохнуть, с утра до вечера распивая вино и безостановочно занимаясь сексом», так Даша бы ни за что не поверила. И она должна быть счастлива, она обязана быть счастлива, но как дальше, как дальше, как дальше без Софьи Павловны? Даша — хронически неблагодарная, хронически скучающая по всему и сразу, и даже в «хорошем эпизоде» сердце продолжает колоть от неудовлетворенности. Это не меняется. — Нравится. Очень, — отвечает Даша тихо, и Софья Павловна возвращает себе сигарету. — По сценарию я должна сейчас сорвать цветы, но это все еще административное правонарушение. На территории ГИТИСа я тем более не могу себе этого позволить, — оправдывается Софья Павловна, используя при этом такой тон, словно это Даша во всем виновата.

Знаешь, я хочу, чтоб февральская вьюга покорно у ног твоих распласталась. И хочу, чтобы мы любили друг друга столько, сколько нам жить осталось.

Даша ломает пышную сиреневую ветку, от которой не спасет ни одна кислородная маска, и протягивает ее Софье Павловне. Лед Софьи Павловны окончательно трескается — она принимает цветы и пораженчески улыбается. Даша присаживается на другой конец скамейки. — Я так не хочу, чтобы это заканчивалось, — признается она в надежде, что Софья Павловна все-таки с ней останется. Но Софья Павловна говорит: — А я не хочу вас оценивать. И не хочу, чтобы вы зависели от моей оценки. Позавчера, когда вы исполняли романс, Аглая Тимофеевна плакала. Вы заполнили каждую паузу звуком и эмоцией. Это было красиво. Но вы искали меня взглядом, проверяли, смотрю ли я, ждали моей реакции. Аглая Тимофеевна заплакала от восторга, но вы этого не заметили. Вернее, вам это даже нисколько не польстило. Софья Павловна тушит сигарету и достает две новые: одну — себе, другую — Даше. — Я заразила вас, Даша. Этой своей дотошностью, этим вечным поиском несовершенства. Вы теперь сами чувствуете свое «недостаточно» там, где любой другой зритель видит только «прекрасно». Я не буду больше комментировать вашу игру. Вы объективно хороши. Прислушивайтесь к другим педагогам, наслаждайтесь процессом, постарайтесь меня не замечать. До дипломного спектакля осталось всего ничего, а там вы пойдете своей дорогой и не будете зависеть от моей оценки. Я должна делать вам комплименты и внушать вам, что вы — замечательная, а не развивать чувство, будто вы — это всегда недостаточно… Когда мы только познакомились, вы были уверены в том, что вы — лучшая. Я губительно сказываюсь на вашей самооценке. — Я никогда не считала себя самой лучшей, — отвечает Даша вполголоса, пожимая плечами. — Вы знаете, что это напускное. Гордыня — это обратная сторона стыда, так что вы мне самооценку не портили. Лишь открыли глаза на правду, что всегда есть, к чему стремиться. — В идеале это стремление не оставляет уже имеющиеся достижения без внимания. Не «недостаточно», а «здорово, и дальше — только больше». В реальности же, как правило, все текущие заслуги обесцениваются. Вы не успеваете насладиться моментом триумфа. Думаете о том, что, как минимум, вы теперь обязаны поддерживать достигнутый уровень, как максимум — забраться на новый. А я хочу, чтобы вы были собой довольны. Принимайте аплодисменты, радуйтесь, верьте в то, что таких, как вы, больше нет… Вы сегодня блестяще показали себя в танце со Львом Александровичем. Ваше выступление будет являться ко мне то ли в кошмарах, то ли в эротических снах. — Спасибо, — улыбается Даша, и Соня легко хлопает ее по коленке. — Всегда пожалуйста, — со сдержанным возмущением отвечает она. — Вы прямо завелись от его дурацкого тона. Безупречная актерская химия. Но это сводит с ума, потому что моя профессиональная часть понимает, что возбуждение на сцене — это возбуждение на сцене, а человеческая просто в бешенстве из-за факта вашей реактивности. Очевидно, что я не ревную вас ко Льву Александровичу. Просто меня особенно раздражает, что вы так реагируете на моего «безопасного» человека. Пользуясь случаем, Даша задает профессиональный вопрос: — А в сценах с Лешей страсти не видно? Софья Павловна медлит — она избавляется от сигареты и начинает крутить ветку сирени в руках. — Да нет, видно. Если бы не было видно, я бы себя ни за что не простила. Вы хороши, а Алексей отлично справляется с текстом, — Софья Павловна замолкает, думая над тем, стоит ли добавлять «но». — Хотя, если честно, я с самого начала боролась с желанием как-то… уплотнить ваши физические взаимодействия. На сцене, — быстро добавляет Софья Павловна, потому что Даша фыркает. — Но я поручила это Льву Александровичу. Он ревнив к своему делу, поэтому я запретила себе покушаться на его хлеб. И, надо отметить, что со своей работой он справился на высшем уровне. Ваш с Алексеем дуэт весьма убедителен, то есть, в переводе с моего придирчивого языка, гарантированно оставит зрителя в восторге. Софья Павловна может даже не пытаться хвалить их с Лешей дуэт, потому что самое лучшее выступление с ним уступает спонтанной репетиции танца со Львом Александровичем. — А что там насчет… Как вы там сказали? Моей «реактивности»? — Это… — Софья Павловна снова выдерживает паузу. — С Алексеем вы играете, настроившись на нужную волну. И если кто кого и «заражает страстью», то вы — его, а не наоборот. А со Львом Александровичем вы моментально включились. Буквально вспыхнули, как спичка, — Софья Павловна чуть хмурится. — По-человечески сложно осознавать, что кто-то может за секунду добиться от вас отклика на физическом уровне, даже если это распространяется только на сцену и выключается за кулисами… Не просто «кто-то», а мой лучший друг. Человек, который, по моей логике, не должен вызывать в вас такую реакцию. — Просто ваш безопасный Лев Александрович объективно секси, — дразнится Даша, за что получает еще один несильный шлепок по колену. — Он объективно… болван, — надменно-безобидное ругательство Софьи Павловны заставляет Дашу громко рассмеяться. — Когда мы приедем домой, я вас, Дарья, закину на плечо и донесу до спальни. — Очень многообещающе. Но перед этим вам придется пойти на убийство. — Я в шаге от него, — вздыхает Софья Павловна, глядя на входную дверь ГИТИСа: Лев Александрович по-джентельменски пропускает счастливого и растрепанного Лешу вперед, а после направляется к скамейке, где сидят Даша и Софья Павловна. — А ведь отличный бы вышел спектакль, если б я всех героев играл. Меня Каменский, пока вас не было, так кружил, так кружил, — мечтательно говорит Лев Александрович, прикладывая руку к сердцу. — Думаю, хватит с нас всех на сегодня. Пора и честь знать. Ключи я на охрану сдал. — Спасибо всем за сегодняшний вечер. До свидания, — прощается Леша, на что Даша машет ему рукой, Софья Павловна кивает, а Лев Александрович посылает ему воздушный поцелуй. — Ну что, дамы, пойдем к машине? Чур Вдовина на переднем кресле рядом со мной. — Я тебе после сегодняшнего даже смотреть на Дашу запрещаю. Два шага назад, иначе я достану перцовый баллончик. Лев Александрович цокает языком и изрекает драматичное: — …«Но в душе великий комбинатор привязался к старому балеруну. ‘Без него не так смешно жить’, — думала Софья Павловна». Черт возьми, Даша будет скучать по ГИТИСу.

***

Даша не видела приближения катастрофы. Привыкшая не обращать внимания на окружающих, она не знала, что что-то происходит за ее спиной. Даша честно готовилась к дипломному спектаклю и, параллельно с этим, пыталась заставить Соню придать их отношениям частично рабочий характер. Она не ловила направленные на нее завистливые и раздраженные взгляды. Не замечала, что общение с одногруппниками стало прохладным, сократившись до коротких и сухих реплик. В конце концов, Даше никогда не было дела ни до кого, кроме себя и еще пары людей, поэтому изменения не бросились ей в глаза. Она и не подозревала, что что-то не так. Как ни странно, Степанов стал тем, кто указал ей на происходящее. После второго прогона «Маленьких трагедий» за день, увенчавшегося традиционным перекуром с Соней возле «Дома Моссельпрома», Даша идет по коридору, довольная и безмятежная. Она собирается зайти в преподавательскую, чтобы передать Льву Александровичу несколько протеиновых батончиков, но останавливается возле мужского туалета, когда слышит всхлипы, доносящиеся оттуда. Показалось? Она выжидает еще несколько секунд, чтобы в этом удостовериться, но затем отчетливо различает плач. Даже если кто-то из пацанов и ревет, ей-то какая разница? Что бы там ни стряслось, это не ее проблема, к тому же, это мужской туалет. И вообще, Даша не умеет успокаивать. Она делает шаг вперед для того, чтобы уйти, но очередной жалобный всхлип ворошит что-то в груди, и Даша закатывает глаза. Она заходит внутрь и закрывает за собой дверь, чтобы ее и местную Плаксу Миртл никто не потревожил. — Уходите! — раздается сдавленный крик из кабинки, и потрясенная Даша узнает в нем голос Степанова. В туалете повисает неуютная тишина. Блять, просто замечательно. Ну вот теперь ей точно пора валить — этот мудак не достоин сострадания. С другой стороны, размышляет Даша, Степанов явно не желает того, чтобы кто-то стал свидетелем его слабости. Это не дает ей никакого преимущества, потому что этим нельзя шантажировать, но что может быть приятнее, чем лицезрение подонка в столь уязвимом состоянии? Даша пытается отыскать в себе злорадство, но почему-то его не находит. Ладно, как минимум, ей интересно, почему ебаный Степанов здесь ревет. — Да вы что, блять, издеваетесь? — раздраженно шипит он, поворачивает щеколду и с силой толкает дверь кабинки. Злость моментально пропадает с его лица, когда он натыкается взглядом на Дашу. Степанов — с красными глазами, трясущимися губами и всклокоченными кудрявыми волосами — сначала выглядит удивленным, но вскоре он лишается и этой эмоции. Он шмыгает носом. — А, это ты, — говорит он устало, и Даша перестает что-либо понимать. Почему он не злится на нее? Что это вообще за: «А, это ты», как если бы между ними складывались доверительные отношения? Степанов садится на подоконник, открывает окно и трясущимися руками поджигает сигарету. — Что стоишь, Дашуль? Либо сюда, либо отсюда. Даша ставит сумку на пол и садится рядом со Степановым, сама не зная, зачем. Он предлагает ей сигарету, но Даша отказывается. Вблизи Степанов выглядит еще более нездоровым, чем кажется на первый взгляд. Его лицо не просто бледное, а сероватое, с каким-то землистым оттенком; веки тяжелые, и синяки под глазами стали еще темнее: Даша знает, что он хочет спать, но не может заснуть, потому что его колотит. Степанов сидит, ссутулившись, периодически шмыгает носом и нервно проводит рукой по волосам — скорее по привычке, нежели из прежнего желания выглядеть неотразимо. — Больше года трезвости, — бормочет он неразборчиво, и Даше приходится переспросить. — Больше года трезвости. Как оно? Даша не хочет с ним откровенничать — все еще помнит его: «Продолжай торчать, Дашуль, без допинга стервой становишься» и «А может быть, я хочу, чтобы у тебя ничего не срослось, и ты вернулась в компанию». Даша бы могла ему съязвить, но ей не хватает раздражения. Сложно ненавидеть очевидно больного человека, даже если этот человек — последняя сука. На самом деле, в Даше даже просыпается нечто вроде жалости. — Хорошо. Могу теперь испытывать радость без отходняков и риска передоза. Да и в целом эмоциональное состояние стало более стабильным. Степанов снова шмыгает и глубоко затягивается. Даша ждала от него шуток и подъебов на этот счет, но Степанов ничего не говорит. Так они молчат некоторое время, прежде чем он снова спрашивает: — Хочешь жить долго и счастливо? — А ты знаешь людей, которые стремятся не вылезать из депрессии и подохнуть через недельку-другую? — беззлобно иронизирует Даша, и Степанов тихо смеется, выбрасывая бычок в открытое окно. — Можно стремиться к тому, чтобы прожить короткую, но пиздец какую веселую жизнь. Типа, знаешь, как если бы тебе сообщили о неизлечимом заболевании и сказали, что тебе остался месяц. И ты этот месяц отрываешься по полной, путешествуешь, соришь деньгами, устраиваешь оргии, нюхаешь кокс. И никаких последствий после. Месяц для этого — самое то, потому что не успеет приесться. А в долгосрочной перспективе тебя такая бесконечная радость заебет. Я бы не хотел такого вечного счастья. Даша качает головой. Она понимает логику Никиты больше, чем бы ей того хотелось. Она и сама так раньше думала. Ей не представлялись встречи с друзьями, после которых она бы чувствовала себя наполненной энергией, любимый человек рядом, семейная жизнь, умиротворенная старость. Даша была уверена в том, что все это — пустой звук, который не только не имеет значения, но и во многом обременителен. Даша ненавидела мысль о том, что ей придется стареть — она хотела умереть молодой, на пике, после какого-нибудь фееричного выступления. Уйти со сцены под оглушительные аплодисменты публики, с букетами, для которых не хватает рук. Вернуться в гримерку. За один раз выпить 1/3 бутылку виски. Посмотреть на себя в зеркало. Улыбнуться. Вынюхать максимум кокаина. Умереть от сердечно-сосудистой катастрофы. Честнее было бы говорить не: «Я хочу умереть молодой», а просто: «Я хочу умереть», потому что это снимает всякий пафос с суицидальных мыслей. Хочу сдохнуть от передоза. Хочу сдохнуть так, как подыхает последний наркоман в притоне, который лежит на потном и зассанном матрасе, в заблеванной одежде, со шприцем в руке. По факту — одно и то же, потому что смерть от передоза уродлива, в какую обертку ее не заверни. Наркотики уродливы. Смерть уродлива. Как Даша умудрялась их романтизировать? Даже вот это вот ее «уйти на пике». «Уйти на пике» означает достичь триумфа и осознать, что жить все еще не для чего. Раньше Даше казалось, что в этой своей фантазии она — успешная, красивая и талантливая — была счастлива. Даша добивалась желаемого и получала свой покой. Теперь Даша понимает, что это была суицидальная мысль, которая только акцентировала пустоту славы, развлечений, поклонников, потому что в конечном счете Даша выбирала смерть. Смерть от передоза. Попробовала бы она представить это не киношно, а по-настоящему. Попыталась бы романтизировать судороги, вывихнутую челюсть, пену изо рта, синее лицо, выпученные глаза. Попыталась бы романтизировать то, как мама опознает ее страшное тело в морге. Даша достает из пачки свою сигарету и закуривает. — Если тебе не жалко терять свое счастье и не хочется, чтобы оно длилось вечно, значит, это не счастье. Когда человек счастлив, он боится того, что оно однажды закончится, — отвечает она. — А еще у тебя нет неизлечимого заболевания. Ну, кроме идиотизма, — добавляет, и Степанов фыркает. — Дело не в том, что тебе грозит смерть, и ты своим кутежом празднуешь жизнь. Ты празднуешь смерть. Степанов в сотый раз проводит рукой по волосам. — Честное слово, философская речь в стиле Вербицкой, — вздыхает он, и Даша недовольно поджимает губы, отчего Степанов усмехается. — Да шучу я, Дашуль, что, подколоть уже нельзя? — Попробуй чисто ради разнообразия не быть мудаком. Степанов должен был ответить Даше в том же слегка саркастичном тоне, но вместо этого он опирается головой об оконную раму и тихо, с едва заметной улыбкой, произносит: — Да не, нахер надо. Так хоть скучать не будут. Да и муторно. Он шмыгает носом и закрывает глаза — не умиротворенный, а апатичный, смирившийся. От его спокойного «Так хоть скучать не будут» по телу Даши ползут мурашки. Она ударяет кулаком по его костлявому плечу, и Степанов морщится, прикладывая руку к ушибленному месту. — Послушай-ка, блять, Тимоти Шаламе, не нагоняй жути. Перед тобой открыты все двери, чуть ли не сраные врата Рая, а ты занимаешься каким-то бредом. В смысле скучать по тебе не будут? А родители? Твой папашка делает все, чтобы твоя жизнь была сказкой. Они тебя, сволочь, любят. — Да нихера они о любви не знают, — Степанов снова закрывает глаза. — Мать вино хлещет с самого моего детства, отец с любовницами трахается и уже даже скрывать не пытается. Все младше и младше у него телки. Последней восемнадцать, что ли, — он говорит это так безэмоционально, что создается ощущение, будто Степанов просто пересказывает сюжет фильма. — Похуй им на все, Дашуль, и на меня в том числе. Ну матери, может, не плевать когда-то было. Я когда еще с ними жил, меня однажды три дня дома не было, никто и не заметил. Даша не знает, что делать со всей этой информацией, которой решил поделиться Никита. Почему он вообще решил ей открыться? Что от нее требуется в случае, когда другой человек тонет? Ей нужно стать навигационной звездой? Да даже если бы у нее было достаточно опыта и ума для этого, Никита бы не послушал — она Митю не слушала, потому что не любила, и Никита точно так же пропустит все ее слова мимо ушей. — Ну, ладно, допустим, твои родители козлы. У многих родители козлы. Если им на тебя похуй — что тоже не факт, потому что люди по-разному любовь проявляют, зачастую убого — это же не значит, что тебе на себя тоже должно быть насрать. — Меня это устраивает. — Да не торчал бы ты, если бы тебя все устраивало, еб твою мать! Разговаривать со Степановым — это как разговаривать с той версией себя, которой никогда не встречалась Соня: невозможно и бессмысленно. Он — планета-двойник, во многом похожий на Дашу, но отличающийся в самом главном — в Степанове не течет жизнь. Он наверняка в курсе всех Дашиных аргументов — понимает, что она пытается до него донести, однако для него ее истина — далекая и наивная. — Ну клянусь тебе, есть любовь! Можешь не верить, но есть она. И она тебя, сука, найдет! Как там у Булгакова было… Выскочит, как убийца в переулке, и поразит тебя! — настаивает Даша, и Никита открывает глаза и посмеивается. — Что ты ржешь, блять, урод, вообще ничего смешного! — «Как там у Булгакова было»… — передразнивает ее Никита, и Даша тоже растягивается в улыбке. — Это пиздец, Даша Вербицкая. Даша Вербицкая элегантно показывает Степанову средний палец. — Прикола ради, полежи в рехабе, сходи в «АН». Сложно тебе, что ли? Ну вот реально, прикола ради. Тебе все равно делать нечего. — А что мне за это будет? — спрашивает он, пытаясь хоть немного напоминать собой прежнего Степанова, и Даша отмахивается. — Ну, в рехабе я бы, может, и отдохнул… А что, Дашуль, ты теперь гуру любви? Хорошо разбираешься в этой теме? — Даша ничего не отвечает, поджигая еще одну сигарету. — Вот смотри, вопрос на подумать. Гашишкин тебя, по-твоему, любил? — Он тут вообще при чем… — она закатывает глаза. — Ну, любил. «Любит», — поправляет ее голос в голове. — А я, по-твоему, лишь хочу с тобой потрахаться? — Типа того. — Как же так вышло, что святой Гашишкин с тобой трахался, а мы с тобой всего пососались пару раз? Причем я свои руки строго у тебя на талии держал, как сейчас помню. Почему вот Гашишкин — друг, он — любил, а я — гандон похотливый? — Потому что Митя меня уважает. Он бы никогда не посмел мне сказать все те гадости, что ты говорил, — Даше не нравится, куда ведет этот разговор. Почему Степанов не может перестать все опошлять? — Мои слова против его действий, выходит? — Да ты на каждой тусовке предлагал донести меня до кровати и все в этом духе. Будь у тебя возможность, ты бы ею воспользовался. — Да откуда ж тебе знать, Дашуль? Я балабол с мерзким языком, — улыбается Никита. — И твой благородный Гашишкин спасал тебя, вытаскивал из моих лап, а потом привозил к себе домой и… Даша выбрасывает сигарету и вскакивает с подоконника. — Ты ничего о нем не знаешь! Все было вообще не так! Я только-только начала к тебе проникаться, и ты снова все испортил! Никита вскидывает ладони в примирительном жесте. — Да ладно, все, не горячись. Извини, — он шмыгает носом. — Давай если мне в рехабе понравится, я тебе напишу и… Ну, не знаю. По приколу, может, в «АН» с тобой буду ходить. Как ты правильно подметила, делать мне действительно нехуй. Скучно. Даже к буддизму присмотрелся, прикинь? — Ну, давай, — осторожно соглашается Даша, сомневаясь в том, что готова будет выбираться со Степановым куда-либо по окончании ГИТИСа. Тем более, встречаться с ним в пространстве, где она уязвима. С другой стороны, если Даша хотя бы подтолкнет Степанова к выздоровлению, от нее явно не убудет. — А что, слухи уже неинтересно распускать? Портить чужие жизни там? — не удерживается от колкости она. — Ой… Насчет слухов… Ты в курсе? Нет? После поездки с патриархом все просто с ума посходили из-за тебя и Вербицкой. Клянусь, масла в огонь не подливал, — торопливо добавляет он, видя, как лицо Даши искажается от злости. — Там же много желающих было, а всех слили. Насколько я понял, Короткова почувствовала себя преданной, потому что она всегда в трипах Бородинского и Вербицкой участвовала, а тут мэтр ее нахуй послал. Зимин всем растрепал, что тебя тот старый хрен пообещал в театр пристроить, поэтому люди вообще озверели. Ну и в целом Зимин был сторонником моей теории, пока я всем открывал глаза. Так что он наплел, что что-то видел, чтобы, типа, ко мне подмазаться… Даша чувствует, как ее прошибает холодный пот, а во рту становится сухо. Конечно, ебаный Зимин не мог ничего видеть, но вся эта ситуация может сильно ударить по репутации Сони. — Что еще? — спрашивает Даша ледяным тоном, которому бы, наверное, могла позавидовать даже Соня в своей ипостаси Вербицкой. — Еще все заметили, что после трипа Вербицкая перестала делать тебе замечания, мол, временами ты хуево читала, а она ничего не говорила, — Даша хочет проклясть не только Казарина, Степанова и каждого ебаного одногруппника, но и себя, за эту свою игру «попытайся-вывести-Соню-из-себя». — Но они, типа, ищут, на кого ополчиться, и все. На патриарха ополчаться бесполезно, Бородинский у нас с первого курса, а Вербицкая недавно пришла. К тому же, она одобрила поездку, что, опять же, многие посчитали предательством, и через нее Казарин давал отказы. Все звезды сошлись… Даша пытается глубоко дышать несколько секунд, а затем не выдерживает и со всей силы бьет ногой по дверце кабинки. Степанов вздрагивает. — И после этой хуйни ты что-то, блять, про уважение ко мне говоришь? Про Митю смеешь пиздеть? — она снова пинает дверцу, мечтая, чтобы на ее месте оказались виновники слухов и все те, кто желает скомпрометировать Соню. — Ну ладно меня презирают, похуй! Ты, блять, урод, потерял интерес к этой истории, а она может отразиться на хорошем человеке, для которого работа — это все! Даша, готовая расплакаться от тревожности и несправедливости, с тяжело вздымающейся грудью, подходит к Степанову. — Повеселился, сука? Ты подыхать через месяц собрался, а ей с последствиями, если такие, не дай, блять, Бог, будут, жить! Я же тебе сказала, что я хочу с ней дружить! Она не заслуживает этой грязи! Ты тонешь в дерьме — вот и тони, а я хочу жить долго и счастливо, и пусть она тоже живет долго и счастливо! — Даша хватает его за волосы, приближая его к себе, и Степанов не сопротивляется. — Останови это. Останови это, не будь мудаком. Я серьезно, Никита, продай душу дьяволу, делай, что хочешь, но не дай твоей подлости повлиять на нее. — Ладно, — спокойно отвечает Степанов, у которого во взгляде — пустота. — Я постараюсь. — Уж постарайся, блять, — шипит она, отпуская его. Через два с половиной года, возвращаясь к этому диалогу, Даша будет знать, что его стараний оказалось недостаточно. Однако в чем она так и не осталась уверена, так это в том, скучал ли по нему кто-нибудь после его смерти. Наверное, скучал. Может быть, Даша и сама относилась к этим людям: по крайней мере, после того, как это произошло, она часто думала о нем и о том, кем он мог стать, но так и не стал. Никита Степанов умер в двадцать четыре года, в Дубае, от передозировки опиатами.