ее небесное тело

***

Туманность Ориона представляет собой облако материи, чья ценность для наблюдателя заключается исключительно в эстетике внешней формы и масштабности происходящих внутри процессов гравитационной «лепки» звезд.

***

Возвращение может служить либо убежищем от хаоса времени, либо зеркалом, в которое больно смотреться. Неизменные физические параметры места могут успокаивать, придавая шаткому бытию устойчивость и чувство «правильности». Все, как прежде: на этой улице все еще стоит старенький магазин с игрушками, и из булочной напротив родительского дома все так же вкусно пахнет хлебом — словом, здания в пространстве Вселенной находятся на нужной полке. Такое возвращение — терапия постоянством, побег от неизвестного будущего в хорошо усвоенное прошлое. Но также место может выступать константой, оттеняющей катастрофические изменения в нас самих. Эта точка в пространстве — статичная фотография, глядя на которую мы понимаем, как сильно постарели. Куда ты возвращаешься — это, допустим, понятно; кто туда приходит — вопрос куда более сложный. Сейчас, стоя там, где ты стоял некоторое время назад, ты отдалился от своей сути или приблизился к ней? А была ли «суть» в принципе? Каждый новый день отщипывает от тебя по кусочку, но, парадоксальным образом, вместе с опытом на тебя налипает что-то еще. Итак, топос — это постоянная величина в ряду изменяющихся. А ты-то теперь какой — со знаком «плюс» или со знаком «минус»? Вот, смотри, эта церковь стоит ровно там же, где ее возвели — она не разрушилась. А ты? Ты разрушился или отреставрировался? Ну, факт остается фактом — ты изменился. Ладно, все-таки здорово, что ты узнал это место. Но себя-то ты узнаешь? Соня считает, что трехдневная поездка в Санкт-Петербург в начале мая — роскошь, которую они не могут себе позволить с учетом стремительно приближающегося дипломного спектакля. Лев Александрович настаивает, что если и он, и она, и студенты не возьмут в ближайшее время передышку, они, своим дружным коллективом, отправятся на тот свет. И Соня сдается: во-первых, художественный руководитель курса, Дегтерёв, остается довольным ходом репетиций, а во-вторых, «петербургское баловство» (слова Сони), поддерживает Казарин. «Человек эпохи» сентиментально называет их маленькое путешествие «семейной поездкой мастерской». Очевидно, с неожиданным подключением Казарина динамика поездки меняется: пополнив собою ряды, он побуждает круг желающих разрастись, в результате чего появляется «фейсконтроль» и в группу инициативных студентов попадают лишь избранные. Соня, которая не позволяет себе критиковать начальство, не выдерживает и коротко выражает недовольство перед Дашей: «Замечательно, теперь Иван Ильич устраивает светские туры по городам. Салон на колесах». Дашу же все более, чем устраивает: разумеется, ее присутствие даже не обсуждается (кто, если не она?), да и с появлением Казарина никакой захудалый «Восход» с бордовым ковролином ей больше не грозит. Едва сев в «Сапсан», Казарин, выряженный в ветровку «Barbour» и вельветовые брюки, достает из рюкзака термос и практически сразу же начинает гонять чаи с Маратом Сергеевичем и Львом Александровичем. Соня, в их компании небрежно-солидных мужчин, похожа на подростка на семейном застолье: свободные, светлые джинсы с высокой талией, бледно-розовое худи и книжка Сэлинджера «Девять рассказов» на коленях. Это Сонечка — чистая и мягкая; хрупкая, как засушенные цветы. До Даши, сидящей рядом с Лешей, доносится Казаринское: «Софья Павловна, конфетку не желаете-с? Нет? Что же вы, на диете? Просто не хотите? А чего хотите, признавайтесь? Мы раздобудем». Лев Александрович передразнивает Соню на мотив песни из «Бременских музыкантов»: «Ни-че-го я не хо-чу!». Оказавшись на перроне в Петербурге, Даша сжимает ручку своего блестящего чемодана — того самого, за которым она отказалась возвращаться год назад. Даше жаль, что ограниченная человеческая память не может запечатлеть всё. Сознание стерло детали, суетливо набросанные карандашом — остались только вспышки, кадры, но и они истрепались, так как Даша слишком часто к ним обращалась: их ночной перекур возле «Восхода», прогулка на речном трамвайчике потеряли свою резкость и стали мыльными. Даша знает, что Соня зашла в ее номер и смутилась того, что Даша «в неглиже», но не помнит, как она тогда выглядела. Во что Соня была одета? Как звучал их полный диалог в тот день? Соня тогда извинилась перед Дашей за то, что была с ней резка возле учебного театра РГСИ. А что еще? О чем та Даша думала? Кажется, что о небе, усыпанном алмазами. А почему та Даша не приняла в тот день? Вроде как из-за надежды, из-за фантомного «что, если…», которое в итоге сбылось. Вероятно, так и есть — память подводит, но Даша понимает логику прежней себя, и это помогает восстановить рассыпавшиеся фрагменты. Год назад она явилась в Петербург Бурей — сегодня Даша вернулась сюда человеком. Та Даша не могла поверить в то, что неземная Софья Павловна относится к людям, и Даша попросила ожившую скульптуру Юноны Людовизи сказать «что-нибудь на человеческом». И Софья Павловна поделилась с Дашей тем, что на кухне у нее есть нелюбимая ложка, и что она почти никогда не успевает вовремя съесть бананы, и что хранит ненужные провода от гаджетов, и что она ставит будильник на «красивое» время. Сегодня Даша и сама может рассказать о бытовых странностях Сони: перед сном Соня несколько раз встает с кровати для того, чтобы удостовериться, что входная дверь заперта (причем закрывает она ее всегда на несколько оборотов); специи в колбах расставлены по цвету (от светлого — к темному), но Даша ни разу не видела, чтобы Соня использовала их при готовке. Она предпочитает «простую» еду: сырники, блины без начинки и топпингов, сэндвичи. Соня утверждает, что это связано с тем, что у нее нет времени на «изысканную кухню», но в ресторанах она заказывает какое-нибудь минималистичное ризотто с шафраном, хотя могла бы выбрать нечто более оригинальное, чем рис. Даша все еще не особо любит метро. Однако человеческая реальность, где платят за коммуналку и ругаются на завышенные цены, не такая уж и плохая. А с учетом того, что Соня точно к ней относится — даже хорошая. Соня принадлежит этой реальности — не как ангел, спустившийся с небес, а как человек и как Человек. Старая Даша решила бы, что ее новая версия перешла на самые тяжелые наркотики, потому что эта Даша бы не хотела, чтобы Соня оставалась для нее богиней. При всем пренебрежении к психологии, Даша готова признать, что напрасно она тогда накричала на Наталью Степановну. Конечно, в недосягаемых, относящихся к метафизике, есть своя романтика; наблюдение за такими божествами, посетившими землю, сродни просмотру фильма. Зрелище завораживающее, но, по факту, холодное, потому что ты — зритель, а не непосредственный участник событий, и не ходить тебе под руку со своим небожителем под райскими деревьями, и не сиять тебе с ним на экране, и вообще ни-че-го. Кино — это подражание жизни, а не сама жизнь, и идол вместо человека — это влюбленность, страсть, гиперфиксация, но не любовь. При этом, любовь вовсе не пресная. Прекратив делать из Сони кумира, Даша не перестала ей восторгаться. Главное открытие в том, что любовь не поражает своей яркостью — она просто есть, естественная, как дыхание, как постоянный фон. И пускай она не ослепляет, в ней есть вспышки — маленькие моменты, доказывающие, что она существует, и ее много. (Если вспышки со временем перестают возникать стихийно, вспомните про «колоризацию»). Даша не ходит с перманентными мыслями: «Боже, да я без ума от Сони», но чувства продолжают в ней сидеть, отражаясь в непроизвольной улыбке нежности. Это просто абсурдно, насколько та Даша высокомерно смотрела на обыденность. Новая Даша была бы не против оплачивать коммуналку вместе с Соней — блять, да что там, она бы хотела такой примитивной ерунды! Дашу тянет к тому, что блестит, и нереальность позорно соблазнительна. Но с Соней — иначе, она — настоящая, и нет ничего более настоящего, чем примитивная бытовая ерунда. Когда они съедутся, буквы и числа на бумаге станут физическим подтверждением того, что они делят дом. Но даже если отбросить это чрезвычайно оптимистичное восприятие, эта житейская мелочь — обмен кивками солидарности, а не часть унизительной рутины. Совсем-не-мраморная-Соня сказала бы: «Ты украла с Таймс-сквера билборд или откуда у нас такие счета за электричество?», и Даша бы в тон ей ответила: «Ты КМС по плаванию или откуда такие счета за воду?». В общем, ругаться на цены — забавно, если человек подходящий. Лев Александрович по-джентельменски забирает у Сони чемодан и увесистый шоппер с ноутбуком; Марат Сергеевич раскрывает над ее головой зонт, в то время как сам наполовину оказывается под дождем; Казарин любезно отдает Соне свой шарф, когда та ежится от сильного порыва ветра. Даша вспоминает слова Нины Эдуардовны о том, что в школьные годы за Соней таскалась свита мальчишек, и ей становится смешно от этой мысли. — Да-с, беспредел, что водитель заставляет нас зябнуть, — драматично вздыхает Казарин, качая головой. — Софья Павловна, через сколько прибудет наш микроавтобус? — По моим прогнозам, карета будет подана через две минуты, — нейтрально-дружелюбно отвечает ему Соня, и Даша угадывает в этом скрытую иронию над «салоном на колесах». Соня может не объяснять Даше причины своего негодования — Даша и без того понимает, в чем дело. Соня и Лев Александрович собирали тех, кто горел идеей, а не именем, а внезапно нарисовавшийся Казарин возглавил процессию и установил бархатную диктатуру. Кроме того, казаринский «фейсконтроль» поспособствовал развитию и без того процветающей конкуренции в группе, так как студенты, очевидно, желали стать приближенными к «человеку эпохи». Если раньше все держалось сугубо на инициативе, то сейчас поездка в Петербург стала чем-то вроде пряника от хозяина, так как формально она светила «наиболее вовлеченным в дипломный спектакль». Измерение Казариным этой степени вовлеченности было довольно сомнительным, потому что, ну, ладно Даша и Леша — у них есть талант, но, блять, Степанов обмолвился, что Казарин был бы рад видеть «своего Лепорелло в Петрограде». Казарин предложил Степанову! Это просто, сука, хвала небесам, что Степанов вежливо отказался, и его неохота вписываться в необязательные мероприятия победила желание наблюдать за Соней и Дашей: «Я вот все думал, чем же заняться в этот ошметок нерабочих дней? А тут созрел поход с нашим патриархом в компании моих любимых педагогов и не менее любимых одногруппников. Я прямо, блять, почти сорвался, но перед домом вдруг покрасили скамейку, и я подумал, что будет интереснее смотреть, как сохнет краска». Казарин отшил Короткову, участвовавшую в прошлогодних театральных процессиях, и Андрея Потапова, из которого вышел классный Дон Карлос. Они были вовлечены в спектакль, но Казарину в душу не запали — Потапова он, кажется, недолюбливает без объективных на то причин. Зато Казарин взял никакущего Пашу Зимина, глядящего ему в рот (и тщетно пытающегося прибиться к Степанову), и еще двоих ребят. Против этих счастливцев Даша ничего не имеет: они, на языке Сони, «способные», да и в целом — приятные, но почему именно они — непонятно. Возможно, у них просто располагающее лицо, или Казарину нравится, как они одеваются, или «и Бога глас к нему воззвал: ‘Восстань, Иван, и виждь, и внемли, исполнись волею Моей — бросаясь в Петербурга земли, возьми с собою сих людей’». Барашкова поехать не смогла, хотя «человек эпохи» ее одобрил — в общей сложности поездка показалась ей слишком дорогой. В этом плане выбор «Восхода» и ему подобных отелей был демократичным, так как был доступен рядовому студенту и уравнивал всех в общем неудобстве. Казарин же настоял на бутик-отеле на одной из линий Васильевского острова, что не могло не воодушевить Дашу. Фасад «Пиковой дамы» был выкрашен в цвет мокрого асфальта с фиолетовым подтоном, отчего его вид казался затянутым в сумеречный флер; тонкие, высокие глаза-окна на сером лице «Пиковой дамы» сверкали взглядом через люстры в лобби. — Ой, Вдовина, — обращается к Даше Лев Александрович, наверняка намереваясь сказать ей какую-то колкость. — На всех номеров не хватило, так что мы тебе место в «Восходе» забронировали. Но чтоб ты сильно не скучала, мы тебе фотографии высылать будем. Софья Павловна, вы же порадуете Вдовину фотокарточкой? Льву Александровичу, как обычно, необычайно весело, чего не скажешь о Соне. На его двусмысленную шутку, отсылающую явно не к безобидному селфи, она реагирует убийственным взглядом. — Лев Александрович, вы меня так за этот день утомили, что это вам грозит перевоспитание в «Восходе». — Пишите письма, — победоносно улыбается ему Даша. Лобби «Пиковой дамы» напоминает прихожую в особняке чудаковатого коллекционера: на стене за ресепшеном — десяток настенных часов разного калибра, от готики до барокко. Причем только пара из них показывает правильное время — остальные либо спешат, либо отстают; на кое-каких навеки застыло «без пяти минут семерка» и «21:00». Над настоящим, но холодным камином из черного мрамора висит портрет пожилой женщины в траурных кружевах. Это стерео-варио изображение: при движении слева направо создается эффект, словно строгий взгляд дамы следит за гостем, а при определенном угле падения света ее тонкие губы растягиваются в жуткой усмешке. Кресла для ожидания очевидно относятся к разным гарнитурам — они не похожи друг на друга ни размером, ни тканью, ни оттенками (винный велюр, черная кожа, белая замша). С потолка свисают люстры-пауки, на стойке регистрации лежит гадательная книга и контейнер для таблеток с леденцами, на электронных ключ-картах изображена пиковая дама. Правила на стилизованной под старину табличке гласят:

1. Не курить

2. В сутки более одной карты не ставить

3. Жениться на Лизавете Ивановне

Больше всего Даше нравится концепция навязчивой идеи, материализованной в пространстве — фраза «Тройка, семерка, туз» появляется тут и там: она выгравирована на дне пепельницы, вырезана на одной из темных дубовых панелей (будто нацарапана ногтем), вышита на ковре цвета запекшейся крови, спрятана в массивном зеркале, напечатана на обратной стороне обложки меню. Даша уверена, что если внимательно приглядеться, то можно отыскать ее и в менее видных местах. По крайней мере, здесь миленько и чудесато. — Ну-с, через час встречаемся на этом самом месте для вечернего моциона. Софья Павловна, особые пожелания? Где хотите оказаться? — обходительно спрашивает у Сони Казарин. — Где угодно, лишь бы не в Обуховской больнице, — отвечает ему она с усталой полуулыбкой, и Казарин хохочет от ее безобидного, казалось бы, остроумия. — Как всегда в яблочко! По секрету, коллеги, Софья Павловна нисколько не изменилась с тех пор, как училась под моим началом. А как дивно она играет на фортепиано! — Казарин, вальяжно опираясь локтем о стойку регистрации, поворачивается к администратору. — Нет у вас здесь фортепиано случайно? Нигде не завалялось? Внешне Соня сохраняет спокойствие, однако Даша знает, что еще немного, и она взорвется. — Есть в гостиной на втором этаже, но его нужно настроить. — Какая жалость! — восклицает Казарин. — Какая жалость, — притворно вздыхает Лев Александрович, качая головой. Если бы у него была шапка, он бы трагично ее снял, как на похоронах.

***

Казарин ведет их по линиям Васильевского острова: справа от него — Марат Сергеевич, слева — Зимин, внимающий каждому слову престарелого маэстро. За ними бодро шагают «спонтанные избранные». Соня и Лев Александрович держатся от остальных на достаточном расстоянии, слегка отставая, в то время как Даша плетется в самом конце. Леша пытался завязать с Дашей беседу, но она сказала, что хочет побыть одна — надоело притворяться, что ей есть дело до кого-то, кроме Сони. — Да чего же ты пригорюнилась, милое создание? — вполголоса обращается к Соне Лев Александрович с той мягкостью, которую он никогда не показывает на публике. — Смотри, как хорошо. Под ручку гуляем, видами любуемся. Это как была наша поездка, так и осталась. В эту же секунду спереди доносится крик Казарина: — Софья Павловна, любезная! Лев Александрович! Идите сюда, вы должны это услышать. Я тут делюсь одним занятным происшествием в Мариинке. — Как чувствует, скотина старая, — усмехается Лев Александрович. — Ну ладно, Сонь, я ему скажу, что тебе после дороги нехорошо, чтобы он отъебался. Отбейся от стаи и погуляй, или иди в номер. — Только попробуй мне после этого сказать, что это «наша» поездка, — отвечает ему Соня ледяным тоном, в котором читается уязвленность. Лев Александрович оборачивается, чтобы встретиться с Дашей взглядом. Он посылает ей невербальное: «Твой выход», а затем кричит Казарину: «Что вы, Иван Ильич, уже соскучились по моей физиономии?», догоняя «человека эпохи». Соня подходит к гранитному парапету набережной: не опирается на него — лишь кладет ладони на мокрый, холодный камень. Ветер с Невы треплет полы ее бежевого тренча. Лента реки переливается жидким графитом. Сонин профиль резок и неподвижен. Она смотрит на воду так, словно пытается просверлить эту гладь взглядом, найти в ней дно. Даша сокращает расстояние между ними и встает рядом. — Ты за этот день ни разу ко мне не обратилась, — говорит Соня ровно, даже не пытаясь взглянуть на Дашу, отчего кажется, что ее слова адресованы Неве. — Татьянин произвел на меня неоднозначное впечатление. Его примитивизм — и сознательный выбор, и следствие отсутствия академической школы. Техническая ограниченность Татьянина является его же оружием. Такие картины пишутся не для того, чтобы зритель получил эстетическое удовлетворение. Они создаются как провокации. У Татьянина есть идеи и своя философия, он играет с публикой и умело обращается с выбранным языком. Но меня смущает то, что его узнаваемый стиль построен на неумении. Я в этом плане консервативна. Дашу эта речь почему-то пронзает. Это не ответ на вопрос, которого не было; это — признание с опозданием на год. Прошлым маем, в «Эрарте», Соня защищала свои границы, отказывая Даше в доступе к своим мыслям («Я не знаю, Даша»). Сегодня, когда Даша сознательно отступила, Соня сметает их первой. — Ты спросила у меня про Татьянина на прошлой поездке, — добавляет Соня уже тише, смутившись Дашиного молчания и того, что она выпалила это не к месту. — Я помню. Я удивилась, что ты запомнила такую мелочь. Соня пожимает плечами, продолжая наблюдать за водой. Этот небрежный жест странно диссонирует с ее каменным профилем и выверенной речью. — Ты расстроилась, что я за этот день к тебе не обратилась? — спрашивает Даша без капли мягкости или игривости: таким тоном уточняют детали, а не жалеют. Даша прекрасно знает, что Соня закроется или выбесится еще сильнее, если Даша сделает акцент на ее уязвимости. — Ты просила быть осторожной, да и Казарин от тебя не отстает. И мы договорились, что я проскользну в твои покои ночью. — Не знаю, что на меня нашло, — бормочет Соня, осознавая противоречие между рациональностью и чувствами. — Я просто так привыкла к… К Дашиному присутствию — настойчивому и шумному, к ее попыткам обратить на себя Сонино внимание. Сегодня этого не было: такое случалось и в ГИТИСе, но в рабочей обстановке эта «тишина» становилась незаметной. Путешествие же подразумевает отсутствие дел и повышенную интенсивность контакта, и из-за того, что Даша не лезла к Соне с глупостями, Соня, должно быть, ощутила воцарившуюся пустоту. Год назад подобное поведение Даши оставило бы Софью Павловну довольной. Сегодня Даша была «удобной», и Соня увидела в ее отстраненности зеркало своих изначальных требований. Она должна была почувствовать спокойствие, потому что с послушной и ненавязчивой Дашей не должно возникнуть никаких проблем. Но вместо этого Соне стало тревожно и одиноко, так как напористость «неудобной» Даши служила подтверждением ее интереса. Соня испугалась, что Даша к ней охладела? — Я люблю тебя, — говорит Даша с той легкой интонацией, которой сообщают, что «дождь пошел» или «чай остыл». Пальцы Сони, прежде просто лежащие на парапете, сжимают влажный гранит — не в жесте отчаяния, а в попытке заземлиться. Даша не знает, что именно вызывают эти слова в Соне, но, вероятно, какое-то короткое замыкание, так что Даша не бросается ими направо и налево — выдает дозировано. Соня, как и всегда, не дает ответного признания — для нее это слишком громкое заявление. — Переезжай ко мне после выпуска, — предлагает она неразборчиво, все еще отказываясь смотреть на Дашу. — Что? — Переезжай ко мне после выпуска, — повторяет Соня, на этот раз четко, но с большей нервозностью. — Вторая комната все равно довольно пустая, а тебе не придется тратиться на съем жилья. На половину стены установим большой шкаф-купе вместо книжного шкафа. Но без книжного шкафа, конечно, никуда, поэтому возьмем низкий, чтобы был под плазмой. Шириной метр восемьдесят и восемьдесят — высотой. Вдоль второй стены, возле дивана, можно поставить письменный стол. А сбоку, например, будет туалетный столик… Но это просто идея, обустраивай пространство, как хочешь. От Сониной гиперконкретной тирады Даше хочется пьяно смеяться, но вместо этого она улыбается так, что сводит скулы. Это не «просто идея»: очевидно, что Соня думала над этим в мельчайших подробностях, вплоть до точного размера книжного шкафа. Она не признается в любви, но с инженерной скрупулезностью чертит план их совместного будущего. Соня отворачивается от парапета: ее взгляд, прежде сосредоточенный, теряет точку опоры. Он скользит по мокрой брусчатке, по темному силуэту старинных зданий, и наконец упирается в тусклый ореол уличного фонаря. — …Я снова использовала повелительное наклонение вместо вопроса, — вздыхает Соня. — И начала с того, что у тебя пустует комната. И что для меня переезд будет финансово выгоден. Я в восторге, Софья Павловна, — продолжает Даша радостно. — Ну, ладно, все не так уж и плохо. Просто если соберешься мне делать предложение, порепетируй заранее, а то прозвучит, как ультиматум. «Вы будете моей женой, Дарья», — передразнивает ее Даша. Соня, наконец, смотрит на нее, и ее лицо приобретает необычайную серьезность. Она горделиво вскидывает голову. — Верно, — соглашается Соня абсолютно бесцветным голосом, — Паспорт кажется мне пустым без штампа, а у вас наблюдается переизбыток свободного времени и потребность в структурном оформлении личной жизни. Это логичное совмещение ресурсов. У вас будет белое платье — длиною до пола, без шлейфа, чтобы он не путался под ногами во время росписи, — Даша звонко смеется от этой самопародии, отчего Соня не выдерживает и смущенно полуулыбается, выходя из роли. — Чего тут репетировать? Пара пустяков. Сонино подражание самой себе заставляет Дашу вспомнить про «район двойников» в Петербурге — точку соприкосновения вселенных, где человек встречает свои отражения из других реальностей. Чисто гипотетически, в рамках теории мультивселенной, это предполагает и темпоральную интерференцию. А то есть, условно, это пространство может служить не только как портал между мирами, но и как портал между этапами одной жизни, где «двойниками» выступают наши собственные хронологические версии. И Даша думает, что в один из вечеров она непременно вернется ко дворцу Белосельских-Белозерских, шепнет Даше из прошлого что-нибудь обнадеживающее и назовет ее идиоткой. И прошлая Даша это почувствует, и, остановившись возле клуба на Думской, не сорвется, а разрыдается, позвонит Мите и сбежит от соблазнов в Москву. Может быть, так оно и было. Санек сказал ей: «Ты всегда у себя будешь». В этой идее все еще слишком много грустной и «правильной» психологии, мол, люди непостоянны, так что держаться за них — небезопасно, но, если развить эту мысль в ключе теории мультивселенной, она может стать красивой. Можете счесть это за жалкое утешение для неудачников. Можете счесть это за поддержку мечтателя, который не хочет терять надежду. Но все-таки приятно верить в то, что ты никогда не останешься совсем один: где-то там, прорываясь сквозь временные петли, ты из будущего протягиваешь руку прошлому себе, удерживая самого себя от падения. И, испытывая то самое необъяснимое чувство озарения, заставляющее не спустить курок, ты можешь представить, что твоя будущая версия все-таки смогла до тебя достучаться, прозвучав сквозь толщу времени. Даша скажет (или сказала) себе: «Давай без фатальных глупостей, ладно? Мне нужно, чтобы ты выжила и стала мной… И еще не носи то короткое худи от ‘Balenciaga’, оно тебе не идет, возьми такое же, но подлиннее».

***

Иногда Софья забывает о том, что нельзя переставать оставаться начеку. «Пиковая дама» засыпает тяжелым сном: звуки шагов, тревожащие коридор этажа, затихают, и оживленные разговоры в соседних номерах сходят на нет. Из полуоткрытого окна, выходящего во внутренний дворик-колодец, тянет свежестью. Поздней ночью раннего мая Софья и Даша лежат на гостиничной кровати. Иван Ильич предложил собраться за завтраком около десяти-половины одиннадцатого утра, поэтому Софья нарушает свой привычный режим, чтобы провести с Дашей больше времени. От Даши пахнет сладко-пряным гелем для душа, она теплая и от ее присутствия рядом клонит в сон, что не способствует просмотру выбранной ею «Битвы сильнейших». Софья не утруждает себя тем, чтобы следить за происходящим на экране, но Даша все равно шепотом поясняет: «Они оба медиумы, но практикуют разные подходы. Олег Шепс против страшилок и отрицает порчи и проклятия, а Саша Шепс признает их существование». Чтобы не показаться совсем уж не вовлеченной, Софья уточняет: «Александр не чернокнижник?», на что Даша вздыхает: «Да нет же, это Влад Череватый. Саша медиум». Такие обычные дни, вечера и ночи с Дашей в зоне видимости внушают предательское чувство спокойствия. Все, как у всех; все, как и должно быть. Софье приходится себя встряхивать, чтобы случайно не обмануться нормальностью. Сухая статистика: несмотря на то, что показатели рецидивов снижаются после первых двенадцати месяцев трезвости, 40%-ный риск возврата к употреблению сохраняется после двух лет ремиссии. Из-за того, что Даша находится в группе риска, их отношения напоминают «тройственный союз» и без участия Мити — Софья, Даша и идущая рядом с ней страшная тень, которая, хоть и не готова наброситься на нее в любой момент, постоянно ее сопровождает. Софья из прошлого не поняла бы себя: зачем обрекать себя если не гарантированное горе, то на перманентное беспокойство? Но, если следовать этой логике, во избежание боли и тревожности необходимо запретить себе привязываться к людям в принципе, потому что каждый смертен. Зачем встречаться с Дашей? А зачем встречаться с кем-либо вообще, если это — потенциальная утрата, замаскированная под настоящее? Если каждый, кого вы впускаете в сердце, хрупок и ненадежен? «Обещай себе жить без драм и живи один». Факт: в организме каждого человека ежедневно спонтанно возникает несколько миллионов раковых клеток. Это неизбежный побочный эффект клеточного деления. Страшно? Страшно, хотя встроенные механизмы самоуничтожения заставляют дефектные клетки погибать, и большинство из них никогда не успевают стать угрозой. Вывод: люди — непрочные, ломкие и смертные. Каждый носит в себе рак. Однако вопрос не в том, чтобы найти кого-то без единой дефектной клетки. Вопрос в гистосовместимости. Надо найти того, чье присутствие не будет восприниматься иммунитетом как вторжение, и тогда произойдет естественная, ненасильственная интеграция вместо хронического отторжения и пожизненной иммуносупрессии. Это не слияние в единый организм, но отсутствие реакции на чужеродное, когда две отдельные системы принимают друг друга за «своих». Даже Даша не может понять, почему из всех существующих людей Софья выбрала именно ее. Как можно оставаться с человеком, которого преследует тень катастрофы (опасность висит над каждым человеком, но у Даши она повышена). Зачем с ней встречаться? Какая у этого причина? Просто Дашины мутировавшие клетки, несущие в себе сорок процентов тьмы (и это приблизительное значение после двух лет ремиссии!), почему-то не маркируются иммунитетом Софьи как «чужие»: организм распознал «свое» задолго до того, как сознание дало на это согласие. После Вероники Софья мягко отвергала ухаживания других людей, потому что все было «не то». И это при том, что люди были стабильные, не страдали наркозависимостью, не имели не-биполярного-не-расстройства, находились с Софьей в одинаковой возрастной категории, и связь с ними не грозила профессиональными проблемами. А затем появилась Даша — единственный человек, чья ткань оказалась совместима с вечно отторгающей системой Софьи, и сирень все затопила. И все-таки, зачем встречаться с Дашей? Какая у этого причина? Причина та же, по которой женщины выходят замуж за солдат, зная о том, что однажды вместо нового письма с фронта они могут получить похоронку. Мир, дружба, жвачка. Война, любовь, «Marlboro». Эти проценты риска — плата за вход; за то, чтобы называть другого — «своим». Страшно, но я в «своего» верую, ибо абсурдно. В чужого бы так не верилось.

***

При всем уважении к Ивану Ильичу, у Софьи складывается такое впечатление, словно он — вечный именинник и каждый день посвящен ему. Лева тоже любит внимание, но он привлекает его в компанейской манере, не оставляя никого в стороне и разжигая общий костер беседы. Даже самый стеснительный человек в конечном счете попадет под его обаяние, разговорится и расцветет. Лева дает другому высказаться, внимательно слушает, кивает, шутит, задает дополнительные вопросы — словом, не душит своим присутствием. Иван Ильич же не просто занимает пространство — он этим самым пространством становится. Софье кажется, что он везде. Иван Ильич требует постоянной включенности, ожидает реакции и никак не насытится восхищением. Ему полагается говорить, педагогам — уточнять и улыбаться, студентам — молчать, и если Иван Ильич к кому-то обращается (позволяет реплику), значит, нужно выбрать такой ответ, который бы ему понравился. Софья — к сожалению, но при всем уважении — становится основной жертвой его адресации на правах фаворитки. Каким-то образом получается, что ее молчание для него — вызов. Иван Ильич ищет одобрения в ее взгляде, проверяет, улыбается ли она его шуткам и пытается выудить из нее комментарии. Софья практически сходит с ума, когда он со вздохом, по-отечески заботливо произносит: «Не знал, что вы так много курите, Софья Павловна. Вы бы себя поберегли». Предполагалось, что она сократит перерывы между сигаретами, в идеале — не будет курить при нем совсем, создав видимость чудесного избавления от зависимости. Иван Ильич не приказывает: это нежное направление от обеспокоенного старшего коллеги, который уже познал жизнь. На такое сложно возразить, не показавшись при этом грубой и неблагодарной. Софья бы сдалась в любом другом аспекте, потому что это наиболее не энергозатратный вариант, но у всего есть пределы. Иван Ильич может забрать у нее что угодно — время, внимание, возможность сохранять молчание, но за сигареты она будет сражаться. (Базовые права человека: каждый имеет право на жизнь и на курение, остальное — опционально). Поэтому Софья отвечает с намеком на улыбку: «Ну кто же отказывается от маленьких слабостей на отдыхе?». Ивана Ильича это устраивает — легкая игривость доставляет ему особое удовольствие. «И то верно, любезная», — соглашается он и подмигивает. Лева же очень серьезно подхватывает: «Тот из вас, кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». На второй день они отправляются в Музей-квартиру актеров Самойловых, закрытый для посещения из-за праздников. Для Ивана Ильича, разумеется, делают исключение: директор — его хороший друг, и он лично проводит для них экскурсию. На какое-то время фокус внимания Ивана Ильича смещается с Софьи на директора, потому она позволяет себе отстать от группы и задержаться у витрины с театральными костюмами. Пожилая смотрительница зала, явно скучающая, замечает это и делится с Софьей историями платьев, и настроение становится лучше. Затем, конечно, глубокоуважаемый Иван Ильич вспоминает о существовании Софьи и ласково склоняет ее к игре на рояле. Однако последующее событие заставляет Софью позабыть обо всех неудобствах, которыми подверг ее Иван Ильич: тот устраивает визит к старейшему актеру Александрийского театра, девяностолетнему Всеволоду Львовичу, который уже как двадцать лет не выступает на сцене. Всеволод Львович принимает гостей в квартире на набережной Фонтанки, угощает их чаем из старых фарфоровых кружек и читает монологи Пимена из «Бориса Годунова» — негромко и с хрипотцой, но так, что от его исполнения по телу бегут мурашки. Софья боится дышать. Такое не повторяется. К концу выступления Всеволода Львовича Софья как можно более незаметно смахивает слезы, но это не ускользает от внимания Ивана Ильича — он сидит рядом с ней на диване с видом фокусника, который только что достал кролика из шляпы. Осознав, что ее раскрыли, Софья впервые за все это время отвечает Ивану Ильичу настоящей улыбкой благодарности. Он шепчет: «Для вас затевалось, Сонечка», и Софья слышит в его голосе искреннюю привязанность. Затем наступает звездный час Даши. Иван Ильич просит ее исполнить романс из дипломного спектакля и разыгрывает с ней сцену из «Маленьких трагедий», принимая роль Дона Карлоса. В этот момент Софья видит в нем не вечного именинника и не хозяина светского салона, а того самого гения, каким она его знала в свои студенческие годы. И Даша, Господи, Даша Вдовина, выступает наравне с ним, не меркнет на его фоне, выдерживает напор. Она превосходит саму себя — блестящая, неподражаемая — и Софья чувствует, как по лицу снова неконтролируемо текут слезы, но она больше не пытается их стереть. Настолько хороша Даша никогда не была. Когда она заканчивает читать, все собравшиеся долго аплодируют их дуэту. Даша, с сияющими глазами и румянцем на щеках, небрежно сдувает прядь с лица и с детской радостью обращается к Ивану Ильичу: «Это было круто», как если бы она покаталась на американских горках. Всеволод Львович спокойно констатирует: «По вам, Даша, плачет Александринка». Софья смотрит на нее и думает: «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь». Когда после Дашиной самоуничижительной тирады в новогоднюю ночь Софья сказала ей, что она — ее главная фанатка, в этом не было ни капли лжи. Даша повторяла, что не заслуживает Софью — сейчас Софья ловит себя на мысли, что сама не верит своему счастью. Ей неописуемо, сказочно повезло, что прошлым мартом Иван Ильич забрал ее к себе в мастерскую, где она встретила Дашу Вдовину. Бесподобная Даша Вдовина, прежде не испытывавшая ни к кому романтических чувств, влюбилась в Софью — что это, если не чудо? И теперь у Софьи есть возможность быть рядом: ее гений засыпает на ее плече, ее гений целует ее так, что подкашиваются коленки, ее гений будет жить с ней в одной квартире. Иван Ильич остается у Всеволода Львовича с ночевкой. Лева собирался в бар с Маратом, но Марат приболел и захотел вернуться в номер, поэтому Лева решает составить компанию Софье и Даше, отправившись вместе с ними в ресторан. Одногруппникам Даша лжет, что едет к другу, поэтому не сможет присоединиться к их запланированному веселью. Ресторан, куда их приводит Лева, прячется в одном из тихих переулков. Столик у окна (с видом на узкий канал) оказывается свободным. Лева берет две бутылки самого дорогого вина из барной карты, говорит, чтобы они заказывали, что хотят («Побереги свои миллионы, Вдовина, я угощаю») и мурлычет себе под нос «La Vie En Rose» в исполнении Эдит Пиаф, аккомпанируя песне, играющей в зале. Леве идет ресторанный полумрак. Он раскинулся на диване, повернутый спиной к окну — расслабленный, с расстегнутыми верхними пуговицами белой рубашки. Лева любит белое: он объясняет это тем, что это классика, но Софья знает, что белый выгодно подчеркивает его загар (почему-то Софья никогда не задавалась вопросом, где Лева умудряется загореть… Боже, неужели солярий?). Рядом с Софьей сидит Даша. Она сочетает черные строгие брюки с высокой талией и полупрозрачный изумрудный топ — кружевной и откровенный. Поверх него — черный пиджак с широкими плечами, который при каждом движении то прикрывает, то обнажает чертово кружево. — Он дал мне свой номер! И контакты людей из Петербурга и Москвы, которые бы могли меня устроить в какой-нибудь театр. Я могу выступать в Александринке! Ну, в теории, понятное дело, потому что я Москву не брошу… Но! Но в Москве есть «МХТ Чехова», «Современник», «Мастерская Петра Фоменко», — делится Даша воодушевленно, и если бы Софья умела выражать свои эмоции прямо, она бы попыталась сказать, как сильно она ею гордится. — Эх, Вдовина… — глубокомысленно начинает Лева, после чего выдерживает паузу, которую заполняет неторопливым глотком вина. — Перепадет тебе сегодня, вот что, — заключает он. — Лева, ты в своем уме? — хмурится Софья, используя отчитывающий тон, но, к сожалению, Даша и Лева знают, что за ним прячется смущение. — Надеюсь, — подыгрывает ему Даша, игнорируя праведное возмущение Софьи. — А то надоело делать вид, что я тут за искусство во имя искусства. — Да все свои, можешь не притворяться. Актерами становятся, чтобы девушек красивых клеить… А если без шуток, балда, то молодец. Но ты не зазнавайся, трудись, держи планку. Ты под влиянием Сони столько мастерства набрала. Марат хорош, конечно, тоже тебя многому выучил, но Соня… — Лева переводит на нее взгляд. — Чокнутая вы, Софья Павловна, сами знаете. Даже Степанов под вашим руководством из херового актера в сносного переквалифицировался. Вы бы если над «Грозой» и «Маленькими трагедиями» не работали, очень бы сырыми спектакли вышли. А все почему? Вдовина, спроси, почему? — Почему? — улыбается Даша, делая глоток из бокала. — Правильные вопросы задаешь, балда. Отвечаю, значит: потому что педагогика из вас, Софья Павловна, такого режиссера сделала, что любой постановщик от зависти подохнет. Вы каждую сцену до винтика разбираете, каждую интонацию слышите, каждого актера чувствуете. Я серьезно. Ты уже давно не просто педагог по речи. Ты, Соня, режиссер, который не хочет называться режиссером. Софья совершенно не желает это обсуждать. — Меня устраивает быть педагогом. Мне нравится обучать. — А по-моему, твой перфекционизм заставляет тебя считать себя недостаточно способной для чего-то более весомого. Боитесь успеха, Софья Павловна, потому что не переживете провал? Думаете, что не потянете роль режиссера? — провоцирует ее Лева, и Софья чувствует себя уязвленной. Краем глаза она видит, как рука Даши дергается — наверное, Даша хочет поддержать Софью каким-то маленьким жестом, но решает воздержаться. И правильно, потому что любое «утешение» сейчас вывело бы Софью из себя сильнее, чем самая грубая провокация Левы. — Успех и провал — это радикальные определения для тех, кто мерит жизнь громкими титулами. Я меряю ее тем, что остается в студентах, — сухо парирует она, и Лева хмыкает. — Не играй со мной в психолога. — Я лишь озвучиваю очевидное. Даже вот чисто по-феминистки тебе не обидно, что ты работаешь над спектаклем — «Гроза» вообще полностью твоя заслуга — а все лавры достаются Казарину? Он за тебя в прошлом году на поклоны выходил, а ты в тени сидела, потому что софитов боишься. На работе себя убиваешь, а тебе за это — смешная прибавка к зарплате. Кому лимонов ящик, кому от хера хрящик. А чего больше не попросим, Софья Павловна? Не достойны? Лева никогда не позволял себе такого с ней. За все годы их дружбы он мог язвить, подкалывать и доводить до бешенства своим грубым юмором, но всегда ощущал, что существует граница, за которую нельзя переступать. Теперь же Лева бьет туда, к чему Софья запретила себе прикасаться. Самое унизительное, что он говорит правду. — Лев Александрович, — предупреждающе обращается к нему Даша в попытке остановить. — Нет, все нормально, — уверяет ее Софья, хотя в горле стоит ком. — Ты тоже так считаешь? — Я считаю, что из тебя вышел замечательный режиссер и ты наслаждаешься этой работой, — честно отвечает Даша. — И что тебе будет тяжело возвращаться к «чистой педагогике» после этого опыта, потому что она покажется тебе скучной. Софья поджимает губы, чтобы не расплакаться — сегодня, наверное, негласно отмечается день слез. — Еще что-нибудь добавите, Лев Александрович? — с ледяной резкостью спрашивает она. — Блесните своими гениальными наблюдениями, не стесняйтесь. — Да я не из стеснительных, — Лева хлопает в ладоши. — У нас грандиозный финал скоро, надобно к нему тайное явным сделать. А наблюдение такое, если позволите: по сравнению с твоей режиссерской ревностью, человеческая кажется вообще несуществующей. Когда Дашу чуть Шляпников к себе не забрал, ты расстроилась жутко. И дело даже не в Вересковой этой, а в том, что ты хотела, чтобы Даша была у тебя. Ты себе Звездочку присвоила еще до того, как что-то романтическое между вами появилось. Я вот педагог, Марат педагог, и в нас этого нет. Пошла бы Вдовина в кино к богатому папочке — мы бы перекрестились, сказали, слава Богу. А ты ревновала, потому что это твоя актриса, Хелена Бонем Картер для твоего Тима Бертона. И если Даше надо будет с кем-то на сцене целоваться, ты заставишь ее губы стереть на репетициях, чтобы зритель поверил. Ты заставишь Дашу целоваться с кем-то до тех пор, пока сама не поверишь в то, что на сцене — не актеры, а пара, и между ними любовь. И твой режиссерский голод перекроет человеческую ревность. Ну, это так. Лева принимается чинно нарезать стейк. — И я со Звездочкой соглашусь, что тебе будет скучно в педагогике. Но добавлю, что без Даши тебе будет скучно, в первую очередь. Роль режиссера еще бы как-то компенсировала Дашино отсутствие, но в роли педагога ты без нее завянешь. Софья встает со своего места: ей страшно смотреть на Дашу — она знает, что Левина речь ударила и по ней тоже. — В каждом. Слове. Прав, — произносит она дробно, глядя в его черные трикстерские глаза. — Надеюсь, ты доволен, — свой голос кажется чужим, словно он принадлежит кому-то более собранному и цельному. Странно, потому что в голове — шум и бессвязность, мысли скачут по черепной коробке и не складываются в предложения. он прав он прав он прав он все сказал правильно а я ничего не могу сказать потому что это правда и даша сейчас сидит и слышит это и видит меня насквозь и что она теперь думает что она теперь обо мне думает Софья стоит прямо, с душою, вывернутой наизнанку, и не знает, куда себя деть. Тело держится на одной силе воли — на внутреннем «не смей», которое она вколачивала в себя годами. По ощущениям, с нее содрали кожу, и теперь любой звук, любое тактильное ощущение и даже малейшее дуновение воздуха словно бьют по оголенным нервам. Что это, паническая атака? Софья чувствует, как ткань ее одежды соприкасается с телом, и это невыносимо: воротник душит, манжеты жгут запястья, рубашка кажется сделанной из наждачной бумаги. Лева мягко улыбается, и она не понимает, почему он это делает — аналитические способности пропадают, проиграв эмоциональному хаосу. Софья старается дышать ровно. — Я люблю тебя, Сонь, — неожиданно спокойно и тихо говорит он. — Твою броню нежностью ни за что не пробьешь. Знаю, что переборщил, извини за это… А тебя вообще обожаю, балда, — говорит он Даше, а затем на его лице мелькает тень испуга. Он торопливо поднимается с дивана, за секунду оказываясь рядом с Дашей. — Ну чего же ты плачешь, звезда моя ненаглядная? Софья начинает мысленно считать, чтобы вернуть себе опору под ногами. Раз-два-три-четыре-пять. Вдох. Шесть-семь-восемь-девять-десять. Выдох. — Забейте. Просто устала. — Вдовина, извини, честное слово. Язык без костей у меня. Прям по-уродски себя повел. Хочешь, втащи мне? — шутит он, и Даша издает полувсхлип-полусмешок. Лева делает то, что должна делать сама Софья, но она все еще бесполезна. Двадцать восемь-двадцать девять-тридцать. — Да вы такой симпатичный, что жалко лицо портить, — отвечает ему Даша, и Лева смеется от ее грустного флирта. Тридцать четыре-тридцать пять-тридцать шесть. — Так, ладно, я догоню официанта, и мы сейчас все вместе по куску торта заточим. Какой желаешь, искусительница? — сорок два-сорок три-сорок четыре. — Шоколадный. — Принято. Сонь, тебе чизкейк, как обычно? — сорок восемь-сорок девять-пятьдесят. — Ну, значит чизкейк. Они остаются вдвоем за столом, и Даша смотрит на Соню — она бледная, как мел, и неживая, как мрамор. Она так и продолжает стоять на одном месте, вцепившись в спинку стула, и Даша вздыхает, пытаясь справиться с обжигающей обидой. Соне явно очень нехорошо, и последнее, что сейчас Даша может сделать, это сказать: «Я не понимаю, ты видишь во мне материал или человека? Что в имени тебе моем? Ты никогда не говорила о любви, но кого именно ты во мне любишь, если любишь?». Туманность Ориона — это всего лишь газ и пыль: обыватели обожают ее из-за того, что она яркая; для астрофизиков она ценна даже не из-за иллюзорной красоты, а из-за факта, что через миллион лет там зажгутся солнца. Саму туманность невозможно любить — только ее внешнюю привлекательность, только ее звездообразовывающую способность, только то, чем она станет. — Сонь? Присядешь? Соня садится, и Даша берет ее за руку. У Сони ледяные пальцы и бешеные серые глаза. — Я тебя разочаровала и продолжаю этим заниматься прямо сейчас, — ее голос — почти безжизненный, но в нем слышится стальная (скрыто — отчаянная) нотка. Это даже не констатация факта, а приговор, который Соня сама себе вынесла. — Но даже если я сойду с ума и полноценно займусь режиссерской деятельностью, я совершенно не рассматриваю вариант того, что ты будешь принимать участие в моих работах. Лева прав в том, что ты… Не знаю. Моя муза, наверное… Я попросила Ивана Ильича модернизировать «Грозу» и занялась этим спектаклем, потому что… Ну, Боже, Даша Вдовина. Ты не хотела пыльной классики, а я почувствовала необходимость дать твоему таланту раскрыться. Ты сделала из меня режиссера, а не я сделала из тебя актрису. Без тебя я бы не переросла педагогику. Даша смотрит на Соню — на ее бледное лицо, на ее дрожащие губы — и чувствует, как обида тает. — И Лева прав в том, что если бы тебе пришлось целовать кого-то на сцене, ты бы повторяла это снова и снова, пока я не поверю. Я бы тебя сломала, потому что ты нормальный человек, которому больно, когда его партнер выступает в роли критика и заставляет его выступать на пределе возможностей. Такое не выдержат ни одни отношения. Лучше я буду сидеть в зале и ревновать тебя ко всем режиссерам мира и молча злиться на то, что ты снимаешься в дурацких сериалах ради денег и славы. Но это твой выбор, твой путь и твоя мечта, а я тебя действительно присвоила. — Знаешь… — Даша усмехается, потому что это все ужасно, неправильно и нездорово, но взаимно. — Ты это сказала, и я поняла, что я просто ебнусь, если у тебя будет другая любимая актриса. Она будет участвовать в твоих спектаклях, ты будешь видеть в ней тот же творческий потенциал, что и во мне, будешь ее ломать, и я отравлю ее. Соня устало улыбается и закрывает глаза ладонью: — Безумие. Это все — безумие. Лев Александрович, который все это время ждал, когда они поговорят, возвращается к их столику с официантом — довольный, как наевшийся сметаны кот. На подносе у официанта — несколько кусков торта: разных, на любой вкус, а в центр каждого куска вставлены маленькие праздничные свечки. — Сейчас желания загадывать будем, — торжественно сообщает Лев Александрович, а затем осторожно кладет ладонь на Сонино плечо. — Загадаешь? — спрашивает он вкрадчиво, и Сонино лицо принимает театрально-непроницаемое выражение. — Загадаю, чтобы вы перестали быть таким невыносимым. Лев Александрович цокает языком. — Да кто ж желания вслух произносит? Не сбудется теперь.