Адепты двух богов

Сегодня я впервые слышу ласковый шёпот мечты о свободе. Что-то тихое, нежное касается ссутуленных плеч, пока голоса реальности плавят разум, а жар комнаты иссушает тело. На нижних этажах храма всегда прохладно, но здесь, ближе к вершине, солнце Египта не ведает пощады. Желудок съёживается, сетуя на пропущенный обед. Отъезд верховного жреца Тота – худшее, что со мной случалось в Гермополе. Поток работы бесконечен. - Реммао, надо решить вопрос с поставками! - Реммао, в южном крыле обвалилась крыша! - Реммао, архивариус – блудник, я сам видел, прямо на столе!! - Реммао, македонцы хотят долю с нашего урожая! - Реммао, пора менять расписание служб! Реммао, Реммао, Реммао! Я измождённо растираю виски, раздав указания и выпроваживая помощников. Золотые браслеты чуть звякают, задев края ожерелья. И то, и другое будто прибавило тяжести, ощущаясь кандалами и ярмом раба. Поправляю ободок, чувствуя тесноту – знаю, что мерещится, но немного легчает. Как же всё хорошо начиналось... Его Святейшество дал нам кров, защищал от охотников, да после ещё и предложил мне побыть заместителем. Поучись, мол, опыт пригодится! Я согласился, не раздумывая: «Конечно, Петосирис, свободное время есть, хоть от преподавания отвлекусь немного. Да и я ведь образован, знаю о служении богам и об управлении знаю кой-чего. Со всем справлюсь!» Я ещё никогда так не ошибался. - Рем, в храме эпистат, – отравляет едва воцарившуюся тишину голосок Эвтиды. Кудрявая голова вкрадчиво высовывается из открытой двери. – Ждёт тебя, как невеста – суженого. Позади моргают ещё два студента. Рэймсс и Дия. Их обучение – одно из худших решений за всю мою жизнь. Настолько несносная молодёжь не достанется ни одному писцу или черномагу, а ведь я вынужден учить их и тому, и другому. Последнему – разумеется, тайно. Чёрная магия в Египте давно вне закона. - Неужели, Эвтида? – я встаю из-за стола, глядя на недотёп, заполнивших помещение. – Каков соблазн - выдать ему самых дерзких! - И самых невнимательных, – пышнотелая Дия косится на красавицу-сиротку. – Вот кого на белое-то тянет во мраке ночном. - Эй, я не виновата, что эпистат оказался в том переулке, - насупившись, защищается та. – Знала бы – в кустах бы отсиделась. Вы вообще слышали, как он ходит? Гора мышц, а подкрался как вор. Да под ним земля должна проваливаться вместе с домами! Мой младший брат Рэймсс усмехается, приглаживая густую косу: - Руку на отсечение даю, ты ему нахамила. Заприметил. - Уймитесь, - зажмурившись, я потираю переносицу. В голове пульсирует боль. – Охотники весь город прочёсывают, ходят с проверками. И они бдительны к ночным гулякам. Просто ведите себя е... - останавливаюсь, чуть было не сказав «естественно». Это явно дурная идея. – Прилично и тихо. Мало было проблем, так ещё и главный охотник на шезму столкнулся вчера с Эвтидой, пока та ждала меня. Она притягивает неприятности со сверхъестественной частотой и делится со всеми едкими колкостями. Но, без учёта бедовой головы и творящихся странностей, девчонка бесспорно талантлива. В учёбе на неё надежд больше всего. Рэйма тоже удалось натаскать, однако, мало кто знает, каким негодником он может быть иногда. Он хочет полной свободы и считает, что правила для него не писаны. Подозреваю, куролесит вечно мне назло, но теперь я хотя бы могу быть уверен, что из него выйдет хороший некромант. Дия же всегда была середнячком и никому угодить не пыталась. Дочка богачей, бросившая курс врачевания ради интересной онейромантии, она живёт по принципу: «Любой труд должен быть в удовольствие и не отнимать много сил.» Кто бы осудил, но чёрная магия не прощает беспечности... В общем, глаз да глаз нужен за всеми. Учитывая, как много раз они были близки к порке розгами за болтовню на уроках, порчу письменных принадлежностей, пьянство, хамство, лазанье по крыше храма и насылание старикам похабных снов, меня можно считать самым терпеливым наставником во всём Египте. Помню, учителя в храме посмеивались, делясь опытом: «Бывает и хуже, поверьте! Главное – слабины не давать. Ученики это чувствуют.» Жрецы Тота таинственно пророчили: «У вас ещё всё впереди. Потрудитесь, многое поймёте, и вскоре сумеете поладить.» Зрелый народ чесал затылки: «Затянувшийся переходный возраст! У молодёжи всегда внутри страсти кипят, со временем сами угомонятся и возьмутся за ум.» Я уже находил седину у себя в волосах. Боюсь, когда они «угомонятся», побелею, как эпистат. - Так это правда, что нас забирают в Фивы? – Дия, морщась, накручивает кудряшку на палец. – Не хочу заразиться их болячкой... Её руки – грубые, как и все манеры. Голос свободный и громкий. Кому-то может показаться развязной, но, всмотревшись в лицо, в безразличные глаза, можно увидеть следы разочарования. Замёрзшее солнце, потухшая звезда, она плывёт на ладье своего тоскливого мирка, и плевать хотела на мнение окружающих. Её платья всегда украшены богато, но цвета столь же тусклы, как и её душа. - Они набирают лекарей, - уверенно отвечаю я. – Вам суетиться не о чем - не думаю, что отряду самого фараона нужны неопытные студенты-писари. Скорей уж возьмут одного-двух летописцев с набитой рукой, коли своих не хватает, - я на мгновение задумываюсь, про себя перебирая имена знакомых умелых писцов. На всякий случай. – Да и, по слухам, в Фивах проклятье ходит, не болезнь. - Проклятье? – хмурится Рэймсс. – Не с политикой ли связано? Мой брат высок, статен и в любой одежде мог бы держаться как выходец из знати. Он выбирает чёрный цвет и любит изображать элегантно-спокойного умника, эдакого домашнего мальчика, покладистого и вежливого до тошноты. Если захочет, никто не узнает в нём ни хитрюгу, ни гулящего охламона. Настоящий Рэйм – то ещё незрелое дитё. - По слухам, - напоминаю я. – Фараон не исключает, что могла поработать и наша братия. Потому и спустил ищеек с поводка. - Ну конечно, у них-то всегда и во всём виноваты шезму, - Эвтида презрительно закатывает глаза. – Молоко скисло – шезму мимо прошёл. Схенти порвалась – шезму косо зыркнул. Прыщи на лице - шезму проклял. Эвтида... Грациозная, смуглая краса любого дома и любой компании. Её манеры - утончённость, плавность, изящество. Обманчивая хрупкость лозы, цветущая молодость игривой кошки. Живая услада для глаз. Но не для ушей. Даже голос её колюч, а смех и того причудлив, сипл и глух. - Там не «прыщи на лице», а люди толпами мрут, - гашу я девичью самоуверенность. – Не чёрная магия, так Стрелы Сехмет, Её божий гнев. Она вполне могла попытаться изгнать македонцев из нашей святой земли, как сделала это однажды с бунтовщиками. Вот только в Фивах хворают и египтяне, и чужаки. Возможно, мы лишь попали под горячую руку. Или же наказаны за трусость... Лекарям и молодым жрецам будет чему поучиться. - А ты ведь тоже научишь нас насылать проклятья, Рем? – оживляется Эвтида. – Когда-нибудь? - Зачем? – фыркаю я. – Вы и без того – проклятье ходячее. Особенно ты, Эва. - Значит, в Фивы заберут тебя, - хихикает бестия вместе с остальными. Махнув рукой на безобразников, приглаживаю ткань тёмно-синего одеяния и отправляюсь в главный зал, где меня дожидается эпистат Амен. Храм Тота – самый большой в городе и славится лучшим обучением писцов, астрономов, математиков, лекарей. Потому кортеж ищеек не мог не заглянуть сюда за добровольцами. Стайки учеников щебечут и шепчутся по углам, кто - тревожно, а кто – с энтузиазмом. Несколько охотников разгуливают по коридорам, как у себя дома, и почти не утруждаются знаками уважения при виде меня и других жрецов. По всем прыгают их ловчие взгляды – липкие, тяжёлые, изучающие. Я прикидываю, что лучше – бояться хвори или подозрений в колдовстве от этих собак, а следом – пыток и казни. Гончая фараона стоит статуей на балконе второго этажа. Здоровенный мужчина, на голову выше меня, мускулистый, аки буйвол, и с суровым взглядом из-под белёсых бровей. Его кожа напоминает побелку для стен усыпальниц, а волосы – перья с груди ибиса. Белый цвет схенти разбавлен вкраплениями золотых украшений и сиреневых тканей. Человек-мел, бельмо на глазу Гермополя. Глядит вниз, как сокол, ищущий слабую жертву. Придётся постараться, чтобы поймать меня и учеников. Ночные гулянья ещё не выдают в человеке шезму. Как и посещения дома старика Бадру, служителя нашего же храма, будь он неладен. - Господин? – я слегка киваю. – Вы весьма благоразумны, раз решили обратиться ко слугам Владыки Мудрости. - Ваше Святейшество, - отвечает он таким же кивком. У него низкий, утробный голос, эхом разносящийся по залу. – А вы, кажется, вездесущи. Верховный жрец, да ещё наставник писцов... Как же время выкроили для вчерашней прогулки? По больному бьёт, солдатик Гора. От своего сна я это выкроил. От покоя с чашкой хека, тишиной и мягкостью одеяла. От мирной молитвы Сету. - Я просто не мог не поддержать святого брата в его скорби. Его дочь, Азанет, изувечили. Ужасная трагедия, - напускаю я побольше сочувствия. Как я и полагал, со старичком Амен тоже успел поговорить. - Так вы со студенткой навещали Бадру? Из-за случая с его дочерью? – начинает он. Вообще-то, из-за практики по онейромантии. Девчонку избили до полусмерти, и отцу не терпелось узнать, кто виноват. Задание простое – проникнуть в сон, разговорить душу. Эва справилась на отлично, да и с виновником я разобрался... Но, как ни странно, не этот вечер интересует ищейку. И даже не тот факт, что избивший Азанет мясник был сегодня же обвинён в богохульстве и осквернении храмовых святынь. Он весьма дотошно расспрашивает лично обо мне, цепляясь к словам как к хлебным крохам и внимательно следя за выражением лица, позой, жестами. - Реммао, вы - бывший странствующий жрец, ученик такого же миссионера, я правильно понял? - Всё верно, - подтверждаю я выдуманную легенду. Хотя... легенду ли? Из-за отъезда товарища мне пришлось наскоро прочесть целое море свитков длиной в несколько коровьих кишечников, дабы быть в курсе жреческих дел. Я, слуга Сета, старший шезму и наставник писарей, теперь знаю тонкости ритуалов во славу Тота, основы богословия, этику общения с мирянами и тому подобную, бесполезную для меня информацию. Зато на богослужениях могу очень убедительно сказать: «Владыка Мудрости благословляет вас!», и не ляпнуть следом: «...капелькой мозгов.» Во мне нет благодати Тота, Его магии, но этим нынче никого не смутишь. Жречество – вопрос веры и образования, а магия – талант врождённый. Однако, без веры и наставлений она – что речь без голоса. - Вы жили и учили письму в разных городах? – продолжает Амен. - Именно, - делюсь я очередной частичной правдой. Разумеется, кошмар преподавания я познал не так давно. – Я из тех, кто не задерживается на одном месте подолгу. Люблю новые знакомства и смену обстановки. Если вам интересно, работать при храме мне выдалось впервые. - Интересно, - протягивает он, будто нащупал зацепку. Пальцы задумчиво постукивают по балконным перилам, пуская в пляс татуировки охотника. Я представляю, как они до хруста смыкаются на чьей-то шее и держат окровавленные пыточные инструменты. - Сколько лет вы уже здесь? - Около пяти. Долгий срок для меня, - губы кривятся в горькой усмешке. Не вру ведь. Это место в меня вцепилось и держит, как дворняга – кость. Теперь белая породистая псина хочет отхватить кусок побольше. Я касаюсь пальцами тонкой косички в волосах, гадая, каким вопросом он ещё разродится. - Здесь есть те, кто прослужил в храме десятки лет – жрецы, как старик Бадру. Но верховный жрец назначает заместителем путешественника и наставника писцов с пятилетним стажем. Разве это не странно? – холодные бледно-голубые радужки сверлят меня пристальным взглядом. - Божественная воля бывает непостижимой, господин, - отвечаю я снисходительно. – Его Святейшество говорит от имени Тота, и если Господь решил, что нести его Слово достоин именно я, значит, не мне с этим спорить. Но вы правы, причина не только в боге. Мы с ним – давние друзья, - уступаю я затем. - Думаю, Петосирис попросту уверен в моих способностях. Как и в моей лояльности, - добавляется щепотка брехни. – Вопрос доверия был для него важнее многолетнего опыта. - Отчего же? - В верхах плетутся интриги, неважно, богословы в них или политики. Быть человеком власти – дело опасное, вам ли не знать... Амен склоняет белёсую голову, будто рассматривая грань кристалла. - Верно. Но откуда это может знать простой учитель и странствующий жрец? Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не издать смешок. Либо мерзавец хорош, либо усталый разум подводит. Ведь это знание от старших шезму, грызущихся за пригретые места при фараоне. И некоторых молодых шезму, подставляющих конкурентов. Мы ходим под сенью бога хаоса, ярости, войны и песчаных бурь, потому наше общество всегда было одним большим, запутанным клубком гадюк. А на место верховного жреца Тота, как я уже понял, будет метить редкостный безумец. Неблагодарная каторга, пусть и со знаменем власти. Петосирис наставлял перед отъездом: «Гермополь - город Владыки Мудрости, и настоящая власть - в руках Его слуг. Это не просто служение богу, Реммао. Это огромная ответственность. Будь готов решать сложные вопросы, давать продуманные советы вельможам и вообще, отдавать работе всего себя.» Сет бы всё побрал, всего себя я тут и оставил. - Просто вывод на основе исторических хроник, - пожимаю я плечами, изобразив невинного лопушка, обчитавшегося свитков. – Потому я и сказал «думаю», а не «знаю». Петосирис не посвятил меня в свои тайны, но упомянул, что хотел бы обезопасить себя. От чего – мне пока неведомо. На первый этаж стекается группка охотников, что-то обсуждая и записывая. Я чуть подаюсь вперёд, всматриваясь в лица некоторых. В профили. В осанку. - Вижу, вы доверяете македонцам? – отмечаю я. - Вы – нет? – косится Амен – хоть и отличный от нас, но всё же, насколько знаю, египтянин. - Слуги Тота любознательны, не поймите неправильно. К слову, вы ведь из Мемфиса? Верите, что Александр был воплощением Амона? Встречали его? Я не выказываю злобы, хотя так и тянет съязвить, что македонцы сравнивают этого бога со своим блудником-Зевсом. Уловка для захвата страны. Издёвка от чужаков. Посягают на наш хлеб, наших женщин, наших богов... А боги молчат. Наблюдают и ждут чего-то. - Встречал. Яркая, волевая личность, а о сакральном не мне судить, - так же невраждебно отзывается ищейка. – Всё, что вам следует знать – под своим началом я держу лучших. Если человек хорошо обучен, работает справно, меня не волнует с каких он земель и какую веру несёт в сердце. Кроме веры в Сета, разумеется. Они все служат праведному Гору, осознанно иль нет. Поодаль от охотников Эвтида гладит серую, полосатую кошку и приветливо обнимает названого брата - Исмана. Долговязый студент-лекарь любит обращаться к ней козьим «Эме». Только зря имя коверкает. Девица машет мне ладонью, что не уходит от внимания Амена. - Студентка, с которой вы были вчера? Эвтида, - он медленно произносит имя, будто прочтя мои мысли, смакуя его на слух. – Мы пообщались с ней и другими писцами из вашей группы. По шее пробегает холодок. Могли наболтать лишнего... - Надеюсь, они не были неучтивы? – захожу я издалека. Ищейка хмыкает, немного понимающе. Сдерзили, как пить дать. - Юнцы с характером, это видно. Нам подойдут. Я уже включил их в список добровольцев для нашей миссии. - Но... - Туда же я включил и вас, - чеканит он, обрывая возражения. Тон и мимика говорят о том, что, возможно, решено всё было заранее, сразу после вчерашней вылазки. Иначе зачем отрывать главу храма от работы? Он нас точно подозревает, и не собирается упускать своё... – Интрижки верховного жреца придётся оставить в этих стенах. Дело государственной важности, и для вас в отряде тоже найдётся работа. Как раз обстановку смените. Исфет. - Что ж, - чешу я затылок, скрывая эмоции. Ничего, кроме маски удивления от «простого жреца-учителя». – Кто я, чтобы перечить воле фараона? Даже буду горд участию в борьбе с хворью, как слуга Тота. Польщённый слуга Тота, ведь вы сказали, что набираете лучших... Сурового белёсого лица касается улыбка. Мерзкая, не предвещающая добра. - Вот и славно. Такое чувство, будто меня схватили за ворот и хорошенько потрясли. Амен уже записал меня в рекруты, но счёл занятным помучить каверзными вопросами. И теперь глядит сверху вниз, будто храмом управляю не я, а он. Никуда не деться, нужно подстраиваться под волю богов и искать во всём выгоду. Охотники набирают в отряд ещё с десяток лучших лекарей, в том числе Исмана, пока я назначаю нового заместителя. С попутной усмешкой: «Удачи вам!» А жрец лишь сам усмехается в ответ: «Вы ещё сюда вернётесь.» Надеюсь, просто подколоть решил. Время – один из аспектов Тота, потому магия Его слуг также связана со временем. Сильнейшие жрецы могут предсказывать возможное будущее аж на годы вперёд. Жаль, они не смогли защитить нас от Македонского - предсказания нарушили слуги иных богов. Всегда найдутся те, кому выгодна игра смертных. И те, кто ненавидит Сета. Другие священники цыкают: «Боком тебе эта должность вышла, Реммао, рядового учителя они бы не взяли. Значит, мудрости Тота ищут!» Их никак не удаётся отговорить от вручения мне копий богословских текстов, вычурной мантии, резного посоха и жреческих оберегов. И нового пророчества: «Вам всё это пригодится.» Есть и причитающие: «Божья кара, не иначе!» Думают, Тот осерчал на мой приказ выставить из храма павианов - Его священных животных. А я сомневаюсь, что Ему нравились испорченные свитки, покусанные студенты, краденая еда из трапезной и кучи обезьяньего дерьма в коридорах. К лицу ли богу мудрости такой бардак? Всё-таки, есть здесь то, чему я безусловно рад. Чем бы ни занимались фараоновы псы, они только что скинули с меня тяжкий груз. А в Фивах найдётся много заказов для практики. Воодушевлённый новыми перспективами, отправляюсь на поиски учеников - пусть подготовятся к поездке да за языком впредь следят. Пора учить их скрытности и осторожности. Со мной не пропадут. Я нахожу всю троицу в зале для лекций. Лица довольные, горят желанием что-то рассказать... Не к добру. - Не волнуйся, мы слышали ваш с эпистатом разговор, - блещут они улыбками. – И сами успели подготовиться. - Неужто вещи собрали? – подступает к горлу облегчённый вздох. - Нет. Мы знали, что ищейки нас будут обыскивать, потому сожгли свои маски и мантии! Лицо у меня, наверное, багровеет как воды Нила в сезон Ахет. Руки сжимаются в кулаки, вонзая ногти в кожу. - Вы... что?! - Тебе тоже надо сжечь свои, Рем! – светятся они, будто их сейчас похвалят за гениальность. Отличная работа, высший балл! - Вот же бестолочи!! – выпаливаю я, не в силах сдержать гнев. Рэймсс отходит подальше, прячась за девчачьи спины. Правильно делает. Быть младшим братом наставника – вовсе не привилегия. – Да как можно было до такого додуматься?! В чём теперь на заказы пойдёте?! Я бы нашёл, куда всё запрятать! Идиоты, давно надо было вас отчислить! Вас всех, слышишь, Рэйм, гад ты эдакий?! Они стоят с видом напрудивших под себя щенков, не зная куда деть глаза, пока я выкрикиваю накипевшее. Стоило бы высечь каждого до мяса и костей, но мы уже под прицелом охотников. Поедут целёхонькими да бесстыжими. Через какое-то время поток ярости и ругательств иссякает. Я делаю глубокий вдох, коснувшись волос, нащупывая одну из косичек. Так, спокойно... Мои знакомые в Фивах смогут помочь. А деньги за мантии и маски сдеру с виновников. Боги, дайте сил доучить это хулиганьё! Пусть под носом у ищеек, плевать. Но я буду свободен. Чем скорее, тем лучше. Охотники и правда устраивают обыск у каждого рекрута, но перед этим я предусмотрительно прячу свитки шезму, завернув их в священные писания. За маску с мантией переживать не стоит – в моих покоях есть тайник, замаскированный под иероглиф. Старик Петосирис хранил там любовные письма от наложницы бывшего фараона. Сентиментальный пройдоха. Выспаться ночью не удаётся – нас поднимают рано, ввиду долготы предстоящей поездки. Тянуть время они не намерены, ведь от этого зависят жизни людей. Наутро, окончив сборы, дав своим дуракам предостерегающие наставления и попрощавшись с коллегами, я позволяю ищейкам взять наши вещи и сопроводить всех к эпистатскому кортежу. Процессия из лошадей, колесниц и грузовых повозок дожидается нас на площади у подножия храма. Эта площадь священна – окружённая высокой каменной стеной, она была призвана защищать горожан от захватчиков. Теперь же её, будто в насмешку, оскверняют собой ищейки и варвары всех мастей. Пока грузят повозки и распределяют места в колесницах, я успеваю недосчитаться одного из учеников. Эвтиды, конечно же. Исфет, этого стоило ожидать. Побродив вокруг, нахожу её в самом начале процессии, рассеянно вертящую головой. Надо быстрей уводить, пока хаос не внесла. - Эва, ты чего здесь топчешься? – девица оборачивается, когда я касаюсь её плеча. - С эпистатом мечтаешь прокатиться? - Вот ещё! – она дарит мне чарующую улыбку. – Не нашла места и ждала тебя, о, спаситель. - Сейчас спасёшься, оставшись в Гермополе, - отбивает вполне серьёзная угроза глупую колкость. Эва касается пальцем нижней губы, замешкавшись и подбирая следующие слова. - Не надо. Город не выдержит, - она изгибает брови домиком. Мимо деловито шагает один из охотников. Я слышу звук рвущейся ткани, когда краешек его схенти цепляется за колесо повозки. И хлёсткую брань: «Гадство, Сетовы проделки!» Он с досадой удерживает лоскут, пряча открывшуюся срамоту. - Идём уже, - маню я за собой Эвтиду, не удержавшись и зевнув. – Там всё грузом заставили, но место есть. Приходит время отправляться в путь. В повозке – кошмарная тряска. Лошади прокладывают позади дорожку из навозного амбре, а ищейки нет-нет да стреляют глазами в нашу сторону. Следят за Дией, свесившейся через бортик в приступе дурноты. За флегматично-спокойным Рэймссом, надёжно ухватившимся за поручни. За румяным Исманом, держащим на руках кошку. И за мной с Эвой, из-за тесноты стоящими совсем близко друг другу. Чуть ли не нос-к-носу. Я стараюсь смотреть на ряды кувшинов, плетёных корзин и мешков, но чувствую тёплое дыхание на своей коже. От густых, чёрных, волнистых волос пахнет пряными травами. Сапфирово-синее платьице будто рождено из цвета моих одежд. Для эпистатской свиты мы – слишком яркое пятно. - Прости... насчёт мантий и масок, Рем. Мы не хотели тебя злить, - примирительно мурлычет она. – Не думали, что будем работать в таких условиях... Злость давно уступила место усталости, но мне приятен этот проблеск стыда. Правда, говорит она с каким-то нажимом. Будто на языке вертятся совсем иные слова. - Думать вообще полезно, Эвтида, и это не раз спасёт вам жизнь, - грохот проглатывает наши голоса, но, всё же, я стараюсь говорить как можно тише. – Шезму должны уметь выкручиваться, в любых условиях. Охота началась ещё несколько лет назад, с приездом Александра Македонского. Это он впервые решил держать слуг Сета на коротком поводке. Все, кто не согласен теперь - такие же презренные грешники, как наш Владыка-братоубийца. Я не раз задавался вопросом... Жалел ли Сет когда-нибудь о своём поступке? Скучал ли по векам, когда не было ещё захватчиков-гиксосов, очернивших Его имя? Когда этим грозным именем звались фараоны? Хотел бы Он помириться с Осирисом? Или же Он – слишком вольная и гордая душа? Так или иначе, мы принимаем Сета таким, каков Он есть. А Он принимает нас. И мы следуем лишь Его божьей воле, а никак не фараона или, тем паче, чужаков. Отчасти поэтому нас считают опасными. Отчасти. - Тебе не привыкать, не так ли? – берёт Эва пример, понизив голос. - И вы привыкнете, - киваю я. – Со времён принятия закона ищейки рыщут по всем городам. Где-то больше, где-то меньше. Вы не сможете вечно отсиживаться в безопасности. Или у меня под крылом. Непрозрачный намёк согревает сердце, когда представляю будущее. Вот бы сгрести Рэймсса в охапку и засесть в одном из больших городов, где заказов полно... А не пробивать головой стену, возясь с бумагами и пытаясь сладить с чужой строптивостью. - Я буду скучать по этому крылу, - произносит она с грустью. Мой взгляд не находит на смуглом лице улыбки. Обсидиановые глаза смотрят в пол. Тоска по мне, да от дурной бестии? Не верю ни капельки. - Все птенцы вылетают из гнёзд, - я хочу по привычке запустить пальцы в волосы, но случайно касаюсь девичьего подбородка. Не растерявшись, чуть приподнимаю его - выше нос, мол. На её скулах – россыпь крошечных веснушек, застенчивое многоточие солнца. Раньше не замечал. – Будешь сильной и при деньгах, как сама того хотела. Чёрный обсидиан встречается со мной взглядом. Вновь ни намёка на игривость. Хм. Уж не жалеет ли о выбранном пути? Она оставляет меня без ответа, и долгое время мы едем в тишине. Я слишком утомлён для словесных шарад. Езда и тряска так выматывают, что удивляюсь, как меня не шатает. Брат держится гораздо лучше – молодость и беззаботность множат силы, да и трястись в колеснице ему не впервой. - Рем? – ученица поднимает на меня взгляд, полный новой жгучей вины и страха, будто я должен столкнуть её с повозки за какое-то признание. - Ну что ещё? - Это мы с Рэймссом обрушили крышу храма. Наверное, стоит самому прыгнуть под колёса и копыта вонючих лошадей. Но какой в этом прок? - Эва, просто молчи. Надеюсь, без храмовой работы я наконец смогу отдохнуть... Пустынные пейзажи и виды знакомых городов часами сменяют друг друга, словно развёрнутый папирус, и приводят к посёлку близ Фив. Из кортежа неохотно выползает разморённое население человек эдак в сорок. Разгружаем вещи и слушаем наказы эпистата – фиванскую еду и одежду, мол, не трогать, в посёлке всё своё. Ходить в город он почему-то не запрещает, а ведь заразу и на себе можно притащить... Видимо, в мыслях у него всё ж проклятье от «поганых шезму». Ученикам я тихо шепчу, чтоб в Фивы без прямого приказа носу не совали. Сам брезгую и грешу на немытых чужаков, но сидя в посёлке заказы не найти. Думается мне, Рэймсс прав, и дело тут в политике – на кой ляд местным колдунам проклинать свои же земли? А вот македонцы, греки, персы и прочий варварский сброд вполне могли бы нам подгадить. Чуют, что страну не покорить полностью. Многие пытались, и где они теперь? Проходит каких-то лет двадцать, и всех находят либо в рабстве, либо продающими ширпотреб на рынках, либо стоящими на коленях в наших храмах. Египет – земля святая, мы – народ избранный, а варваров тут затягивает и топит, как в зыбучих песках. Сам Александр Македонский познал на себе божий гнев – и года не погостил, а потом загнулся от лихорадки. То-то же! Меня приятно удивляет наличие близ посёлка алтаря для молитв и жертвенника для подношений. В стане охотников - варвары и безбожники, но хотя бы честного люда минует эта скверна. До сих пор бросает в дрожь порочность самого фараона. Все считали Менеса II воплощением бога на земле... но что за трусливый никчёмный бог будет водиться с чужаками, позволяя обирать храмы? Ужели Гор опустится до такого, ради тяжбы с Сетом? Ой, не думаю. Самозванец он, вот кто! В толпе селян меня находит до боли знакомая женщина с длинными каштановыми волосами. Годы её преобразили, но бурный роман своей молодости я узнаю всегда. - Реммао, вот так встреча! Никак сами боги вновь свели, - ткачиха Нейт изумлённо прижимает ладонь к груди. – Выглядишь ужасно, кстати. - Я тоже скучал, дорогая, - огрызаюсь я. - Не обижайся, ты будто ни одной ночи не спал с тех пор. Совсем судьбинушка не пожалела? Или было кому отнимать сон? – она похабно подмигивает. Шутки шутками, а она права. Вспомнить не могу, когда в последний раз нормально спал. Я похож на папашу, иссохшего от работы и воспитания детей. Сто раз пожалел, что взял троих, а не обучил одного только Рэймсса. Знаю, черномаги могут набирать и пятерых учеников, но во здравости ума этих «героев» у меня теперь большие сомнения. В тридцать шесть выглядеть на сорок и ощущать себя на все семьдесят – никуда не годится... - Дел было невпроворот, - исчерпывающе и коротко признаюсь я. Нейт предлагает заглянуть на чай, когда обустроимся и отдохнём с дороги. Рэймсса заселяют в барак охотников, что мне очень не по душе. Но на все препирательства Амен говорит, мол, одного писаря надо всегда держать под рукой, да и женщину к ораве мужиков селить неразумно. Порываюсь испросить замену в моём лице, но понимаю, что тогда об учёбе можно будет забыть. Рэйм видит моё беспокойство. Всё видит, в отличие от белого амбала. - Не сильно отличается от жизни в студенческом крыле. Я справлюсь, Рем, - ободряюще обещает он, закидывая сумки на плечо. Затем лыбится одному из охотников. - Когда-нибудь стану лучшим писцом во всём Египте, господа! - Вот это рвение, вот это я понимаю! – насмешливо хвалит тот. Когда отворачивается, ловкие пальцы брата ныряют к нему в кошель и бесшумно, незаметно для всех, кроме меня, выуживают несколько серебряных монет. А я ведь всегда слежу, чтоб ни в чём не нуждался. Сердито грожу кулаком за этот опасный бунтарский жест. Однако, понимаю – привычки так просто не изживут себя. Наши общие старые привычки. - А ты, Дия? – окликивают ученицу. – Как пишешь? Она слегка поворачивает голову, чтобы удостоить ищеек скучающим взглядом. - Пером, на папирусе. - Понятно... А ты, Эва? – подрастеряв свой бойкий настрой, косятся они на главную грубиянку всея Гермополя. - Лучше, чем вы лечите хворь, хи-хи! Поздравляю, охотнички. Из всех достойных писцов вы взяли вот этих паршивцев и их измотанного наставника. Да так вам, паскуды, и надо. Смотритель поселения - расчерченный тонкими шрамами мужчина по имени Келадон – показывает Эве и Дие светлый уютный дом, а затем хмуро и немногословно ведёт меня в отдельную хижину. Открытая дверь запускает меня в полутёмное, не блещущее роскошью помещение. Серые шершавые стены уставлены пустыми полками, как на складе. Под ногами – парочка ветхих половиков и маленькая плетёная циновка. У стола сиротливо ютится один единственный подсвечник, а под потолком начертано большое Око Гора, как бы говорящее, что от слежки тут не ускользнут и мои позывы в туалет. Похоже всё это на прохладный погреб или гробницу. Бывало и хуже, но я этого точно не заслужил. - Так здесь принимают жрецов? – кинжал моего взгляда разбивается о броню безразличия Келадона, что-то записавшего во свиток. – В Гермополе это сочли бы неуважением. Его щека дёргается, то ли нервно, то ли неприязненно. Чужеземец? Или безбожник? - Меня не уведомили о вашем сане. И свободных хижин больше нет, увы, - сухо бурчит он, не глядя на меня. – Их всего пятнадцать на сорок человек, Ваше Святейшество. Но если не хотите жить отдельно... - Оставь как есть, - обрываю я, смиряясь и всем сердцем пожелав скорейшего завершения миссии. Келадон чуть кланяется для проформы и уходит. Разложив вещи и приведя себя в порядок, первым делом заполняю водяные часы. В центре посёлка установлены солнечные, потому сверяюсь с ними, отметив полдень. Следом заготавливаю масляную лампаду на вечер. Также, убедившись, что никто не смотрит, я делаю тайник снаружи дома - для маски, мантии и запасов ибоги. Последней не хватает нескольких флаконов. Странно, не могли же они выпасть в повозке... За пять лет я успел привыкнуть к имеющемуся всегда уголку для молитв Сету. Миролюбивые жрецы Тота относились к нам без осуждения. Я сжимаю в руке оберег с символом Владыки Хаоса, понимая, что теперь не смогу даже подержать у себя столь безобидную вещицу. Придётся ограничиться общим алтарём, и как можно скрытней. Подвеска на тонком кожаном ремешке отправляется обратно в недра сумки. Так или иначе, даю себе передышку в виде парочки часов сна, прежде чем навестить Нейт в её хижине. Ткачиха наливает мне травяного чая, засыпая вопросами и рассказывая о переменах в жизни. - Крупная мастерская в Мемфисе? Серьёзно? – я оглядываю убранство – бесконечные свёртки, мотки и полотна всех цветов радуги. Здесь приятно пахнет льном и красками. - Рад, что ты наконец передушила там всех конкуренток. Помню, как это бабьё мочилось тебе на новые ткани. - Да я теперь самому дворцу наряды шью, – хохочет она, поперхнувшись чаем. – Со мной не сравниться каким-то сыкуньям! Они клиентов голыми титьками зазывали, а я – качеством пошива, вот денежки-то ко мне и потекли. На хороших наёмников хватает. Только заметная шибко стала, - сетует она. – Прямо как ты. Я бы лучше к заказам от вельмож вернулась, чем моталась незнамо зачем, в Фивы эти заразные. То же мне удовольствие – подперденцы тут сельские кроить! Пока говорим с ней, сидя за столом и потягивая чай, в поле зрения несколько раз успевает попасться Келадон. Мужчина будто специально старается не упускать нас из виду. - Хахаль твой? – догадываюсь я, указав большим пальцем на него, вновь проплывшего за окном. Вот почему мне досталась гробница вместо хижины. - Ревнуешь? – Нейт лукаво улыбается, положив подбородок на ладони. - Нет, - честно отвечаю я. Весёлое помню времечко, но что было, то было, пошуршали простынями и разошлись как в Ниле ладьи. – Похоже, ревнует он. Можешь сказать, чтоб расслабился - дело у меня к тебе есть, Нейт... Просить ткачей со стороны было бы рискованней – всё-таки, тебе я могу доверять, - она кивает, прислушиваясь, и я продолжаю. – Нужно три чёрных накидки. Деньгами не обделю. Она качает головой: - Я бы и рада подсобить, но у меня самой дел будет по горло. На целый посёлок шить - это тебе не сон наслать эротический! А сколько их у неё было, таких снов... Трудяжка, да с задоринкой - веселиться умела не хуже, чем мастерить тряпьё. Она не поклонялась Сету, но несла в себе пылкую страсть Его адепта и всегда помогала шезму. Я даже рад, что между нами нет былой искры – мы могли бы часами просто болтать и жаловаться друг другу на несправедливость, как старые друзья. Очень жаль, для пошива придётся искать кого-то другого. Поностальгировав ещё о моей учёбе и жизни в Мемфисе, мы возвращаемся к делам насущным. Я не упускаю случая побродить по всему посёлку для примерного представления об охране. Надёжная – патрульные тоже ходят кругами, аки ревностный Келадон. Чтобы сбежать, мне бы пригодилось расписание этих обходов. Думаю, хранится где-то в хижине эпистата или охотничьем бараке... Позже Амен набирает небольшой отряд для посещения некрополя - Долины Царей и ближайшей деревушки. Не нужно быть шезму, чтобы видеть его паранойю – думает, найдёт в гробницах потрошёные мумии, кощунство для массового проклятья, а то и сами проклинатели там мантиями вильнут. Весь на иголках, похож на дитё, которому пообещали сладость. Также он глядит и на нас, когда командует всем писцам проехать в библиотеку Амона-Ра - для записи распоряжений и имён. Я, впрочем, безмятежен, как статуя сфинкса. Учеников моё спокойствие подбадривает, однако, жмутся поближе, притихшие, без прежней спеси. Может, поговорили с местными и осознали наконец где находятся. Дай-то боги, миссия пойдёт им на пользу... Обширная библиотека посередь города навевает на меня гнетущее уныние. Полки внутри ломятся от свитков, прямо как в храме Тота. Нам показывают где взять письменные принадлежности, но дают указ подготовить место лишь для одного писца. Эвтиды. Студенты хмурят брови, а я всё схватываю сразу... Нас хотят проверить. Действительно ли мы, ночные гуляки, хороши в письме? Или при храме изучали что «потемней»? Мы с братом и Дией подпираем собой колонну, а Эва садится за стол, взяв перо и бережно развернув чистый свиток. Эпистат нависает над ней, как тюремщик над узником. Рядом пристраивается помощничек – крепкий дуболом с завязанными в пучок волосами. - Эндий, Хремет... Протей, Номий... - диктует список ищейка по имени Тизиан, деловито скрестив руки на груди. Выражение македонского лица такое, будто мы все – завтрашние гости пыточной. И я с превеликим удовольствием наблюдаю, как оно сменяется разочарованием. Пожевав кончик пера, макнув его в стакан воды и размешав чернила на палетке, Эвтида быстро записывает имена, при этом аккуратно выводит каждый иероглиф. Ни единой помарки, изящные, чёткие линии. Впору в историки переводить. Ещё бы, ведь она нередко помогала мне готовиться к лекциям и переписывала богословские тексты. Сиротка пусть и хамка, но хамка трудолюбивая. Она первой стала подмечать бледность моего лица от нехватки сна. Да и свои лекции я всех заставлял записывать, иначе эти обалдуи ни словечка бы не запомнили. Я научил их читать, писать, даже обучил устному счёту, как и полагается обыкновенным писцам. Придраться не к чему. Как говорят черномаги: «В тени колдуй, а гузно прикрывай!» - Они у вас все так пишут? – приподнимает белёсую бровь эпистат. - Другим иероглифам учились, господин? – язвит Эва, по-лисьи сощурившись. - Тихо! - шикаю я, хоть внутренне и сдерживаю огонёк ликования. Оборачиваюсь к ищейке. – Да, господин, все трое. Вас что-то не устраивает? Здоровяк внимательно всматривается в мои глаза, будто надеясь выцепить крупинки лжи во мраке зрачков. Не выйдет. Как бы ни был хорош, он - далеко не первый охотник, пытающийся меня раскусить. - Наоборот, - задумчиво протягивает Амен. – Отличный почерк. От студентов я ожидал гораздо меньшего... И, только я собираюсь выдохнуть с облегчением и выразить гордость, как он выдаёт: - Я наберу вам новую группу учеников. Среди моих людей есть такие бездари неграмотные, что хоть вешайся. Человек пятнадцать точно. Приехали. - Н-но... Но у вас для меня была какая-то работа, разве нет?.. – хлопаю я ресницами, изо всех сил стараясь не показать, как перехватило дыхание и скрутило внутренности. Нельзя открыто возражать, вызову подозрения и ненужные вопросы. Пальцы сами собой начинают теребить косичку. - Это она и есть, - ухмыляется белый палач. – Зачем ещё нанимать учителя, благословлённого Тотом? Не на писанину ж ваши таланты переводить! Тизиан продолжает диктовать, Эва, послав мне сочувственный взгляд – записывать, а я мечтаю провалиться прямо в Дуат. Мало того, что окружён ищейками... Так ещё и повесили новых бестолочей! Сет меня помилуй, пятнадцать!! Под вечер в библиотеке остаёмся только мы с Эвой и Рэймссом. И пара кувшинов хека, для моральной подготовки к службе. Или к побегу. - Мы поможем, - брат хлопает меня по плечу, подливая пива в кружку. Я сижу, сгорбившись над столом и уронив лицо на ладони. Волосы скрывают немилосердный мир за чёрной завесой. – Будем следить за порядком и приносить всё, что попросишь... - Да вас, щенков, самих ещё учить! – летит брань с заплетающегося языка. – Как теперь сдавать практику? Как ходить на заказы? Владыка Хаоса! Как мне избавиться от этой гадской работы?! Боги милостивые, хорошие мои, я больше не выдержу... - А всё Саамон виноват! – несёт меня на всех парусах. – «Передай мои знания молодым! Из тебя выйдет прекрасный наставник!» Лучше б я и дальше по заказам бегал, как черномаг обычный! - Но ты правда прекрасен! – Эвтида прикрывает ладонью рот, осёкшись. Мне вдруг становится очень неудобно от взгляда на собственную, опасно красивую студентку и от ударившего в голову пива. Безумные, пьяные мысли, убирайтесь... - Я хотела сказать, ты хорошо преподаёшь. За последние заказы нас чуть ли не в ноги целовали. Мы умеем писать, читать и считать, как образованные люди. Исфет, даже Дие теперь нечем покичиться, - оскаливает она белоснежные, ровные зубы. Ну и подлиза. Дурная, красивая, тьфу... Я как вспомню, каких нечеловеческих усилий стоило вбить в их головы знания, так всё пиво этого мира выпить хочу. - Точно, - поддакивает Рэймсс, который тоже решил бросить на неё проницательный взгляд. Всё, мол, с тобой понятно. Я залпом опрокидываю очередную кружку хека, почуяв, что стало неудобно вдвойне. – Нужно лишь подождать. Не браться за заказы, повторять материал в уме... А там, глядишь, ищейки с хворью разберутся, и вернёмся в храм, как ни в чём не бывало. - Как жрец и кучка писцов? - бурчу я. - Как живые шезму, Рем, - убеждает он. – Ты защищал нас все эти годы. Неужто позволишь труду пропасть зря? Рэйм берёт пустую кружку и наливает пенистый хек. Я выхватываю её прежде, чем глиняные края успевают коснуться губ. - Мелкий ещё напиваться! - Мне уже двадцать четыре, братишка, - они оба смеются, пока я запиваю свои беды. Беды, мысли, воспоминания. Крепко же я застрял. Возня эпистата с хворью может затянуться на месяцы, а то и на годы. И неизвестно ещё, отпустит он меня и учеников обратно в храм Тота или нет. Неизвестно, вернётся ли туда верховный жрец. Старик вообще может душу богам отдать, и тогда главным жрецом с радостью назначат меня. Этот кошмар не кончится никогда... Но сквозь мрак досады и хмельной туман постепенно пробивается светлая идея. И как я сразу не додумался? Рэймссу двадцать четыре. Эвтиде с Дией – двадцать. Последние заказы у всех троих прошли успешно. Я ведь и впрямь могу сбежать отсюда. Один.