Адепты двух богов

Редкое утро может быть столь волнующим. Я просыпаюсь от щелчка входной двери. Негромкого, осторожного. Эва уходит, не попрощавшись? Как своевольная кошка... Закрываю ладонью глаза, чтобы не видеть ни рассвета, ни корящего Ока Гора. На моей коже и простыне - следы девичьей крови, её запах, её тепло. Боги, я всё-таки обесчестил свою студентку. Знал, что наставнику нельзя переходить границы. Знал о её прошлом. Эву грешно винить – её сломали, как игрушку. Замарали кровью и опалили огнём. Я же всё это воочию видел и знал. Но тогда... Почему она узнала меня во сне? Почему я так хочу её вернуть?.. Ощущение наготы неприятно холодит тело. Ещё и одеяло свистнула. И вдруг я слышу неразборчивое мужское бормотание с улицы. И деловитый шёпот Эвы: - Рем пока спит. Я передам ваши слова. Дверь закрывается, также тихо и осторожно. Юркнув обратно на кровать и укрыв нас обоих импровизированной накидкой, тёплое женское тело прижимается ко мне, дабы быть заключённым в тесные объятия и получить благодарный поцелуй. Я издаю чуть слышный облегчённый вздох. Остаётся. Не презирает, не держит зла... Кошка, охраняющая сон, может жить в моём доме вечно. И на сей раз я высыпаюсь отлично. Голова Эвы, также проснувшейся, покоится у меня на плече. Я оставляю поцелуй на смуглом лбу, задержавшись губами на несколько долгих мгновений. Затем ещё один. И ещё. Глажу её по щеке. - Ты знала, что в разных городах есть разные поверья о богах? – говорю я обсидиановым глазам, аккуратному носу, губам, похожим на лепестки роз. Бархатистым щекам под моими пальцами. – Лики богов во свитках неодинаковы. - Расскажи... - внимательно просит она, накрывая мою ладонь своей. - Мы привыкли видеть, к примеру, Сета – богом хаоса, ярости, войны и песчаных бурь. Убийцей Осириса. Но до начала охоты и всего македонского дерьма я посещал места где люди верили, что наш покровитель – благородный герой и защитник. Таким был запечатлён Его образ в их летописях. Таким Он представал перед ними. - А грозная Сехмет где-то почиталась как Бастет и Мут? – большой палец чертит маленькие, нежные круги по моему запястью. - Именно, - женские пальчики переплетаются с моими. Она отмечает мою ладонь поцелуем. Греет тёплым дыханием. Длинные реснички щекочут кожу. – Для каждого из них - своя Сехмет. Свой Сет. Свой Гор. Свой Анубис и так далее... И если бы кто-то писал о нас с тобой, мы в этих свитках тоже были бы разными. Может, даже не вместе. Может, один из нас бы погиб, нелепо и недостойно. Представь, никто б и слезинки не проронил. Ушли бы лобзаться по углам и хек распивать. Эвтида тихо усмехается. Тянется, чтобы прильнуть губами к моим губам. - Ты бы ещё представил как смертный избивает бога, Рем. Мы сами напишем нашу историю, - чуть отстранившись, обещает она. Её колкий голос - молитва, пробуждающая богов. Красота - власть, ставящая смертных на колени. Хрупкость даёт силы оберегать. Плавит остывшее, очерствелое сердце. Нежданно помолодевшее. Утро вовсю разгорается солнцем. Мы приветствуем его, собираясь на завтрак. Думаю, будет неплохо теперь самому следить за порциями, которые подают Эве. Пусть только попробуют её голодной оставить. Я смогу заботиться о ней, не донимая своими привычками Рэймсса. Это нормально - заботиться о женщине. Она также не оставляет меня без заботы – наносит мазь на обожжённое плечо. Кожа потемнела, но во шрам перерасти не должно. - О, чуть не забыла! – Эва, причесавшаяся моим гребешком, причёсывает меня самого и аккуратно заплетает косички. Так ново и... естественно. Веки сами закрываются от успокаивающей возни с волосами. Я же привыкну, обаятельная ты хищница... – Нас позвали на казнь. Якобы обычный младший, не связанный с хворью. Бедняга, вот так закончить из-за тёмного ремесла... На его месте могли быть мы. В ней ютится жалость, как и в моём брате. Молодёжь. - Будем, если не убережёмся от сумасбродства, - говорю я, внутренне стараясь убедить в этом и самого себя. Для охотников она не подозрительна, но у меня душа не на месте, когда думаю об ином. – Помни, из всякого опыта нужно извлекать уроки, хорош он или плох. Лучше учиться на чужих ошибках, чем расплачиваться жизнью за глупость. - Я понимаю, - с грустью отзывается она, завязывая узелок золотой нити. – И всё же, охотники убивают столь многих... Вот же паскудные нелюди, хочу застать будущее без них. Без македонских законов. - Застанем, возможно, - задумываюсь я. – А пока советую принимать это как смерти за веру. Если мы живём для Сета, то и умираем тоже, не так ли? Эва хмурит брови. Готов поспорить, её лицо не испортишь ни злобой, ни кривляньями, ни почтенными годами. - Думаю, бог войны предпочёл бы убивать врагов, а не терять верующих. Привычный мой наряд здорово провонял дымом, так что надеваю белую мантию жреца Тота, расписанную золотом и украшенную леопардовой шкурой. В довесок, беру и жреческий резной посох. Поможет удержаться от того, чтобы нервно теребить волосы, да и в толпе пригодится – огораживаться от заразных фиванцев. - Оставь думы для жрецов, - я тяну Эву за собой, перед этим чмокнув в щёку. – Идём. В трапезной её находит Нейт. Предлагает заглянуть за новой одеждой. - К Рему подселилась, а, дитя? – щурится ткачиха в своём дружелюбном лукавстве. - Да. Буду жить там, - прямолинейно улыбается она. Никаких «мне больше негде» или «один из нас спит на полу». Умничка. Бродячую фиванскую мумию обсуждают за завтраком все, кому не лень. Кто-то «чудом Анубиса» зовёт, как и предсказывал Джеди. Кто-то - частью проклятья и гневом Сехмет. А третьи беспечно разводят руками: «Душа беспокойная, вот и всё! Сбежал от Суда, ибо дел земных не завершил.» Не знаю, будут ли охотники это расследовать, но ни я, ни Джеди там не наследили – я срезал пелены хаотично, так чтоб казались рваными. Все сходятся на том, что в ту ночь храм пустовал. Закопчённый остов сгоревшей хижины чернеет средь посёлка как гнилой зуб. Я ловлю на себе грязные мазки неуважительных взглядов. Но осуждения вслух не озвучивают - слишком трусливы для прямых стычек. Всё же, в некоторых односельчанах нахожу возмущение и сочувствие. Они говорят, мол, не каждый отец кинется в огонь за дочерью, тем более, учитель. Говорят, что личная жизнь двоих взрослых никого не должна касаться. Что это несправедливо – нагрузить меня работой, а потом удивляться, что не на всех хватило внимания. Моя река гнева и досады омывает берега вины. Я не жрец Тота, чтобы видеть будущее, но понимаю - пожар вообще мог и не вспыхнуть. Дело тут не в работе и не в любовной хвори. Я мог бы во всём разобраться, вместо того, чтобы готовить побег. Эва отлучается в хижину Нейт, а я молюсь у алтаря, не пожадничав подношений для Бастет - большого свежего куска мяса с кухни и россыпи мирровой смолы из моих запасов. Затем иду к лекарям - навестить Дию. Её разместили в небольшой комнате, в окружении пахучих трав, бутыльков с мазями и сменных бинтов. Растянувшаяся на кушетке, она сама там и сям белеет бинтами и блестит нанесённой мазью. Лицо не тронуто, и не похоже, что ожогов много. Хорошо. Под боком свернулась клубочком Афири. Тоже взялась болезную полечить, проказница. Сидевший у кушетки Исман поднимается со стула, заметив меня. Под глазами залегли бессонные тени. Похоже, пробыл здесь всю ночь. - Реммао... Понимаю, что о многом прошу, но... - с надеждой обращается паренёк. – Не отчисляйте её. Я верну украденное и разделю с ней общественные работы, назначенные эпистатом. Общественные работы, хм? Этой дурёхе несказанно повезло. - Исман... - хрипло пытается возразить Дия. - Это всё моя вина, - берёт он удар на себя. – Из-за меня она весь последний год училась плохо. Из-за моих чувств и отношения к вашему опасному ремеслу. Это было ошибкой. Тем более теперь, когда нам не по пути... - Ненавижу тебя... - отворачивается Дия, будто услышав смертный приговор. - Я более не посмею мешать ей. Дия – талантливая онейромантка, - продолжает он с тяжестью, но принявши твёрдое решение не в пользу любви. - Думаю, вы видите это также, как я. Она просто оступилась... Даже не знаю, рассмеяться ему в лицо, пустив истерическую слезу, или возбранить на чём свет стоит. - Ты – её мамочка, Исман? Пусть сама за себя решает, - строго отрезаю я. - Я уже сыт по горло вашим разгильдяйством. - Мне всё ясно, Исман... - шипит она, поглощённая сердечным недугом. - Тебе просто зазорно быть со мной. Потому мы прятались вечно как крысы! - Какая глупость. Я никогда, никогда не стыдился наших встреч, - с жаром клянётся парень. - Напротив, дорожил каждым мгновением. Но я боялся, что про тебя начнут сплетничать. Во-первых, моя сестра не совсем... тактична. Во-вторых, ты ведь из знати, а я... - он качает головой. Выяснение отношений - не для лишних ушей, потому выхожу в коридор, чтобы парочка разобралась уже друг с другом. Однако, их разговор слышен отчётливо. - Из знати... - горько хмыкает Дия. - Я теперь не знать, а чернёное злато. Изгой. Ты даже не спрашивал почему меня вообще сослали в Гермополь. - Я ждал когда ты расскажешь сама, - не увиливая, признаётся Исман. - Я могу видеть камень на душе человека, и не стану его ворошить... На какое-то время за стеной воцаряется тишина. - Я наворотила дел по молодости, - открывается ему девушка, собравшись с духом. - Участвовала в тайных массовых оргиях во славу Бастет и Сета, - она ждёт, по-видимому, наблюдая за реакцией собеседника. Затем продолжает. - Это казалось игрой, развлеченьем. Моим пикантным взрослым секретом. Моим дерзким словом против нежеланного замужества. - Сколько тебе было? - голос Исмана мягок, лишён удивления или злобы. - Четырнадцать, но выглядела старше. На загляденье да на выданье, как говорят. Никто не задавал вопросов, ни мужчины, ни женщины. Я бы так и продолжила бунтовать и получать удовольствие, но однажды заметила в себе... изменения. - Тошноту? - применяет он врачебные познания. - И живот, начавший округляться, - подтверждает Дия. - Я не знала что делать... Было стыдно говорить кому-то, совершенно бессмысленно гадать, кто отец. А, самое главное, мне... не хотелось ничего менять. Эта жизнь внутри, она была моей, новая маленькая часть меня. Я впервые не чувствовала себя одинокой... - голос надламывается, переходя в беззвучную попытку подавить чувства. - Долгое время удавалось просто скрывать всё за свободными платьями и жадным аппетитом. Я надеялась, что родители поймут и примут - всё-таки, разве важна знатность для родной крови? Оказалось, важна... После очередного обеда в кругу семьи, меня скрутило от боли и схваток. У недоношенного ребёнка были бы шансы выжить, не родись он уже мёртвым. И даже нанятые дворцовые лекари не смогли вылечить пришедшее затем бесплодие. Я пуста как песчаные земли, выжжена как пепелище. - Боги... Интересно, что бы подумала Дия, узнав о бесплодии всех сильных магов и колдунов? Если у девицы и впрямь большой потенциал, который бы она развивала, магия иссушила бы её утробу. Чем выше тянешься к божественному, тем трудней созидать смертное. - Дома был жуткий скандал, - продолжает она. - Замужество мне уже не светило. Отец отправил учиться на лекаря, сказав, мол, так от тебя будет хоть какая-то польза. Но перед поездкой я нашла в кладовой рецепт микстуры. По ходу учёбы я всё ясней узнавала в нём средство для прерывания беременности, сильное и ядовитое. - Думаешь, твои родители..? - Я уже не знаю что думать, Исман. Да и какое это теперь имеет значение? Моя жизнь давно остыла вместе с крошечной мумией в некрополе Мемфиса. Слышится шорох и скрип ножек стула по камню пола. Исман садится ближе к ней. - Мне ужасно жаль... Я и не подозревал, что ты пережила такое. - Ты... не стыдишься меня? - Ни на единый вдох. Если бы я хоть чем-то мог помочь... - Не уезжай. Исман молчит, то ли размышляя, то ли безысходно качая головой. - Я не могу остаться просто гермопольским травником. Должен бороться с хворями, как Ливий. У этого человека нет магии, но есть нечто... божье. Никак иначе не объяснить его гений. Он мыслит вне времени, будто от рожденья благословлён Тотом или Сехмет, - в его голосе – благоговение, но не фанатичное. Расчётливое? - Ливий – македонец! – с отвращением выплёвывает его пассия. - Как ты можешь выбирать... их? - Я выбираю Египет, Дия. Мне нужны знания этого чужака, чтобы спасать наших людей... Я вновь слушаю напряжённую тишину двух отдалившихся душ. Братец Эвы казался обычным эгоистом, охочим до дворцовой кормушки. Ан нет, идеалист. Впрочем, принимать на веру его слова - дельце опрометчивое. Может, Дию они хотя бы успокоят? - Пойми, у нас обоих есть предназначение. Нечто важнее, чем ты и я. Но, даже если оно разводит нас по разные берега... - парень переходит на шёпот, едва слышный, но слова различимы. - Знай, я всегда буду любить тебя. Прости за всё... Я даю им время примириться и попрощаться. Вышедший в коридор Исман кивает мне. Взгляд покрасневших глаз - решительный, осознанный, лишённый мечтательности. Взрослый. Задумчиво растревожив волосы, вновь пополняю собой комнату. Ученица не сразу находит смелость посмотреть на меня. Прежней спеси не осталось и следа. Её одиночество - свежий надрез на шраме сожалений, разочарования и тоски. Что же мне с тобой делать, непутёвая, зависимая воровка? Я ведь даже не могу отрицать восхищения. Не знала тягот жизни на улице, не обладала изящностью форм, но оказалась пронырой похлеще меня с братом. Перестала бы лениться как размазня, и мир, возможно, получил бы сильную, изворотливую колдунью под стать Саамону... - Другую жизнь тебе никто не наколдует, Дия, - наконец подаю я голос, вспомнив нашу первую встречу. - Уж какая есть, со всей болью, позором и гадством. Как и у всех нас. Но твои мысли и поведение - выбор лишь твой. Хочешь вернуться к лекарям? - Нет, - без колебаний отвечает она. Перевязанная рука сиротливо обнимает Афири. - В Мемфис, к отцу? - Нет. - К охотникам в лапы? - Нет... Я выдерживаю долгую паузу, пристально прожигая тусклые звёзды глаз. Давая понять, что за мягкосердный жест жду не меньшего, чем честность и прилежность. Её история меня тронула, заставив вспомнить маленького Рэймсса. Но любому терпению есть предел. - Ты идёшь с нами на казнь? Дия, поморщившись, приподнимается на локтях. Сгибает укрытые одеялом колени, будто проверяя возможности тела. - ...Да. Порываюсь уже покинуть хижину, как вновь слышу охрипший голос: - Почему ты спас меня, Рем? Чуть оборачиваюсь, помолчав. - Потому что я твой наставник. И мне не всё равно. Когда выхожу на улицу, до ушей доносится чей-то шёпот. - Ты это слышал? – шушукает за домом парочка лекарей-студентов. – Мемфисская блудница... - Понятно, почему Исман бросил. Проваливался поди как в колодец. Они не замечают моих беззвучных шагов. Не замечают до последнего момента, пока навершие посоха с размаху не лупит одного по хребту, а другого – по дурной голове. - Ай!! - Ой!! - Ничего вы не слышали, – свирепо замахиваюсь я. - А скажете кому – языки поганые поотрезаю обоим! Ни один лекарь не вернёт. Студенты разбредаются, понуро потирая ушибы. - Да, Ваше Святейшество... За своими б грехами следили, паскуды. На площади Фив стекается, по скромным оценкам, половина города. Дальним зевакам приходится вытягивать шеи, щурясь, вставать на носочки. Мне же с учениками везёт пристроиться в первых рядах, вместе с Ливием, городскими чинушами и верховными жрецами Сехмет, Амона-Ра, Анубиса и Хонсу. В потемневшее, затёртое дерево помоста отчётливо въелись давние следы крови. Настолько давние и густые, что доски выглядят обветшалыми. Раньше преступников могли бить кулаками, срезать носы, кастрировать. Лишь изредка бросали крокодилам или сжигали. Карой ворам были большие штрафы - чтоб отрабатывали украденное. Египтяне ратовали за исправление, а не гибель виновников. Искали баланса, а не жестокого порядка. Но все казни шезму теперь – смертельные, всегда в назидание, всегда напоказ. Нам не дают высказаться в свою защиту или занять прежнее место в жизни страны. Мы - бесправное семя в чужих жерновах. Смешно. Македонские свиноты так боятся Сета, что даже бывшие дни празднеств в Его честь признают несчастливыми, а сами празднества - запретными. А меж тем, в такие дни проводятся тайные шабаши. Обычно включают ритуалы, хмельные оргии, жертвоприношения. Тело полнится истомой от воспоминаний о ритме танцев, диком, нарастающем, несущем разум на волнах транса. Ты выкрикиваешь имя Владыки Хаоса, порочное - для непричастных. Святейшее - для тебя. Кричишь, наслаждаясь, как имя любовника. Не всегда там льётся кровь животных. Старшие - затейники те ещё. Особо мстительные приводят грешников, так или иначе прогневивших наше божество. Особенно рыжеволосых. Сет любит рыжий цвет. Их жаль только по молодости. Ты закрываешь глаза и уши, чтобы чужая боль миновала тебя. А потом перестаёшь. Начинаешь болтать с адептами о политике и пьёшь вино, глядя на ветвящиеся по камню жертвенника струйки крови. Ты, словно плебс, наблюдающий казнь, ищешь хлеба и зрелищ, равновесия и справедливости. Славишь бога, представляя Его улыбку. И, с кем бы ни велась вражда, в эти дни царствует сплочённость. Также и сегодня. Всех нас объединяет грех. Над площадью не растянуть навесов, поэтому мы, огромной толпой, жаримся на солнце и довольствуемся тенью от статуй Гора и Маат в томительном ожидании. Рэймсс делает вид что молится, хотя я уверен – уже обчистил чей-нибудь кошель. Эвтида тревожно берёт меня под локоть, ища защиты. Свободной рукой поддерживаю забинтованное плечо Дии, опасаясь, что её пошатнёт. Плоть под моими пальцами чуть дрожит. Но Дия не смеет отвести взгляда от приведённого пленника. В нём нет предсмертной дерзости или бунтарства, желания плюнуть в лицо палачу. Светловолосого парня в грязно-белой тунике волокут как безвольный, замученный живой труп. Пальцы на руках и ногах – бугристые раздробленные кусочки мяса. Лицо заплыло и посинело от побоев. - Варварство, - поражённо выдыхает чужак-Ливий. С омерзением, как ругательство. – Мало вам погибших?.. - Ой, чья бы корова мычала, господин Пеллийский, - отвешиваю я злую колкость. - Ваши слова - да Птолемею в уши. В то же время, тайком поглядываю на студентов, мысленно обрисовав раны на их телах. Мой брат, моя Эвтида, тоскливая звезда Дия... Я смог бы отдать их на растерзание? Нет... Только троньте. Они все - мои. Парень стонет, когда искалеченные руки привязывают к столбу с перекладиной и натягивают верёвки. Чтобы тело оставалось в сидячем положении. Равновесие и справедливость от охотников. Перед глазами вдруг всплывает явный образ меча, направленного на мою шею. Странно. Где и когда это со мной было?.. Его Белейшество эпистат Амен самолично выходит на помост – зачитать приговор и перерезать горло грешнику, прогневившему дядюшку Менеса. Отполированный металл хопеша бросает на нас слепящие блики. Ученики ещё не присутствовали на казни шезму, а вот я такого навидался сполна... Чего я ещё не видел, так это внезапно севшего на перекладину ибиса. Толпа ошеломлённо ахает, хватаясь за обереги и осеняясь знамениями. Величественная белогрудая птица, священный символ Тота, оборачивается прямо ко мне. Длинный дугообразный клюв начинает трепать путы пленника. Божество не вмешивается напрямую, но ясно даёт понять, что должен вмешаться я. Проклятье на мою душу! Чего добивается Владыка Мудрости, моей смерти? Искупления за принятый сан? Увы, других жрецов Тота здесь нет, и люди поглядывают на меня, выжидая слов или действий. Будь трижды проклят трудоголизм, из-за которого я здесь оказался! Мне конец! Мягко убрав руку Эвтиды, я делаю шаг из толпы. - Рем, что же ты делаешь? Не надо, не оставляй меня! – в ужасе молит Эва. В глазах такое отчаянье, что хочется подхватить её на руки и просто бежать с площади. Она – острие для души, хрипящей немое: «Прости...» Прости меня. Против бога я бессилен. Некоторые горожане падают на колени, вознося молитвы. Кто-то стоит недоуменно, не внимая переполоху, мол, это же просто птица. Чем дольше Он смотрит на меня, тем сложней унять дрожь в ногах. Тем явственней чую запах ладана. Рядом со мной – сущность вне смертного познанья, необъятная и древняя как сам мир... Я ощущал Его в Гермополе, во внутреннем святилище храма. Там есть статуя, к которой я оставлял подношения и нёс службы три раза в день. Мне казалось, Тот взирал обыденно, без интересу, ибо какой интерес богу мудрости к глупой козявке-шезму? Мы были как занятой господин и слуга, рутинно следящий за домом. Похоже, я недооценил Его гнева... И это бесполезное «прости» - от меня к Нему. Прости меня, Владыка Тот. Не губи... - Молись за меня, красавица, - не выдержав, я притягиваю к себе Эвтиду и впиваюсь поцелуем в губы. Отбрасываю в Исфет всю скрытность и страх осуждения. Пусть запомнит меня таким. Ждать я также командую Рэйму и Дие, пытающимся меня остановить. Глубоко вдыхаю и подхожу к охранникам у помоста. Ну, Анубис, готовься протянуть мне руку. Осирис, принимай меня в свои чертоги. Тот, записывай мои грехи. Нет мне ни пощады, ни прощенья. - Ни шагу дальше, господин, - предупреждает ошарашенный солдат, отрезав путь острой пикой. - Вы говорите со жрецом Тота, - представляюсь я. – Если мой покровитель подаёт знак, я обязан ответить. Амен загораживает солнце, приблизившись к краю помоста. Полы длинной белой накидки взметаются от ветра. - Сей знак не уместен на суде иных богов, – наклоняет он голову, точно сокол, готовый поймать мышь. – Гор и Маат - вот чья воля сейчас вершится. - Суд Гора справедлив. Суд Маат справедлив. Но только Тот всеведущ, - приходят ко мне слова из гермопольских священных писаний. Ибис вскрикивает, трепеща крыльями, будто соглашаясь. Или дразня своего лжеца-жреца. – Если супруга призвала Его на суд, да ещё и лично, значит, здесь имеет место вопиющая неправда. Ваши обвинения ложны. Лунный Бог может действовать и обманом, и хитростью, и лестью. В этом Они с Сетом похожи. Но боги крайне редко сами снисходят до смертных. Суть веры - ненавязчива и таинственна, как символ, ждущий разгадки. Здесь должен быть повод повесомей, чем кара для колдунишки... - Очень смелое заявление, - эпистат буравит меня давящим, холодным взглядом. – Особенно после признаний парня в колдовстве и найденной маски. Амен скорей усадит меня рядом с черномагом, чем прислушается к речам. Из упрямства и неприязни. Однако, замечаю как он косится на ибиса. Могучие плечи слегка опущены. Тоже чувствует. Сомневается. - Признаний под пытками? – приходит время и моему скептицизму. – Что, если вы схватили трусливого жреца Сехмет, и, при этом, бывшего слугу Сета? Он кривится, находя мысль нелепой. Меряет эшафот шагами, вкрадчивыми и тихими, но доски жалобно скрипят под его весом. - Перед вами - не бывший слуга. Грязный онейромант, бравший заказы в Фивах, покушавшийся на души смертных. Он всё подтвердил на допросе. - Но вы не спросили когда он колдовал в последний раз, верно? - уточняю я. Амен вскидывается, явно уязвлённый тем, что «безответственный» учитель подловил его на мелком недочёте. - Грех ли слабому – бояться боли? Грех ли – отречься от зла, но не выбросить маску? Законопослушный, исправившийся юнец - большое благо для страны. А служба Владычице - искупленье достойное. Я ожидаю, что он прилюдно упомянет пожар и перейдёт на личности, мол, может, Тот вообще велит чтоб вас местами поменяли? Мол, вы, растлитель, имя Его опозорили? Но ищейка, вновь исподлобья покосившись на ибиса, пускается в рассуждения. - Даже бывшего шезму освободить - риск, на который не пойдёт ни один мудрец. До принятия закона мной велись громкие дела о чёрной магии. И повидал я многое в те годы. Погибших от проклятий. Сноходцами изувеченных. Пустые глаза ребёнка, сведённого с ума, - он качает головой. - Отродья Сета все до одного - подонки, лишь кошельком помани. Ищейка оборачивается к столбу. С омерзением указывает на пленника. - Такого человека - вновь пустить на улицы? Именем Владыки Гора, я готов устроить повторный допрос и заключить его в темницу. Но дать свободу - никогда. Оправдываться и перечислять добродетели смысла нет. От грехов мы никогда не обелимся. Но без шезму Египет - чахлый пёс на поводке. Жаль, Гор слишком ослеплён местью, чтобы это понять. Из толпы выступает Ливий. Золотые монетки глаз горят каким-то героическим огоньком. - Какая разница, на что он раньше нанимался? Это... несправедливо. Бесчеловечно! - выплёвывает он. - Того, кто лекарям помогал - снова под нож и в тюрьму. Немудрено, что хвораете до сих пор! О лекарях ли печётся, щегол? - Захватчик прав, господин! - один из жрецов Сехмет - парень с измождённым, бледным лицом - отбивается от товарищей, пытающихся закрыть ему рот. - С Эйе от усталости валились, а теперь и вовсе не хватает рук! Смилуйтесь над нами! Владычица губит нас за грех, и греха вы сегодня умножите! - Видите, богиня и без того разгневана, если даже Её жрецы не могут исцелить хворь, - поддерживаю я. - Настоящий риск - оскорбить Её ещё больше ложным приговором и муками слуги. Ваша ошибка будет стоить дорого, и на Суде это никому из здесь стоящих не зачтётся. Не отягчайте наши сердца. Охрана нервно переглядывается. - Возьмите опасные речи назад, Ваше Святейшество, - причитают они. – Пока вас самого не приговорили. - Угрожаете слуге Тота? – мой голос разносится по всей площади, громкий и глубокий, как у Петосириса во время проповедей. Моя маска - решимость, твёрдая, несгибаемая, с надписью: «Я служу богу, и пред человеком не дрогну!» Никто не должен видеть, что под ней – животный страх и колотящееся сердце... – Кто вы такие, чтобы перечить воле бога? Владыка Мудрости несёт лишь свет истины и миролюбия. Если святая длань указала на мальчика, значит, нет в нём порчи! - Тогда почему за жреца не заступилась его богиня? - скалится Амен, вспылив на слово «мальчик» как на красное полотно. – Что это, если не порок отверженного нечестивца? Он будто мечет кинжалы - гневно и хлёстко. Но мой щит - мои знания. - Хотите призвать саму Сехмет? Когда Владычица приходит, Она забирает с собой народы, - цитирую я гимн из библиотечного свитка. – Пламенеющая – не та богиня, чьего Лика должен искать смертный. Вы уже оскорбили Её жреца и оскорбляете Её своим неверием. Покайтесь и отпустите! - я требовательно стучу посохом по дереву помоста. Духовенство шепчет молитвы в благоговении. Верховный жрец Сехмет тоже выступает вперёд. - Внемлите, господин, - взывает он к эпистату, сложив ладони в мольбе. Лицемерный трус. Сначала сдал парня, а теперь не хочет посрамить храм. – Должно быть, вы ошиблись, и Эйе чист пред богами. Нам всем нужно молить прощения у Владычицы, пока Она не явилась по наши души! Он богобоязненно падает на колени, уткнувшись лбом в землю и посыпая себя песком, как последняя стыдоба. Толпа принимается роптать, и охотники колеблются. - Гы-гы, да может, птичке просто верёвки по нраву? - цинично гогочет ищейка с македонскими чертами лица. - Что же, правосудие теперь животинками будет вершиться? - Какое кощунство! – прорезает воздух девичий голос. Эвтида?.. Нет, нет, молчи, это опасно!.. - Как можно отвернуться от столь явного знака?! – присоединяется голос мужской. Рэймсс, Амат тебя раздери!.. - Осталось богу устами молвить для глухих! – хрипло довершает Дия благочестивое трио. Дрожит, но скалится как волчица. Дураки... За мной готовы пойти... И тут народ вспыхивает следом, как солома от искры. Срывается на гневные выкрики: - Вот потому Фивы и прокляты! - Хватить гневить Сехмет! - Не хотим умирать вместе с вами! - Безбожные варвары! - Македонские подстилки! В лоб шутнику прилетает гнилая смоква, хлюпнув и размазавшись кашицей. Мои ученики ещё что-то вопят, вливаясь в поток возмущений, яростно и отчаянно. Люди звереют - устали от смертей, лишений и страха. Ищут козла отпущения. Эва надрывается, пытаясь не крикнуть прежние гадости. Не выходит – слишком разнервничалась: - К вам мухи должны лететь, а не птицы! - Что за произвол! – Амен взывает к разбушевавшимся горожанам, но басовитый голос тонет во всеобщих беснованиях. Их уже не остановить. Охотников закидывают гнильём и грязью, понося на чём свет стоит. Мы всколыхнули давно назревавшие протесты, как лопнувший гнойник. Терять нечего, так что я поднимаюсь на помост, ткнув посохом в живот охранника. Не встречаю помех – либо ошалели от моей наглости, либо испугались расправы от горожан. Как ни крути, их тут несколько человек против половины города, и стража заступаться не спешит. Солдатня продажна, но не безбожна. Они - египтяне. - Головой не дорожите, Реммао? – блестящее острие меча Амена смотрит аккурат на мою шею. - Шезму защищаете? Это препятствие воле фараона, грех против гласа божьего! Он возвышается надо мной, как тогда, во храме. Но чувства на сей раз другие. Мой страх оплетает искренняя лоза решимости. - Глас божий уже прозвучал. Вы забыли, что сам Амон-Ра испрашивает совета у Владыки Мудрости? - спокойно выдерживаю я свирепый взгляд. Посохом отвожу от себя меч. – Вы взяли с собой слугу Тота, Амен, и не простого, а из высшего духовенства. Значит, к Его воле вам тоже прислушаться не помешает. Ваше дело - борьба с прихвостнями Сета, а моё – поиск истины. Последние слова звучат блестяще правдоподобно, но знал бы он, что сегодняшний хаос Сету приятен вдвойне. Не хватает лишь массового кровопролития... или оргии. - Так давайте же не будем закрывать на истину глаза, - я делаю шаг вперёд, мысленно взмолившись, чтобы не полилась моя кровь. Амен, напряжённый каждым мускулом, готовый броситься в бой, сверлит меня полным ненависти взглядом. Но понимает, что сделать ничего не сможет. Если я здесь погибну и прославлюсь мучеником, волна недовольства сметёт всё вокруг и прокатится гораздо дальше одного города. Борцов Гора запомнят как нечестивцев. Ему приходится посторониться и смотреть как я разрезаю кинжалом верёвки пленника. - Вы ещё пожалеете, – угрожающе шипит он позади. - Вы... Проклятье! Мельком оборачиваюсь на внезапный треск и грохот. Грузный эпистат проваливается одной ногой в трухлявые доски помоста. Слава Тебе, Господи. Это охладит его пыл. Любой борьбе когда-то должен прийти конец. Истерзанного парня уводят городские лекари, в числе которых затесались Джеди и Ливий. Шезму трудно говорить, и всё же, до ушей долетает чуть слышное: «Да хранят вас боги...» Я низко кланяюсь воплощению Лунного Бога, глядящего на меня с высоты перекладины. Могу поклясться, взгляд этот насмешлив и хитёр, как у того, кто смухлевал, играя в сенет. Он будто говорит: «Не так уж было и сложно?» Вызывает целый Нил вопросов, но я благоразумно храню молчание - уже рад, что Он меня в порошок не стёр. Ибис улетает, а я спускаюсь обратно к ученикам и понемногу остывающему гомону фиванцев. По виску стекает капля холодного пота. Я стираю её дрожащей ладонью, пытаясь успокоить нервы. В голове вновь возникает образ: Эвтида бросается обнимать меня. И спустя мгновения так и происходит – она прижимается ко мне, будто едва не потеряла самое дорогое. Её сердце захлёбывается быстрым ритмом, как моё. Это... сила Тота? Предвидение? Кажется, у Владыки Мудрости какие-то далеко идущие планы на мой счёт. Я уже могу слышать Его выгоду, там и сям воспетую людьми: - Славься, многомудрый Тот! Славься, воинственная Сехмет! Ох, интриган. Хранитель порядка, миротворец и мудрец, при том, хитрюга под стать любому шезму. Похоже, пытается рассудить Сета и Гора, и, меж делом, усилить своё влияние на смертных. Ему придётся подождать, пока я послужу Сету. За два дела сразу больше не возьмусь! - Госпожа? – обращается к Дие подошедший жрец Сехмет. В молодом мужчине - двоякий дуэт усталых печальных глаз и от природы чуть приподнятых уголков губ. – Надеюсь, не будете против... Не успевает она ответить, как жрец возлагает ладони на забинтованные плечи. Магическая вспышка – яркая, алая, как пламя в очах бога хаоса – охватывает всё её тело, сорвав с губ поражённый вздох. Девичья кожа впитывает магию, словно сухая почва - живительную влагу. Когда он отстраняется, Дия в шоке снимает бинт на руке. Никаких ожогов. - Даже шрамов нет... - шепчет она, уставившись на своего целителя, коего явно не запишешь во младшие адепты. - Вы слишком красивы и отважны для таких изъянов, - на щеках парня расцветает смущённый румянец. - Берегите себя. - Спасибо... - также краснеет она. Задерживает его, уже собравшегося уходить. - Постойте! Как вас зовут? - Интеф, госпожа. - Меня - Дия. Приподнятые уголки губ превращаются в широкую искреннюю улыбку. - Дия, - повторяет Интеф, будто выводя тату на сердце памяти. - Возможно, однажды боги сведут нас вновь. Обменявшись понимающими взглядами за её спиной и воздержавшись от неуместных шуточек, мы стоим поодаль и ждём пока они поговорят. Затем все вместе возвращаемся в посёлок. - От кого угодно ожидал спасения шезму, Рем, но не от тебя, - серьёзно и с каким-то новым уважением косится на меня брат. - Сегодняшний день я точно запомню на всю жизнь. Эва и Дия вдохновлённо соглашаются с ним. Я лишь слегка киваю в ответ. Поблагодарить учеников за вмешательство я не решаюсь – сами должны понимать, насколько это было безрассудно. Их могли убить на месте. С другой стороны, не спровоцируй они толпу, мы ничего бы не добились. Подданные Сета – нечестный, разрозненный народ, но во мне просыпается удовлетворение от сделанного. Пусть и не по своей воле... Мы смогли изменить хоть что-то. Слова Эвтиды как никогда обретают смысл. Владыке Бури не нужны наши смерти. Быть может, мы способны на большее, чем кажется? Следующим днём, повязав на лицо платок, беру на себя смелость навестить горемычного парнишку в храме Сехмет – чтоб узнать, не сболтнул ли ищейкам лишнего. Я приношу в жертву пиво, подкрашенное красным минеральным порошком - любимое подношение Владычицы. Возлагаю дар на жертвенник, преклоняю колени в молитве и, с благословением жреца, иду в келью. По пути обхожу откормленных львов и львиц, вальяжно разгуливающих по залам и коридорам, томящихся в ленивой, знойной неге. Аскетичная комната бывшего пленника освещена лучом солнца из маленького окна. О скрытности беспокоюсь зря – осознав свою невероятную везучесть, проныра-черномаг по имени Эйе божился и клялся в правдивости моих слов. - Я наплёл им, что взял пару заказиков, а как закон вышел - честное-египетское, тут же отрёкся, - полусидя на кровати, он бьёт себя в грудь покалеченным кулаком. Несмотря на забинтованные руки и ступни, выглядит почти здоровым. Магия Сехмет иногда живительней припарок и микстур. – Дескать, умолчал об этом на допросе, ибо думал, что судьба моя всё равно уже решена за греховные деянья. Да простят меня боги. Я буду вечно благодарен вам и Тоту, что спасли мою никчёмную жизнь! Ещё больше ему повезло, что наш Владыка не обидчив ко лжи «во спасение». Все шезму и жрецы Сета – безнадёжные лгуны, чьё «отрекаюсь» и крысиной говёшки не стоит. - Негодная ты душа. Вот была бы потеря, - хвалю я принца лизоблюдства и брехни. Косматый лев ластится к его пояснице огромной мордой. Дружелюбный жест сытого увальня, но меня прошибает холодный пот. Такую громадину я бы гладить не стал... Эйе, бесстрашно чешущему мохнатое ухо, достаётся от меня сухое и нравоучительное: - В следующий раз тебя не спасёт никто. Не позорь своего наставника, используй подаренный шанс с умом. Он благодарно кланяется, насколько позволяет положение. Его волосы, брови и ресницы похожи цветом на разбавленный мёд, но черты лица не чужеземны. - Ни за что не упущу его, Ваше Святейшество, - он тоже вглядывается в моё лицо, подбирая следующие слова. – Ошибусь ли, предположив Сета и вашим покровителем? - Ошибёшься, - отвечаю я. Это глупо – незнакомцу раскрываться. – Я жрец Владыки Мудрости. И нахожу мудрым любое Его решение. - Дурья башка ваш спасённый, - вновь виновато кланяется он. – Не волнуйтесь, впредь буду набираться ума, чтоб не прослыть непутёвым и не вернуться на эшафот. Учиться ведь никогда не поздно, верно? Верно... Смотрю на едва оперившегося птенца, и начинаю понимать, до чего мы похожи. Саамон видел во мне прекрасного наставника, и я самоуверенно решил, что это врождённый талант, который и обтачивать не нужно. В неудачах я винил студентов, но только в моих руках было их воспитание. Я наделал ошибок из-за привычек и неопытности. Когда учились они, учился и я сам. Теперь негоже бросать «наставническое» образование. Оно ещё не завершено. - Жрец на площади сказал, что у вас не хватает рук, - припоминаю я. - Слуги Владычицы тоже хворают? - Что вы, Её слуги не хворают никогда, - хмыкает Эйе. - И лекарей простых я среди заражённых не видел. Сехмет «своих» бережёт. А ещё тех, кто искренне чтит Её, даже в трудные времена, - у него на шее блестит оберег - крошечная фигурка льва. Похоже, в нехватке благочестия его не обвинишь. - Это уж не первая хворь на моей памяти, Ваше Святейшество. Просто не теряйте веру, и Пламенеющая Ликом воздаст вам за терпение. Я буду молиться за вас. По возвращении застаю Эвтиду, разведшую в хижине бурную деятельность – полы подметены, полки начисто вытерты от пыли. Она расставляет мои вещи и свитки, в точности запомнив, где что лежало. Расставляет новые свечи, надеясь привнести больше света. Я аккуратно ловлю девичье запястье и разворачиваю её к себе, обняв за талию. - Ты не обязана ничего здесь делать, Эва. Она, как всегда, улыбается. Обвивает руками мою шею. - Мне этого хочется. Я ведь знаю, как много ты работаешь. И вечно противишься, когда я пытаюсь помочь. Она видит со стороны гораздо больше, чем я сам. Но... не след ли это её детства? Не боится ли, что разозлюсь или – боги правые! - ударю из-за бытовой ерунды? - Я не обижусь, если будешь свинушкой. Дай-ка, испачкаю немного. Она смеётся под букетом поцелуев в шею. Моя неуютная хижина и без уборки стала приятнейшим местом на земле. Лучший в мире смех. Моя любимейшая ошибка... Исправлять не собираюсь. После вечернего обучения писцов, мы с Эвтидой всё чаще посвящаем друг другу оставшееся время. В одну из таких ночей сияние свечи золотит наши тела, как закатное солнце. Сокрытое, жаркое, личное. Я усмехаюсь мысли, что мог упустить своё счастье. Глупец. - Как я буду тебя учить, красавица? На лекциях руки себе хочу связать, чтоб тебя не касаться. И маску надеть - чтобы не целовать. Она сидит на мне, как нежащийся в тени ягуар. Обманчиво сильная. Покоряюще хрупкая. Смертельно прекрасная. Моя ладонь чертит линию на плоском животе, плавно скользя к обнажённой груди. Даже сейчас, взмокший, едва выровнявший дыхание, я - кочевник без воды. Чревоугодник у пустого стола. Не могу ей насытиться. - Мы справимся, - ободряет Эва, подавшись вперёд, отзываясь на ласку. Она не тяжела для моих чресл и мышц. Я уже носил её на руках. - Это ведь не искушение. Предвкушение. В обсидиане глаз – знакомая бесноватая хитреца, но теперь они гораздо ярче лучатся теплом. - Мне нравятся твои мысли, - улыбаюсь я, огладив идеальную грудь и поднимаясь выше – к нежной шее, к бархатистой щеке. Она по-кошачьи прикрывает веки. За девичьим плечом - длинный ряд расписанной посуды на полке. Неровная, светлая честность. Я истратил почти все деньги с заказа сестры Одита на глиняную посуду, фигурки и краски разных цветов. Нисколь не жалею. Эва говорит, когда полки заполнятся, будет расписывать серые стены хижины. Так мы считаем дни, проведённые вместе. - Я никогда не рассказывала тебе... - тихо делится она чем-то сокровенным. - Исман своим умом пробился в храм Тота. И я тоже... пыталась. Помнишь, я немного умела писать и читать? Специально готовилась - мечтала, что буду учиться с ним. Но жрец взял только его. И в другие храмы меня не брали. Называли хамкой и к... криворукой бездарностью... Пухлые губы дрожат, и я мягко провожу по ним большим пальцем. - Чшш. Ты очень талантлива. А истину порою трудно разглядеть с поверхности. Я и сам не мог. Прости. Она целует подушечку пальца. Долго глядит мне в глаза. Таю от этого «домашнего», тёплого взгляда. Она больше ни на кого так не смотрит. На меня в жизни никто так не смотрел. - Всё же, ты принял меня, несмотря ни на что. Мог взять кого-то поудобней и повежливей. Но поверил в меня, как настоящий учитель. И я тоже всегда буду верить в тебя, Рем. У нас всё будет хорошо. Она склоняется к моему лицу для поцелуя. Занавеси волнистых волос укрывают нас, как два вороновых крыла. Я безнадёжно тону. Знаю, что отныне выдержу любые испытания. Больше никогда не оставлю. Дни и ночи наши летят, упоительные, но тревожные из-за хвори – заболевших всё больше, и посёлок закрывают, никого не выпуская за пределы Фив, боясь разнести заразу по другим городам. В центре посёлка ставят высокую гранитную статую Сехмет, чтобы каждый мог помолиться. Все носят на лицах платки, а также повязывают на шеи небольшие кусочки папируса – с гимном ко Владычице. Три раза в день нами ведутся ритуалы для Её умиротворения. Мы также дышим парами травяных настоев и пьём мерзость на основе плесени. Всё пропахло хвойными маслами, лечебными благовониями. Я постоянно чую едкий запах дыма – в черте города добывают извёстку, чтобы хоронить трупы. Когда рабочие вместе с Исманом и Дией восстанавливают сгоревшую хижину, эпистат оказывается не в силах расселить нас с Эвой. Мы просто говорим правду. Мол, будущие муж и жена, расселить – значит, снова ловить обоих по ночам. В конце концов, от нас отстают, видя, что отношения не мешают работе. Конечно, есть и поливающие грязью за спиной. «Совратил», «на молодуху потянуло», «девка расчётливая, жреца охомутала», и тому подобная ересь. Но парочка ответных сплетен заставляют говорунов умолкнуть. Пусть делом займутся, а не ворошат чужое исподнее. Неприязнь к моей персоне источают и некоторые молодые мужчины. Только запашок тут завистливый. Уж смирятся как-нибудь - не все красотки любят водянистый сок вместо терпкого вина. Группа писцов постепенно обретает вполне сносную грамотность, и появляется в моих лекциях словесный росток, выкорчевать который никак не выходит. Каждое занятие почему-то превращается в проповедь жреца Тота – свитки, наспех прочтённые во храме, то и дело всплывают в памяти, будто были выучены назубок. Я говорю о том, как Владыка Мудрости на пару с Осирисом обучали египтян наукам и утверждали справедливые законы. Как Тот помогал богине Нут, хитростью прибавив к солнечному году пять дней. Как помог усмирить разъярённую Сехмет, едва не истребившую весь род человеческий... Если бы меня так несло с восхвалением Сета, чьи учения знаю гораздо лучше, я бы всерьёз обеспокоился. Но, похоже, жрецом я, в кои-то веки, могу быть, а не притворяться. Мысль о вечернем повторении лекций по чёрной магии я отбрасываю – не хотелось бы испытывать терпение главной ищейки и дальше. И правильно, ведь спустя недели, когда я уже задумываюсь, а не сбежать ли с учениками, пока не захворали, Ливий приходит с потрясающей новостью. Хворь побеждена. Лекарство изготовлено. Мы с братом, Ливием и кучкой охотников стоим в просторном, опустевшем лазарете при храме Сехмет и вносим новую главу в историю Египта. Эвтиду, Дию и обученных мной писцов определяют вести летописи в других частях города. Милостью богов, все люди из отряда Амена выжили. Наши мытарства окончены. - Пиши, Рэймсс, - лекарь нависает над правым плечом брата, приготовившего чистый свиток. - «Чёрная хворь оказалась бессильной супротив выдающегося ума целителя по имени Ливий Пеллийский,» - диктует он, не заметив как Рэйм закатил глаза. – «Им было изобретено лекарство. Пе-ни-цил-лин.» Правильно записал? Добавь в конце: «Сие средство лечит и другие хвори, потому его гениальность будут воспевать ещё многие поколения»! Другие хвори, значит? Хм. Может, и не все варвары – бесполезные паразиты... Гордыню б ему полечить ещё. Ежели и впрямь богами одарён, все изобретенья - Их заслуга. Пламенеющая Ликом пощадила нас. - Добавь следующее, - нависает над левым плечом здоровяк Амен. – «Приказом верховного эпистата целебное средство в моровое время выдавалось бесплатно, затем был установлен регламент,» – он называет на удивление доступную цену, кою легко сможет осилить и бедняк. – «Лечение отныне доступно всем, во благо спасения народа египетского, и да хранят его боги.» Ливий заметно расстраивается от этих слов. Славу получил, а в реках золота не искупался, экая оказия. Хохотнул бы, да выбрать не могу, над кем первым. - Регламент – дело хорошее. Богоугодное, - комментирую я, поражённый щедрым жестом от палача. Под грудами мышц, омытым в крови мечом и суровым взглядом есть белое пятнышко благородства? Или лучше сказать «цветное»? - Смейтесь-смейтесь, Ваше Святейшество, - огрызается он при виде выражения моего лица. – Фивы мы спасли, а вот Гермополь теперь прозябает без вашей «мудрости». И без пьяных писцов. - Даже «спасибо» не скажете? - За пожар? За сорванную казнь? - За пятнадцать человек, которых можно называть образованными. Мой взгляд провожает широкую спину, когда Амен уходит, раздражённо фыркнув. Но издалека всё же доносится неохотное бурчание: - Спасибо. Помедлив, он оборачивается. - Я был уверен, что вы сбежите. Вы не были похожи на учителя. Да и сейчас не похожи, как бы вас не нахваливали за лекции. Беззаботно пожимаю плечами, однако, внутренне содрогнувшись. Амен рассчитывал на мой побег? - Говорят, я уникален. Мясистый палец предупреждающе тычет в мою сторону. - Вы – дебошир и смутьян, - наверное, он хочет добавить ещё и «блудник», но воспитанье не позволяет. Верно, пёс, молчи. А лучше сам найди «личную жизнь» - авось про охоту забудешь. - Не одни лишь шезму ходят по лезвию ножа, запомните это. Ух, как угрожающе. В конечном итоге, он так и не принял нас за черномагов. Всего-то благоверные Тота, взбалмошные писцы, мешающие ему работать. Дай-то боги, никогда больше не пересечься. Под вечер мы с учениками собираемся в трапезной посёлка. Эва сидит рядом, положив голову мне на плечо. Дия прячет укороченные кудряшки за повязанным льняным платком. Я больше не заставал её пьяной или спящей до обеда. Её бывший воздыхатель вернул мне украденное, не побоявшись разыскать алхимика в Фивах. Также Джеди помог подобрать замену ибоге, благо, опытному травнику известны другие безвредные галлюциногены. Надеюсь, она поймёт, что может добиться для себя достойного будущего. - Наконец-то едем домой, - с облегчением выдыхаю я в кружку молока с мёдом. - Смотри-ка, уже называешь домом храм Тота, - замечает Рэймсс. – Рад видеть тебя таким, Рем. - Каким? - Остепенившимся. Улыбка у него – хоть завязочки пришей. Не помню, чтобы он вообще когда-то так улыбался. Я тоже... Тоже рад видеть его таким... - А ещё ты за пару месяцев ни разу не нахмурился и не заругался. Эва, что ты сделала с этим ворчуном? – подкалывает он половинку моей души. Та тянется к моей щеке, но я успеваю повернуться навстречу её губам. Она чуть отстраняется и целует снова, будто ставя последний иероглиф в открытом для мира сообщении. А я ведь правда соскучился по Гермополю. По спокойным, всеведущим жрецам. По безопасности во стенах храма. Тянусь туда, как птица – в родное гнездо. Туда, где мои птенцы смогут повзрослеть. После всех лет непостоянства это... странное чувство - привязанность к месту. Но приятное... - Чем будешь заниматься, Рэйм? – интересуется Дия, поправив кудрявую прядь. – Когда доучишься. - Свитки, что я переписал, стоят немалых денег. Понимаешь, храм – это, конечно, дом, да только я всегда мечтал о своём жилище. О месте, из которого не придётся бежать, - делится он. - Ну а ты? Главное, не сжигай больше ничего... Девица усмехается, немного грустно, но с каким-то новым энтузиазмом. Огоньком талых звёзд. - Я сделаю всё, чтобы обскакать вас с Эвой и стать хорошей онейроманткой. Я больше не позволю чувствам управлять мной. - Ты не обязана всю жизнь быть одна, - участливо отговаривает Эва. Дия отводит взгляд, но даёт понять, что от намеченного не отступится. Губы освещает невесомая улыбка, когда она оглядывает всех нас. - Я не одна. Я всё ещё помню, как хорошо ей удавалось проникать во сны и управлять душами живых, если она старалась. Всё сможет, если захочет. Уверен, в Гермополь мы все вернёмся иными. Каждый вынес что-то для себя, материальное или нет. Следующим днём отъезжающий в Мемфис кортеж увозит нас из посёлка. Афири ни в какую не хочет оставаться с Исманом, и Дие приходится всю дорогу держать её на руках. Взгляд у кошки, как всегда, наглючий, будто сама себе выбрала хозяйку. Когти остро цепляют дорогое ожерелье. Но мурлычет. Выбором довольна. В Гермополе, на площади, нас радушно встречают чуть ли не все обитатели храма. Петосирис, похоронивший сестру и внешне постаревший года на три, с радостью принимает нас обратно, обнимает аки блудных детей. На мой рассказ о спасении адепта он с улыбкой осеняется святым знамением: - До Гермополя уже дошла весть об этом явлении Господнем. Воистину, вы – слуги двух богов! - Что-то мне подсказывает, что вы обо всём знали с самого начала, Петосирис... - всматриваюсь я в глаза старика, загадочные и глубокие, как у всех жрецов Тота. Когда он хвалит кого-то, в них нет ни тени удивления. - Я знал, что вы справитесь с должностью и обретёте мудрость. Но я искренне переживал за всех вас, ведь мои видения – лишь варианты будущего, - признаётся он. – В одном можете быть уверены – если бы я или кто-то другой вам о них рассказал, ваша судьба сложилась бы трагично. Не знаю, что и думать теперь, когда я понял столь многое. Разве что был бы рад, предупреди он о трудностях сана, совмещённого с преподаванием. Вовек не забуду ту кошмарную усталость. Правы были те, кто говорил, что на двух стульях не усидишь... Эва прощается с названым братом, надеясь когда-нибудь увидеться вновь. Исман следует за наставником в столицу. Что ждёт этих амбициозных, но несомненно талантливых лекарей – известно лишь богам. Дар или проклятье, хаос Эвтиды заставляет одну из лошадей кортежа вырваться из упряжи и резво понестись в сторону улиц. Под злую брань эпистата: «Происки шезму!» Нейт и Келадон подходят, чтобы попрощаться, пока охотники ловят кобылу. Предлагают посетить ткацкую мастерскую, если вдруг окажемся в Мемфисе. - Знаете, Келадоша раньше одевался как все. Но я показала ему мемфисскую моду, - Нейт поглаживает ткани его недешёвого одеяния, словно хотела бы раздеть немедленно. - Моду, которую нынче задаёт мастерская моей солнцеликой, - с любовным придыханием хвастает Келадон. - Я так счастлив быть её писцом и счетоводом! - исполосованное шрамами лицо грустнеет. – Только вот теперь... - А ну иди сюда, дурашка, - Нейт хватает его за одежду, рывком притягивает к себе и затыкает рот резким, страстным поцелуем. – Ты всегда будешь моим писцом и счетоводом. Неважно, чему я ещё научусь. Они машут нам, улыбаясь и смеясь, когда колесницы отправляются в путь. Для нас же начинается новая жизнь. Преподавать я тоже начинаю по-новому. Если раньше ученикам всё сходило с рук, то теперь я не позволяю себя провоцировать и нарушать порядок. Я понял, что могу быть строгим, когда нужно, и, при этом, поддерживать интерес, побуждать к рассуждениям и дискуссиям. Уроки стараюсь делать такими же, как с группой писцов – мне претит рутина, потому в Фивах я научился каждый урок вести по-разному. Это... похоже на творчество. И успешно работает. Работает ещё и по причине необычных изменений в моих прошлых безобразниках. Миссия будто открыла им всем глаза, заставив серьёзней относиться к жизни. Их на удивление приятно учить, смотреть как они превращаются в солидных, одарённых колдунов. Раньше я думал, что это совсем не моя стезя... Бывшая пассия Исмана хочет превзойти других учеников, и вскоре добивается своего, с невиданным доселе рвением и упорством. Её зависимостью становится тёмное ремесло, коим она овладевает в совершенстве, освоив оба направления – онейромантию и некромантию. Как я и надеялся, настоящая гордость старшего черномага. Будущая наставница, искусная старшая. Все знания Саамона, мои знания, теперь принадлежат ей, взявшей себя в руки и нашедшей отдушину в работе. Но она долгое время не обретает счастья, которого искала. Дия меняется до неузнаваемости. Это больше не угрюмая разгильдяйка, а рассудительная и очень набожная колдунья с острым взглядом. В сообществе шезму её всегда принимают с почтением. А во сплетнях постыдную историю со сгоревшим домом порой перевирают до похвального: «Она устроила пожар, чтобы сжечь охотников!» Спустя годы, судьба всё-таки исцеляет её тусклую душу, сведя со старым знакомым. Фиванский жрец Интеф становится ей верным мужем. Холодное солнце сияет вновь, согретое его добротой и неугасимой волей к жизни. Рэймсс, как и моя Эвтида, изучает некромантию. До чего отрадно наблюдать, как он обзаводится приличным домом, и, при том, без какой-либо финансовой подмоги... Мне нужно, чтобы брат всего добивался сам, и ему это с лихвой удаётся. Он использует прикрытие писца, устроившись на службу к одному из городских вельмож. Платят так щедро, что он решает покончить с печальной привычкой красть всё плохо лежащее. Вместо этого дочь вельможи однажды крадёт его молодое, вольное сердце. Присутствовать на их свадьбе, а спустя пару лет – держать на руках своего маленького племянника... Я не думал, что смогу пустить слезу аж со дня смерти наших родителей. Только это уже не слёзы горя. Что до меня, то моя сила не позволит иметь детей. Но нас с Эвой сей факт не тревожит. Мы счастливы просто быть вместе, как неразделимая семья. Две души, связанные узами брака, готовые хоть на заказах, хоть в Загробном Мире идти рука об руку. И у нас есть общая цель. Наша мечта. Когда одряхлевший и потерявший зрение Петосирис предлагает мне вновь возглавить храм... Я соглашаюсь. Долг перед Сетом исполнен, свободного времени хоть отбавляй, к тому же, ничто не мешает жрецу поклоняться двум богам. Владыка Мудрости научил меня терпению и показал, что я могу многое изменить. Но ошибок прошлого я больше не повторяю – черномажьи заказы беру редко, сосредоточившись на служении Тоту. Хаос и Порядок во мне сливаются в единую гармонию. Это большая честь – постигать Его удивительную магию и все аспекты веры. Эва поддерживает мои взгляды и также со временем присоединяется к духовенству Тота. Я в ней нисколько не сомневался. Её мудрость - плод боли, пронесённой через всю жизнь. Павианов я в храм отказываюсь пускать, но первым же делом приказываю построить снаружи жертвенник – чтобы любой желающий мог покормить животных и, тем самым, снискать благосклонности бога. Вторым нововведением становится обустройство приюта для сирот с бесплатным обучением. Эвтида прекрасно справляется с его руководством. Наши дети – все эти сироты. Мы ни за что не позволим им пройти через трагедии нашего детства. Моя красавица также ведёт небольшой бизнес - расписанных ею фигурок и посуды копится так много, что их приходится продавать. Город навсегда сохранит частички её таланта и любви. Их покупают очень охотно - верят, что жрица Лунного Бога наделяет рисунки и частичками благодати. У Гермопольского храма – огромное влияние на жизнь горожан, и слуги Тота стараются облегчить её. Мы боремся с нищетой, помогаем людям получить образование и найти рабочие места. К благотворительной миссии присоединяется множество странствующих жрецов и просто неравнодушных сограждан. Мой авторитет, как верховного жреца, и уважение ко мне народа возрастают многократно. На проповеди стекаются неимоверные толпы, и не только из Гермополя. Я нахожу единомышленников и союзников среди высшего духовенства других божеств. Теперь я не просто жрец Тота, шезму или проповедник. Я – важная фигура на политической доске. Давние слова Петосириса о власти осели глубоко в моём естестве. Я понимаю, что больше не боюсь ни лжеца-фараона, ни его пешек. Я несу волю богов, и хочу, чтобы никто не посмел вести охоту на божьих слуг. Я вижу будущее, где святая земля возвращает себе былое величие. Я даже не ожидал, что это будущее также кропотливо строил кое-кто, мной давно потерянный. Никак не ожидал встретить его живым, в нашем храме... - До сих пор глазам не верю, учитель. У меня было видение о вашем визите, но я решил, что кто-то играет с моим разумом. Боялся, что вы пали жертвой охотников... Сидящий рядом со мной и Эвтидой Саамон - не пощажённый возрастом согбенный старик с тростью и длинными белыми волосами. Его лицо иссушено солнцем, испещрено морщинами. Руки - дрожащие, узловатые ветви. Но карие глаза всё так же молоды и хитры, всё так же скрывают недюжинной силы волшбу. Скамьи на верхнем балконе храма - для бесед священников, и слышали немало зрелых голосов. Теперь внимают и нашим. Нашим: «У тебя очаровательная супруга, Реммао. Рад познакомиться с вами, госпожа.» «Взаимно, Саамон. Он многое о вас рассказывал.» «Мне обязательно нужно познакомить вас и с моим племянником! И со второй ученицей, если согласится навестить нас.» «Боги, я так горд, что ты обучил молодёжь... Говорил же, у тебя талант. А ты: "Не моё, не моё!"» Такое чувство, будто в моей жизни складываются все недостающие кусочки. Разбитый однажды, я вновь обретаю цельность. Последним кусочком было бы благополучие Сета - я не могу быть спокоен, пока Он гоним. Но достижимо ли это? - Твои видения чисты, - загадочно улыбается наставник, положив ладони на рукоять трости. Даже сидя, он будто боится ослабеть и потерять опору. А может, приобрёл привычку. Саамон рассказывает о жизни подробно, без утайки. Он не странствовал, как я думал. Вошёл в свиту самого фараона, с надеждой повлиять на обстановку в стране. Увяз в клубке дворцовых интриг, пару раз был отравлен и ранен другим колдуном через сон. А потом застал поход Александра. Он сбежал из дворца недавно, потому я без колебаний предлагаю укрыться в нашем храме. Слишком стар уже, чтобы дальше бегать. Ему ходить-то трудно, не кривясь от боли. - Мы постоянно были под надзором жрецов Гора, как рабы. Но затем мне и группе дворцовых старших ниспослал откровение сам Сет. Он поделился мощным заклятьем. - Насколько мощным? - спрашиваю я, затаив дыхание. Он отвечает вопросом: - Ты никогда не задумывался, почему ни охотники, ни солдаты Птолемея не видят снов, мальчик мой? Забавно звучит. Учитывая, что мне уже за сорок. Но и он навсегда останется для меня мужчиной, чьи волосы ещё не серебрят года. - Я думал, у них – благодать Гора, - мы с Эвой переглядываемся, уже предвидя неверную догадку. Он и впрямь качает головой. - Тогда ни Менесу, ни Птолемею не пришлось бы держать при себе шезму. Но магия, защищавшая власть и охотников всегда была нашей. - Почему?.. Зачем защищать врагов? - удивляется Эвтида. - Проклятье... - добавляю я в не меньшем замешательстве. Саамон грустно усмехается. - «Проклятье» здесь - верное слово. Выбор был прост - либо колдуем для них, либо нас казнят. Вот только... мы бы не стали вечно плясать для власть имущих, ребята. - Не понимаю вас, учитель... - Владыка Бури бывает пылким и порывистым, но не отказывается от помощи. Он начал действовать в союзе с твоим новым богом. Магия, защищавшая наших врагов стала союзом хаоса и времени. Проклятьем замедленного действия. Брови у нас с Эвой ползут на лоб. - Оно их всех... убьёт? - Это бы выставило Сета ещё большим злодеем, чем Его считают сейчас. Нет, оно их ослабит. Обратимо. Так, чтобы мы смогли начать играть на своих условиях. Заставим Птолемея отозвать войска. А самозванца Менеса – передать трон воплощению Тота. - Почему не Амона-Ра? - озвучивает Эва наши общие мысли. Из летописей я знаю, что Лунный Бог уже снисходил до правления смертными. Но это было тысячелетия назад, в саму юность человечества. Если снисходит теперь, значит мы и враждующие боги нуждаемся в Его мудрости. - Вы и сами знаете, Владыка Солнца занят борьбой со змеем Апопом. Ему не до смертных дел. А миротворец сможет привести страну к прежнему величию и убедит Гора сложить оружие. Его месть за отца зашла слишком далеко – слишком много из-за неё погибло смертных. Нам больше не нужна победа Хаоса или Порядка. Нам нужен прежний баланс. Какое-то время мы сидим в тишине, каждый - погружённый в предчувствия, расчёты, предвидение. По стране сейчас ходят нешуточные волнения - люди сомневаются, даже сочувствуют тем, кого презирали раньше. Явление Тота в Фивах стало камешком, брошенным в воду. Теперь расходятся круги. - Скоро наши голоса услышат все, - задумчивый взгляд Саамона устремлён вдаль. - Скоро... Египет изменится. Я киваю, поражённый этими новостями. Но открытый для любых перемен. Обнимаю Эвтиду, ласково ко мне прильнувшую. Мы будем готовы. Мы его научим.