Адепты двух богов

Очередное утро ко мне безжалостно. На груди снова лежит кошка. Глаза цвета сочной травы глядят оценивающе и бесстрашно. Что, мол, сделаешь? Занесённая над пушистой нахалкой рука неуверенно останавливается. - Не иначе, сама Бастет шалит, - вздыхаю я, почесав-таки за остроконечным ухом. – Давай, добивай грешника вместе с Сетом и Тотом. Кошка ластится к руке, топорща усы и прикрыв веки. По рёбрам мягко рокочет мурлыканье. Она довольно тёплая, и поглаживания шёрстки постепенно гасят моё раздражение. Это знакомое чувство – тяжесть, тепло. Брат, тихо посапывая, засыпал у меня на груди, когда был совсем юн. У нас никогда не было домашних животных. У нас и крыша-то над головой не всегда была. Со своим наставником я впервые встретился, срезая кошель у него с пояса. Мелкий Рэймсс отвлекал его, спрашивая всякую ерунду. - А почему вы одеты в чёрное, господин? Вы прячетесь в темноте? Маленькие ручки выписывают в воздухе замысловатую фигуру, будто Рэйм хочет сказать что-то ещё, но не может подобрать слов. Он притопывает ножкой и высовывает язычок, обдумывая какие-то новые трудные мысли. - Какой смышлёный волчонок, - улыбается незнакомец. Кошель у меня в руках - увесистый, но этот тип не выглядит богачом. На нём лишь чёрная мантия с капюшоном, стоптанные сандалии да простая сумка на плече. На шее виден ремешок оберега, но сама подвеска скрыта тканью. – Я не прячусь в темноте. Она сама укрывает меня. Не нужно бояться – каждый видит тьму, закрыв глаза. Уж не Апопу ли служит, чудак? Дитя зажмуривает глазки. И открывает их уже гордо, с вызовом. - А я и не боюсь! И мой братик не боится. Он дружелюбно смеётся, прежде чем огорошить Рэйма предложением: - В таком случае, волчата, когда купите поесть, подойдите ко мне снова. Из вас может выйти нечто большее, чем воришки. Саамон не ошибся. Но вряд ли я могу быть хорошим наставником. Таким, каким он видел меня. Насытившись лаской, Афири сама спрыгивает на пол. Сворачивается клубком на циновке. - Кормить не буду, так и знай, - говорю я, погрозив пальцем, как бы показав, что ещё не сражён кошачьим обаянием. День обещает быть насыщенным – кроме новой лекции, меня ждёт ночной заказ от клиентки Джеди. В хижине остались следы обсидиановой пыли, а это значит, Рэймсс со своей вчерашней задачей справился. Мантии вся троица тоже должна была уже получить. Мысль о возможности привести их к мумии для практики обрывается бессмысленностью сего действа. Раз уж собрался бежать, рисковать буду лишь собственной шкурой. На сей раз в город забирают брата – записывать каждый чих фараоновых псов. Повезло, что они напали на чей-то след и отвлечены от моих дел. Эвтида же увязывается за мной в библиотеку, пропустив мимо ушей слова: «Не нужна мне помощь.» Лекция начинается с моих громких хлопков в ладоши и резкого: «Тишина!» Проходит столь же мирно, как вчерашняя. Мы возносим молитву Тоту, и приступаем к работе. Остолопом себя никто не показывает, не хамит, не шумит, не бесится. Я проверяю сделанные домашние задания и хвалю тех, кто справился хорошо. Не оставляю без внимания и учеников средненьких – вижу, что хотя бы старались. Мне нравится, что меня слушают с неподдельным интересом и выполняют всё безукоризненно. Это люди разных характеров, но чётко понимающие язык строгости. Иероглифы надёжного взрослого «надо». Они – участники опасной миссии, никак не ожидавшие обучиться здесь грамоте, получить дар божественного письма. Мне нравится... и это пугает. Я думал, от преподавания - одно расстройство и убитое здоровье... Но смог бы я добиться такой же прилежности от молодых безобразников, мной же избалованных? Одна из них уже сегодня умудряется нервировать меня. Взгляд то и дело цепляется за горе-помощницу... Короткое платье с полупрозрачными тканями едва прикрывает девичьи прелести. Упругая бронзовая кожа и идеальные линии тела слепят не хуже солнечных бликов. Вызывают жар хлеще полуденного зноя. Я отправляю её подальше то с одним поручением, то с другим, но она всегда возвращается в поле зрения, встречаясь со мной своими тёмными, всезнающими глазами. Сведёт в могилу раньше, чем сбегу, негодница. Ирония в том, что Эва выглядит как обычно - она же одевается вечно как танцовщица, благо, нагой не ходит. Что-то необычное - со мной. - Мы хотели бы поблагодарить вас, Реммао, - подходят селяне в конце лекции. Я сажусь за стол, обмахиваясь ладонью. Лицо наверняка позорно раскраснелось. - Пусть при таких тревожных обстоятельствах, но... вас и впрямь подослали сами боги. Вы отличный учитель! - Это Владыка Мудрости научил людей писать, - отвожу я похвалу от своей персоны. – Я лишь несу Его волю... - Рем скромничает, - сдаёт меня Эва, обжигая взглядом. – Надеюсь, теперь вы понимаете, почему его избрали верховным жрецом. Она стоит прямо напротив меня в своём вызывающем платьице. Снова выбрала синее. Снова пахнет персиком и травами. Смутить хочет, зараза бесстыжая? - И почему, Эвтида? – я кладу подбородок на сцепленные замочком пальцы, приковав к ней ответный пристальный взгляд. Готов отразить любой ядовитый бросок. - Потому что он умеет справляться с трудностями, - принимает она вызов, заправив за ухо чёрный локон. Движения плавные, как волны на этих волосах. Но красивые уста дрожат. Эва облизывает верхнюю губу и касается пальцем нижней, будто сдерживая рвущиеся наружу слова. Я всё чаще замечаю эти странные заминки... Она... пытается не сказать гадость? – У него острый ум и железная воля. Его главная трудность – это мы, но... он... он справится. Со всем справится. Она произносит это на выдохе, делая над собой усилие. Видно, что ей тяжело, как ребёнку, идущему сквозь терновые кусты. До крови царапающему нежную кожу. - Продолжай... - опешив, прошу я. - Он гораздо сильней, чем кажется. Сильная спина, за которой хочется укрыться. Вне всякого сомнения, чтобы пройти его путь, нужно быть человеком особенным. Даже... уникальным. Нет... Нахами мне, Эва. Как раньше. Может, я выставлю тебя из библиотеки за провокацию. Может, отобьюсь колкостью и строгостью. Мне привычно... - Вот это откровение. Наверное, никто не говорил ему, что он особенный... - чуть улыбнувшись, подталкиваю я к едкой шутке. - Дерзили изрядно. Задень моё эго. Ну же. Но она смотрит на меня как на судью. С уязвимостью птенца, сидящего у ног. - Наверное, кто-то очень хотел сказать, но не мог. До отъезда из Гермополя, - Эва переходит на шёпот. - До сего дня. Ошарашенное молчание сковывает мой голос. Что она имеет в виду?.. Играется, смущает, льстит? Сравнивает с тем подонком и пытается опорочить имя наставника? Хочет загубить на радость чёрному сердцу? Как мне тебя понять, красавица?.. Кто-то из присутствующих неловко покашливает. Кто-то поскорее уходит, устыдившись за нас обоих. Я выпрямляюсь на стуле, очнувшись от наваждения и осознав, как всё это выглядит со стороны. Учитель, который пялится на хорошенькую студентку, раскрыв рот. Студентка, излишне откровенная с учителем. Что же со мной творится, Сет... Обратно из города возвращаемся мы, а чуть позже и эпистатская свита. С любопытным придатком в виде закованного в кандалы молодого мужчины. Уводят его в допросную, особо не церемонясь, что заставляет меня неуютно поёжиться – слышал рассказы шезму, сбегавших от ищеек, и знаю, что те не преминут воспользоваться пытками. Ублюдки могут издеваться даже над признавшейся жертвой, аж до самого дня казни. А признаются жертвы во всём что попросят, виновны иль нет. Лишь бы прекратить невыносимую боль. - Парню не жить, - комментирует подошедший ко мне Рэймсс. Мрачен и напряжён – видимо, наблюдал за поимкой. – Оберег не нашли, а вот с маской прокололся. Жрецы Сехмет сыграли в дурачка, хотя наверняка знали, кто он на самом деле. - По-твоему, могли защитить? – хмыкаю я, подметив знакомый осуждающий тон. – Люди не подставляются ради шезму, запомни уже. А попытались бы – только с ним в кандалы бы залезли. Он несогласно хмурится и складывает руки на груди. - Если бы поймали кого-то из нас, я бы не молчал. - Учишь тебя, учишь, а всё - как об стенку финик, - качаю я головой. – Ты самоубийца, Рэйм? - Ты смолчал бы, будь я пойман? Бросил бы? – спрашивает он. Опять это слово. Он ведь уже взрослый, самостоятельный, сам должен уметь крутиться... Помню, Рэйм в детстве бывал редкостным балбесом. Мог лазать по крышам, аки кошак, врать с три короба и обворовывать взрослых, беря с меня пример. Мог убежать за город, чтобы опекунши позже находили его играющим среди развалин. Подростком он блудил с молодыми красотками и продолжал воровать. Я никогда не мог долго злиться на его выкрутасы или выбирать суровые наказания. Зачем, он же не виноват, что остался без родительской опоры. Ни я, ни временные няньки не могли дать ему нормального детства. Но я всегда был готов вытащить его из любой передряги и пустить кишки любой твари, смеющей угрожать. Я знаю, брат это ненавидел. А ещё знаю, насколько он ненавидел менять города. - Сам знаешь, что бы сделал. Вырезал бы половину посёлка, начиная с эпистата, - сердито вырывается у меня. – А потом выслушивал бы твой мягкосердный бухтёж. Чего ты пристал, заняться нечем? Я ухожу, чтобы выспаться перед заказом. Стараясь не думать об одобрительной ухмылке Рэймсса. Не нужно обманываться. Ему больше не нужна моя защита. Ему не нужен я. Отвожу несколько часов на сон и дожидаюсь позднего вечера, чтобы выскользнуть из-под надзора ищеек. К счастью, сегодня многие толпятся в бараке и допросной, бдительность их ослаблена. Нет нужды в расписании, хороший момент для побега... в то же время, до жути подозрительный. Буду выглядеть как тот, кто испугался разоблачения, и всех учеников следом подставлю. План с пожаром был понадёжней. Может, всё же вычислю воришку или раздобуду ещё горючей смеси. Запомнюсь всем не как сомнительный типок, а как «бедняжка Рем, отличный учитель и жрец, на работе сгоревший». Я не «сильная спина», красавица Эва. Я – бегущий шакал, чью спину видят лишь издалека. Пройдя мимо барака, можно расслышать бурные обсуждения хвори и дела о шезму, через которые пробивается иногда чеканный, бодрый голос Ливия: - Господа, ваш командир явно с головой не в ладах. Сначала он заставил меня, иноземца, прочесть молитву Сехмет, пригрозив, что иначе не допустит к алхимическому столу... А теперь мучает жреца этой богини из-за какой-то маски. - Недавно в Египте, да, доктор? – беззлобно отмечает кто-то из ищеек. – В Мемфисе, как и в Фивах, есть храм Пламенеющей Ликом. А средь алхимических приспособ - Её артефакты, потому никто не имеет права прикасаться к ним без молитвы. Это для вашего же блага, поверьте. То же самое можно сказать и о пленнике – ежели выяснится, что шезму посягнули на Её святыни, скорее всего, остановим хворь. - Я здесь вижу лишь невежество и жестокость, порождённую страхом, - звучит скептичный укор. - Хворь остановят мои знания и ваше терпение. Ничего более. - Дай-то боги, вы окажетесь правы. В хижине собираюсь на заказ. Надеваю маску и мантию, чтобы, в случае чего, остаться неузнанным. Кошка Эвы сидит на циновке, не отрывая от меня осмысленного, не по-животному разумного взгляда. - Подсобить не хочешь? – шутливо приподнимаю я бровь. – Могла бы отвлечь патрульного. А я бы оставил подношения твоей богине. Она с интересом поворачивает уши в мою сторону. Но иного ответа я не получаю. И чего я ожидал, благосклонности Бастет? Простая кошка. Простой черномаг, которому надо как-то исхитриться выйти из посёлка... Афири встаёт и гордо вышагивает к двери. - Верно, зачем помогать шезму? Приятней на них спать, - выпускаю я её. И вижу, как она идёт в сторону одного из патрульных на окраине. Трётся ему об ногу, прося внимания. Я часто моргаю, убеждаясь, что мне это не мерещится. Тут же крадусь следом, не упуская мистически удачного момента. - Кис-кис-кис, - охотник склоняется, чтобы погладить кошку. – Ну разве ты не прелесть? Пока он сюсюкает с мурчащей хитрюгой, я успеваю прокрасться позади. За мной должок, Госпожа Бубастиса. Другие боги тоже сегодня благосклонны, так что я ухожу незамеченным. В Фивах разгуливают ночные патрули, но город велик, пути извилисты, и избежать обнаружения гораздо легче. Безлюдный, тёмный дом Анубиса принимает меня как долгожданного гостя. Бронзовые статуи лежащих шакалов наблюдают с крыши за моей молитвой Проводнику Мёртвых. Почтительно поклонившись, я захожу внутрь. Зал для бальзамирования источает густые запахи мирры, хвойных масел и пальмового вина, не могущие полностью скрыть амбре разложения. Деревянный саркофаг с мумией Одита поставлен вертикально. Только богачам по карману такая мумификация. Может, удастся стрясти с заказчицы побольше золота – скажу, мол, душа грешком отягощённая была, Анубис отпускать не хотел, кучу времени и сил я, честный, работящий черномаг потратил... Довольно быстро управляюсь с замками на саркофаге. Не впервой уже, будь то некромантские заказы или вынос ценностей из гробниц. Открываю тяжёлую крышку, расписанную заупокойными текстами. Мои чёрные мантия с маской отражаются на позолоченной маске Одита , как подпалина, и резко контрастируют с белизной виссоновых тканей. Тело спеленато в них, словно младенец. Что ж, время потревожить душу. Я представляю человека, описанного мне Джеди, складывая черты характера в единую личность. Уникальную, как сказала бы Эвтида... Требуется несколько долгих минут, чтобы сосредоточиться и прогнать навязчивые мысли о ней. Пространство вокруг искажается, и на безмолвный зов является дух богатого земледельца Одита. На меня в недоумении глядит мужчина простоватой наружности, в неприметной, дешёвой одежде и с жутко волосатой грудью. Недоумение взаимно. Я ожидал кого-то... посолидней. - Здравствуй, неупокоенная душа, - вежливо приветствую я. Мёртвые не терпят неуважения. Я много раз напоминал это своим оболтусам, мол, навык общения здесь важнее, чем сила некроманта. Если во снах душа открыта и разговорчива, то ясный ум призрака может и повредничать. – Скромный слуга Сета не желает тебе зла. - Слуга Сета? Некромант? – хмурится дух, ошарашенно раскрыв рот. Обернувшись, видит свою мумию. – Стой, так я..? - Погиб, - киваю я. – Твоя сестра наняла меня, хочет знать, кто к этому причастен. Расскажешь о своих последних воспоминаниях? Он стыдливо отводит глаза, коснувшись живота. - Она заплатила шезму? Какой позор... Надеюсь, она не пойдёт мстить крокодилам – тварюки гнусные, но ведь я сам оплошал... Очередная жертва хищников, ничего особенного. Я обхожу стол для бальзамирования, чтобы сесть за него. Хмыкаю под нос, представляя как однажды окажусь «по ту сторону» – также будет сидеть напротив меня некромант, приторно-вежливый и кивающий моей болтовне. При этом думающий: «Ну и скучища, у меня таких сотни были!» - В тростнике не заметил? – подталкиваю я к подробностям. Одит яро кивает. - Нелепейшая смерть! Договорился я о поставке зерна в посёлок, и пошёл обратно до усадьбы. Сделки всегда заключаю лично - язык-то подвешен, да и слуга напутать может с цифрами. Иду, дай, думаю, путь срежу вдоль берега. Запнулся о корягу какую-то, а сандаль мой к воде отлетел. Наклонился за ним, ну, эта скотина из травы сиганула и хвать меня за бок. Болючая рана, скажу я тебе. Ткнул зелёного гада в глаз, только тогда он меня и отпустил. Да вот до дому уже и не дошёл – у самого в глазах потемнело. - Никто не бил? По затылку там... - Нет, кровякой истёк, похоже. Ажно потроха торчали – не колотить, а пир для зверья накрывать. - Да уж, обидно, - признаю я, задумчиво перебирая волосы. – Но, видимо, суждено было. - Брехня всё, мил человек, - качает головой Одит. – Пошёл бы по дороге – живьём бы сейчас с тобой разговаривал. Путь дольше был всего-то на четверть часа. Поспешил на тот свет, называется... С балкона слышны шаги и разговоры внизу. Кто бы это ни был, проходят мимо. Заметить не должны были - голос Одита звучит лишь для моих ушей, и сам я голоса не повышал. К тому же, в зале безмятежная тьма, подсвеченная всевидящим оком Тота и блёстками звёзд. В это время в Гермопольском храме ведутся уроки астрономии и ночные бдения жрецов. Владыке Мудрости сон не ведом, как и моему покровителю. Наверняка и другие черномаги вышли на заказы. Я помню время, когда мы с Саамоном могли поздороваться на улице со знакомым адептом или подсказать дорогу заплутавшему ученику. Когда стражники пускали нас к вельможам и даже могли за небольшую мзду проводить в усыпальницы. А сейчас... Всё втихую. Всё опасно. - А у тебя какая беда, господин шезму? – любопытствует призрак, облокотившись о крышку саркофага. Пытается взять со стола канопу с изображением Хапи, но рука проходит сквозь неё. В этом кувшинчике замаринованы его лёгкие. - Беда? - Источаешь ты какой-то... разлад. На месте сидишь, а будто мечешься весь. Поделись, коли не секрет. Нахватался моих чувств. Я впервые так отвлекаюсь на заказе – мысли покоя не дают... Ну да чего мне терять? - У меня на кону... сложное решение, - изъясняюсь я, опустив детали. Предосторожность на случай беседы с этим духом фараоновых жрецов. – Приму его – возможно, пострадают люди. Не приму – возможно, будет худо мне. Вот такая дилемма. Тёмные глаза Одита, кажется, видят меня насквозь, как душа – другую душу. - Тут вопрос не в том, что правильно, а что нет. Главное – сделать то, о чём бы ты сам не пожалел потом... - он отводит помрачневший взгляд. Тени сгущаются вокруг нас, откликаясь на глубокую печаль призрака. – Знаешь, сынуля у меня есть в Летополе. Семь лет назад я принял не самое благородное решеньице - бросил его мать. Тяжко, но я был молод и брал от жизни всё – нам с сестрой досталось в наследство огромное хозяйство, и нужно было ехать к родне в Фивы. Спустя пять лет мне вновь довелось посетить Летополь... И я встретил там мальчугана, поразительно похожего на меня... Когда спросил про его маму, услышал имя той самой девушки. Возраст и дата рождения как раз подходили. Он сказал, мол, когда-то папа уехал в Фивы и не вернулся. Мне... не хватило духу заговорить с ней. Не хватило духу остаться, сказать хоть что-то... Сейчас я проклинаю себя за эту трусость. Семь лет назад я бросил их в нищете, а теперь остался без наследника. Помер глупо и валяюсь в пыльном ящике, как в футляре... - Одит презрительно указывает на саркофаг. – Мы можем встретиться на Полях Иалу, но что это изменит? Ничего, - он разводит руками. – Взгляни на меня и запомни - пока ты жив, многое поправимо. Я киваю, ещё глубже погрузившись в размышления. Зал полнится густой тишиной. – Исфет, даже на родные Фивы не поглядеть в последний раз... - нарушает её печальный дух. Поднимаю голову, вынырнув из задумчивости. - Прогуляться охота перед Судом? - Не представляешь как сильно. Сильнее – только увидеться с сыном... Сижу я здесь, выслушиваю его... И вспоминаю момент, когда впервые решил прислушаться к словам Саамона и стать наставником. Это отнюдь не было порывом в стиле: «Я готов, пора!» Я помню, что устал. Шезму - живые сосуды для магии, и я вышел сосудом вместительным. Мне очень охотно давали работу, а позже клиенты сами начали находить меня и советовать другим. В какой бы город я ни переехал, заказов всегда было много. Я брал их все. Почему нет, деньги-то лишними никогда не бывают? К тому же, это наконец-то были честные, не ворованные деньги, всё для подрастающего брата. Но когда со мной посредь бела дня начали разговаривать призраки и реальность виделась как сон, я понял, что переборщил. Преподавание должно было стать способом отвлечься, стать моим островком спокойствия – ничего ведь и делать не надо, балаболишь себе и следишь, чтоб записывали... Я учил трудную молодёжь письму, счёту и чёрной магии одновременно. Водил их на практику по ночам. Затем принял сан верховного жреца. Боги, похоже, я хватил лишку... Откусил больше, чем смог прожевать, и потому замотался как собака. Подхожу к саркофагу и аккуратно разрезаю кинжалом пелены. Поддаются легко – ещё не склеены камедью. - Что у тебя на уме? – наблюдает Одит. Я хитро ухмыляюсь. - Хочу кое-что исправить. Золотая маска отправляется на стол. Дух к ней привязан, так что ничего ему не грозит. Кладу ладони на костлявые плечи мумии и прислоняюсь лбом своей маски ко лбу забинтованному. Запах омерзительный, едкий, но помогает сосредоточиться. - Мою тушку держали во щелоке и вынули органы, господин шезму. Не оживё... Ох. Я представляю, как душа Одита возвращается в тело. Заполняет каждую увядшую пору, каждую застывшую кость. Оседает во щелях и пустотах. Ментальный импульс скрепляет их прочнее камеди, вяжет надёжней золотых нитей. Призрак больше не стоит поблизости. Мумия с хрустом начинает шевелиться. Мне приходится, отшатнувшись, опереться о стену и подождать пока пройдёт приступ слабости. Чувство ушедшего из-под ног пола и закрутившего меня, как пушинку, ветра понемногу утихает. - У тебя полчаса, - говорю я шагнувшему из саркофага мертвецу. - Успеешь набродиться, пока время не истечёт или стражники ноги не перебьют. - Оыы сспааыыбоо... - мычит мумия, шаркая закостенелыми ступнями в сторону выхода. Развязавшийся на ягодице бинт волочится по полу, как хвост. Повезло, что ходунец пока свеж. Я как-то пробовал оживить совсем сушёный труп – тело пошло, а голова отвалилась. Позже наблюдаю за ним с крыши храма, слушая визги ночных путан. Поначалу пробирает хохот. Но затем приходит нежданная ядовитая тоска. На моей памяти, кроме Саамона, никто не умел поднимать мертвецов. Если брошу учеников, они даже не узнают, что это вообще возможно. Обучил ли он ещё кого-то? Жив ли он? Я забираюсь на одного из шакалов, чтобы улечься на холодном изгибе бронзовой спины. Яркие звёзды мерцают в чёрной бездне небес. Напоминают давнюю беседу с Саамоном... - Почему паломники молятся о примирении Сета с Осирисом и Гором? – непонимающе гляжу я на учителя. – Разве... кто-то из Них примет Его? Разве Он этого захочет? Он невесомо, терпеливо улыбается. Указывает на каменные стопы позади нас. - Взгляни на эту статую, мальчик мой. Что ты видишь? Обернувшись и запрокинув голову, я осматриваю полуразрушенное гранитное изваяние. Причудливый лик Ша взирает на ночную пустынную долину с неизменной гордостью и отвагой, всем видом говоря, что никаким вандалам его не сломить. Это одна из немногих святынь Сета, к которой всё ещё могут ходить паломники, жрецы и шезму. - Нашего Владыку, - я ощупываю взглядом пустое пространство рядом со статуей. Половина постамента выбита, не позволяя понять, что на ней раньше было. – И нечто потерянное. - Когда-то здесь стоял Гор, - Саамон проводит ладонью по неровной гранитной ране. – Они – две разные души. Они – Порядок и Хаос, родные враждующие сердца. А ещё Они - сильные воины, приближённые к земной власти, могущие защитить Египет от недостойных. Когда священный баланс нарушен, нам из раза в раз будут дышать в спину дурные времена. Некому помочь Ра бороться со змеем Апопом. Некому проследить, чтобы трон не занял самозванец. Нет гармонии. Паломники молятся не затем, чтобы Владыка Бури склонил голову, отказавшись от своей прекрасной сути. Они молятся, чтобы Его сила... - ...Вернулась ко всем нам, - шепчут губы, продолжая эхо памяти. Наставник уехал, завершив обучение. Он тоже был путешественником, и не любил подолгу оставаться на одном месте. Меня тревожит мысль, что я все эти годы, хоть и неосознанно, но... Пытался найти его. Саамон всегда был осторожен, хитёр и изворотлив, как кобра. Он был неуловимой тенью. А я – пропащим юнцом, скучавшим по мудрым словам, терпеливой улыбке, глубокому, зычному голосу. Ненавижу его за это. За учительскую доброту, которой я заразился. За щемящую грусть, приходящую когда не ждёшь. Немного отдохнув, я спускаюсь с крыши под возгласы стражи и ночных зевак: - Мумия ожила! Чудеса! - Осирис, помилуй! Воскрес, да с душком! - Не трогайте его, ради Анубиса! - Упокойся обратно! - Чур меня, больше в Фивы – ни ногой! Дохлячок развлекается, шагая по улицам и пугая людей, а я иду навещать заказчицу. Чернила ночи укрывают Фивы, однако, в пригородной усадьбе ещё горит свет. Сестрица Одита ожидаемо рвёт и мечет, но я говорю убедительно. Мол, последняя воля умершего, уважать надо, не то обозлится и проклянёт. В конечном итоге она остаётся довольна. Шуму навели на весь город, но хоть братишка душу отвёл. Она также благодарит меня за историю о сожалениях Одита, надеясь найти в Летополе своего племянника. Даже приплачивает немного. Когда прихожу домой к Джеди, он тоже обид не держит. Руки потирает, хапуга доморощенный. Говорит, богобоязненная клиентура возрастёт как на дрожжах – раз мертвец ожил, стало быть, Анубис благодать ниспослал. Мне, шезму и разорителю гробниц, грех жаловаться – распалю веру в сердцах людей, и, быть может, после смерти старина Инпу возьмёт меня за руку, а не за шкирку. Мне приходится потратить часть денег на подкуп фиванского бездомного – чтобы отвлёк охотника в посёлке. Грязный доходяга шепелявит и частенько оттопыривает челюсть влево, щуря при этом правый глаз. Я сижу, притаившись в кустах и выжидая удобного момента. Его разговор с патрульным слышен издалека. - Милок, это лахерь охотников на щесму? - Он самый. А что? - А то, што ващи лощади навалили мне на спальный мещок! Хде мне теперь спать, а?! - Ты что несёшь, юродивый? Какой, к Апопу, мешок? - Бесобрасие! Весь спальник навосом уделан и сено сшёвано! Это тощно были кобылы ващи, некормленые да по улисцам бродивщие! - Слушай, не знаю чего ты нахлебался, но у нас лошади без присмотру не шатаются. Видишь, вон там конюшня? Они все привязаны и в стойлах заперты. И накормлены до отвала – чай, не простолюдиново обеспеченье. А тебе я советую делом заняться и самому на личный угол наскрести. Тогда и головушка прояснится, и будет где веки смежить. - Я, мошет, и бесдомный, но ехиптянин, коренной шитель Фив! У меня такие ше права как у вас, мемфисцев! Я буду шаловаться!! - Давай, посмотрю как ты самому фараону пойдёшь жаловаться. Изыди уже, не мешай работать! Храни Сет этого башковитого бродягу. Времени хватает, чтобы я успел проскочить и незаметно прокрасться до хижины. Нахожу на подоконнике глиняный кувшин. Новый - нет сколов и трещинок, яркая краска. Неровные, но сложные узоры, образы богов. Рисовал любитель, но с усердием, явно затратив немало сил. Подойдя к полкам, сравниваю узоры на старых горшках. Сомнений нет. Кувшин оставила Эвтида. Тоскливое чувство вновь сжимает грудь, гложет червём утраты. Эта посуда – всё, что у меня останется от сиротки-помощницы, когда сбегу. Ловлю себя на мысли, что думаю о ней постоянно. Как глупо... Эва – хамоватая бедовая вертихвостка, да ещё и моя студентка. Она задумала бог весть что, а я поддаюсь, как последний олух. Совсем голову теряю от фиванской жары. Надо сматываться быстрей... Но, не успеваю сам себя пристыдить и одёрнуть, как замечаю в окне виновницу моих терзаний. Девица сидит на освещённой факелом скамейке и судачит с Тизианом. А вдруг он что-то выпытывает, морда македонская? Или пристаёт с непотребствами? Я видел, как на Эву глазели охотники... Умом понимаю, что охватившие меня чувства ни к чему хорошему не приведут. Сам Владыка Тот молвил: «Величайшая мудрость – позволить разуму господствовать над чувствами.» Но ноги уже гонят меня из хижины. Приблизившись, различаю голоса. - ...Оценишь стих? Взглядом начитанного писца? Слушай: «Лежу один я как бревно, Тебя не видел уж давно, Едрёной редьки хуже час, Когда судьба не сводит нас! Разлуку в гузно я пошлю! О, Герса, я тебя люблю!» - Да у вас талант, - хвалю я, подошедший и сдерживающий едкий смешок. - А, Реммао, вы-то в поэзии точно разбираетесь! - он встаёт с места, будто запрыгать готов от радости. - Едрёная романтика, - Эва прячет улыбку за ладонью, давя в себе смех. – У Герсы щёки вспыхнут. Или ещё что-нибудь... - Я ей подарок купил – корзину вяленой рыбы. Для хорошей фигуры! Ну да ладно, оставлю вас наедине, - он лукаво прищуривается, прямо как Нейт. Боги, хватит этих намёков... - А мне село охранять, черномага пытать. Тизиан уходит, а я присаживаюсь рядом с Эвой. Место нагрето охотничьей задницей. Какая пакость. - В пытках он знает толк, - Эва растирает уши. – Не спится, Рем? - По делам ходил, - умалчиваю я о заказе. Меньше знают – лучше защищены. – Только не говори, что снова за Дией следишь. - А смысл? Лежит, пьяная, и бредит. О снах каких-то. Хм. То ли снова Сетовы знаки, то ли украденная ибога. Когда спрашиваю, видела ли она хоть раз, что пила Дия, и получаю отрицательный ответ, начинаю склоняться к последнему... - Я говорила с Исманом, но он ничего с этим поделать не может. Ждёт, пока «переболеет», - Эва удручённо разводит руками. – Иногда кажется, что мы с ним из разных миров. Самому бы «переболеть»... Но вот я, рядом с ней, впитываю резковатые полутона голоса, наблюдаю за плавными, энергичными движениями, за красивыми губами, вдыхаю чудесный аромат. Может, хочу на миг ощутить себя особенным для кого-то? Окунуться в её игру, притворившись доверчивым юнцом? - Братья... - понимающе качаю я головой, и Эва солидарно кивает. – Спасибо за кувшин. У тебя, в отличие от Тизиана, есть талант, - мои слова окрашены лёгким смущением. Девица счастливо улыбается, также зардевшись: - Я не бралась за роспись со времён работы на рынке. Если бы знала, что тебе нравится, каждый день бы что-нибудь расписывала. Между нами повисает тишина, впервые настолько неловкая. Возможно, она попросту настоящая шезму – коварная и жестокая. Загоняет в ловушку, искусно потягивая за ниточки чувств. И я, её непокорённый трофей, даю слабину. Как ни стараюсь, не могу быть к ней ни холодным, ни строгим, ни отстранённым. Будто вокруг меня рушатся невидимые стены. Она всегда держится подле меня, эта хищная лисица, бестия, диковинная колючая роза. Вот только чего желает? Поймать и растерзать, отыгравшись за прошлое? Вкусить боль мужчины, который дышал к ней ровно? Или спрятать колючки? - Твоя приёмная семья оценила бы, – делаю я осторожные шажки в лабиринте девичьих интриг. - А мне только твоё одобрение нужно, - путает она мои следы. Взгляд и улыбка – хитрые. И, в то же время, тёплые. Пробуждающие во мне нечто очень давнее, почти позабытое. Помню, раньше мы с братом могли найти убежище в заброшенном храме Сета. Мы зажигали свечи, проходили с курильницей по залам, читали свитки и строчки молитв на каменных стенах. Ели сохранившиеся подношения и забирали отрезки тканей. Маленькие пальчики Рэйма очерчивали образы бога, пачкаясь в краске и пыли. Мы играли там и засыпали, словно вольные дикие звери. Это место пустовало, осквернённое людьми, полное тьмы. И принимало нас радушно, как родных. Ныне все храмы Сета заброшены и опасны – охотники неустанно бдят за теми, кто их посещает. Но не это я чувствую, глядя в черноту глаз Эвтиды, нет... Она – не опустевший храм. Дом. Вот что я успел позабыть. Уют, домашнее тепло. Знание, что меня где-то любят и ждут. Что где-то все мои беды превращаются в невесомую пыль. Что где-то для меня всё ещё есть свет. Пробирается прямо в сердце, дрянная коза. - Можешь рассказать, как ты попала в семью Исмана? – задаю я личный вопрос. Она всегда уходила от подобных тем, но на сей раз, потревожив мне душу, придётся раскрыть свою. - С родными не всё было гладко? – избегаю я упоминаний об увиденном во сне. Эвтида опускает взгляд, но кивает. Я прошу её подождать несколько минут и иду в трапезную за ягодным морсом. Разлив его по кружкам, возвращаюсь с одной для себя, с другой – для неё. Как вспомню то утро с кошкой на груди, так пить крепкое больше не хочется. - Отец ушёл, когда я родилась, - начинает она погружение в прошлое. - Бросил нас с матерью. Не могу винить его - она пила и распутствовала, сколько себя помню... На языке вертится: «Она тебя била?» Но понимаю, что этим сразу выдам себя. - Винила тебя в распаде семьи? – подступаюсь я с косвенным вопросом. Она медленно кивает. Молчание красноречивей любого ответа, но Эва со мной открыта: - Она была сущей мегерой. Жестоко наказывала за непослушание, за несделанную работу, за своё плохое настроение. Иногда морила голодом. И не поверила, когда очередной мужчина стал... Ну... Он... - она запинается, силясь подобрать слова. - Я понял, - останавливаю я, не собираясь мучить. - Не подумай, он не смог мне навредить. В день, когда совсем осмелел, случайно опрокинул лампаду, и масло вспыхнуло на одежде. А потом и во всём доме. Мне удалось бежать, а вот ему с матерью – нет. Она говорит тихо и бесцветно, будто прошлое уже стало потухшим угольком. Уже не болит, но навсегда запятнано сажей. - Ну, туда им и дорога, - только и могу я прошипеть. Эва глядит в кружку, будто надеясь разглядеть что на дне. - У Исмана была очень добрая семья, их полная противоположность. Души во мне не чаяли, несмотря на всё... что я говорила иногда. У меня было чувство, что я их не заслужила... К языку подступает: «Ты заслуживаешь большего.» Но я держу это в тайнике разума. Мы сидим, попивая морс в кругу огненного света, под ярким кругляшком луны. Патрульным плевать с высокой пирамиды – видать, думают, мы, паства Тота, ночные гуляки, благодатью преисполняемся. - Мои родители умерли от болезни, - делюсь я, посчитав честной ответную откровенность. – Продали всю жалкую утварь в доме, чтобы купить лекарство. Они пили слабую, недорогую микстуру. А сильной хватило только на меня и Рэймсса. Мы были совсем детьми... Я помню как чёрная, опустошительная скорбь впервые родилась из детского: «Мама, папа... не оставляйте меня одного со всем этим...» Я представлял, как Незримый протягивает мне сияющую длань и помогает подняться на Ладью Вечности. На небо, в великое царство света, где нет места горю, и единственные проливаемые слёзы – это дожди богини Тефнут. Царство, где Он бы молвил с милосердной улыбкой: «Я спасу тебя. Смертные не должны так страдать.» Никто меня не спас. Солнце иссушало и жгло, когда мы с братом шли по пустыням. Нисколь не скрывало, когда приходилось красть и мародёрствовать. Конечно, я справился. Приспособился. Смирился с тем, чего было не миновать. А также узнал, что там, где свирепствует один бог, всегда помогает другой. У Сета много недобрых аспектов, но ко мне и Рэйму Он был милостив. Впервые Он явил себя, когда я, юный ворюга и мародёр, бежал по некрополю от стражи. Я был на волосок от смерти. Но тут моих преследователей начала терзать внезапно налетевшая песчаная буря, да такая, что сшибала их с ног и насмерть разбивала о камни. С тех пор я верен своему Владыке - убийце Осириса, коварному, вольному и отверженному, принимающему меня таким, каков я есть. И я принял наставничество, отчасти желая поблагодарить Его. Возможно, Тот укрыл меня в своём храме, поддерживая тягу делиться знаниями. Я облажался. Обоих подвёл... Эва смотрит во все глаза, ошеломлённая моим признанием. Похоже, Рэйм ей ничего не рассказывал. Да и я ни с кем, кроме Саамона, не делился. Не хотел, чтоб жалели. - Это ужасно... - она тянется, чтобы стиснуть мою руку в своих ладонях. Шершавые. Тёплые. – У меня хотя бы была семья Исмана... - Не жалей, – прошу я, однако, без упрёка. Пальцы сами сжимают в ответ её ладонь. - Вперёд надо смотреть. Я, к примеру, научился драться. - Я дралась только с дворовыми мальчишками, - признаётся Эвтида. Беру её за тонкое запястье, демонстративно приподняв его. - Вот этим? - Ну, мне просто пару раз наваляли за дерзость. Пока Исман заступаться не начал. Говорил, мол, не троньте, она всегда такая, - взмахи птичьих крыл рвутся из её груди, раздувая искры моего смеха. И когда я успел так привязаться к этой безобразнице? Девичья улыбка тускнеет, уступая ей одной известному мраку. – Я всегда стремилась обидеть первой, чтобы не обижали меня. Но ты... Я не хочу, чтобы ты запомнил меня как «бесноватую Эву», - тихо произносит она, замявшись. В воздухе вновь ненадолго повисает молчание. Она поникает плечами. Ломкий взгляд блуждает по земле. - Ведь однажды ты покинешь нас, так и не узнав, что я... – она вновь пытается подобрать слова, обуздать нечто рвущееся из глубин многолетних привычек. Пройти нежной плотью сквозь стену шипов. Тонкие, тёплые пальцы вновь переплетаются с моими. - Рем... знаю, я была жуткой занозой. Но Владыка Хаоса, должно быть, присматривает за мной, раз направил ко мне именно тебя. Не сразу нахожусь с ответом, делая растерянный глубокий вдох. В её взгляде и голосе – неожиданная ласка. Пронзительно-трудная, отвоёванная честность. Или сладкая игра? - Ты – тот мальчишка, которого я никогда не хотела обидеть. Получалось ужасно, но только с тобой я старалась быть... другой. Верила, что однажды смогу быть собой, настоящей. Понимаешь, как бы этот мир ни переломал нас, ему не под силу растоптать нашу суть... Быть может, она видит во мне замену отцу, раз уж родного не помнит и отчим был подонком? А я напридумывал себе незнамо чего. Быть может, и сам я вижу в ней малое дитя. «Мальчишка», застывший в прошлом вместе с заботой о ребёнке. - Эва, бесноватая ты или нет, я бы запомнил тебя как свою гордость, - мягко произношу я, всматриваясь в обсидиан её глаз, ища отголоски своих мыслей. Так было бы проще. Просто лучшая ученица. Просто наставник, знающий, что может отпустить её без ноющей боли на сердце. Наставники отпускают. Отцы отпускают... - Гордость, и только? – шепчет она. Она присаживается ко мне вплотную и оставляет робкий поцелуй на щеке. Прижимается к груди, крепко и гибко, как лоза. В то же время, трепетно пригибает голову, как если бы ждала от меня злобы. Но с ней я - средоточие слабости. Волны волос ниспадают каскадом на приобнявшую её руку, а запах персика кружит голову, навевая желание сказать: «Не только.» Сказать: «Не бойся. Никто тебя больше не обидит.» Прошептать: «Я всегда буду рядом.» Зажмуриваюсь от водоворота чувств, терзающего нутро тысячами кинжалов. От желания отбросить все «но» и потянуться к ней, коснуться губами. В ноздри вдруг просачивается запах палёных тканей и древесины. Открыв глаза, замечаю огонь в окне одного из домов. Дым валит чёрным столбом, будто сам змей Апоп одолел Владыку Солнца и решил взвиться в небо. - Это же наша с Дией хижина! – ахает Эва, подскочив с места. Ну, теперь сомнений нет. Дия воровала ибогу и алхимический огонь с собой прихватила. А как вылила на пол жижу невкусную, так всё и полыхнуло. Подбежав к хижине, видим, что пламя уже вовсю пожирает её изнутри. Можно пробраться лишь через окно. Сквозь рёв и треск слышится слабое девичье бормотание. - Тизиан, там Дия! – зовёт Эва стихоплёта, также почуявшего неладное. - Я приведу наших! – убегает он в сторону барака и допросной. Они на самой окраине посёлка... - Не успеют! Боги, Дия сгорит как мои родители! – Эва вся съёживается, держась за голову. – Вот только «туда ей и дорога» я не скажу... Скажу ли я? Дия нас подставила, сама выбрала свою судьбу. Не обременённый мягкосердием черномаг мог бы спокойно подождать пока нерадивая ученица не осыплется кучкой пепла. А кто-то вроде меня мог бы бежать, бежать прямо сейчас, пока все отвлечены на пожар. Я хочу этого. Я вязну в чём-то губительном, в чём-то, чего не понимаю... Делаю глубокий вдох, на мгновение закрыв глаза. Когда открываю, на меня вновь смотрит яростный, безжалостный огонь. Сейчас случится непоправимое. Если я позволю ему случиться. - Подержи-ка, Эва, - я скидываю с себя верхние одежды, оставшись в одной схенти и сандалиях. Передаю ей. И стремглав несусь к хижине, прямо в объятия пламени. - Рем, ты с ума сошёл?! Стой! – кричит она во след, но я уже не слушаю. Не желал никому смерти. Пусть они все - беспросветные бестолочи... Но это мои бестолочи. Я выбрал их сам. Такими, какие они есть. Второпях срываю кусок ткани с занавески и повязываю на лицо – немного да защитит от клубов ядовитого дыма. Одним прыжком забираюсь в окно, пока никто не видит. Половина убранства уже охвачена пламенем: ковры лоснятся рыжими язычками, как причудливой травой, а кровати похожи на символ неудержимой страсти. Ненасытная магия расползается даже по камню и глине. Хорошим же средством одарили Джеди... С десяток кувшинов нацедить, да в Македонию швырнуть – никаких забот не будем знать. Любительницу ибоги я нахожу забившейся в угол, в окружении пустых флаконов. Смотрит куда-то сквозь меня. Из карих глаз с огромными зрачками сбегают по щекам слёзы. Оранжевые блики делают их похожими на лаву. - Дия! – ладонью гоню от себя удушливый тёмно-серый смог. - Я тебе сдыхать не разрешал! Она вяло сопротивляется, когда рывком поднимаю её на ноги и заставляю опереться о себя. Кожа местами пузырится ожогами, но Дия этого не замечает. Волосы сожжены до мочек ушей. Осталось дойти обратно до окна - путь к двери отрезан бушующим пламенем. - Мой огонь... - бредит девица, с трудом передвигая ноги. – Весь снаружи... - И посмотри на что ты тратишь его! - плююсь я. Что-то падает позади меня, лизнув плечо жгучей болью. Пошатываюсь, вскрикиваю, но не сбавляю шага. Глина и воздух вокруг нас раскалены как утроба печи - ещё немного, и подрумянимся до хрустящей корочки. Боги, я хотел схитрить, а не пропечься взаправду, как пирог... К счастью, успеваем дойти. - Во снах я не одна... - тихо всхлипывает Дия. Помогаю ей взобраться на подоконник, подоспевшим охотникам на руки. Сам я мог бы снова одним прыжком выскочить из окна, но люди неизбежно почесали бы затылки, мол, почему мирный жрец, библиотечная крыса, так ловко сигает через препятствия выше пояса? Посему, беспомощно жду, скривившись от воображаемой боли. - Ох-ох, моя спина... Ищейки вытягивают меня, нарочито неуклюжего, вслед за Дией, не забыв пробурчать: «Двигаться надо больше!» И вот я уже среди шокированных, столпившихся на улице селян и охотников, засыпающих огонь песком. Кто-то таскает воду с берега и приносит кувшины из купален. Мои волосы провоняли дымом. Глаза слезятся, но кашля нет – значит, надышаться не успел. Стягиваю с лица повязку и, неожиданно, чуть не падаю с ног от бросившегося на шею Рэймсса. - Я думал, ты там сгинул, Рем! Он стискивает меня в объятиях, цепляется как раньше, когда я оставлял его с подругами Саамона. Сердце вновь ёкает от воспоминаний. От слёзного детского: «Не уходи!» От моего твёрдого и упрямого: «Мы выживем. Вместе.» Я хотел дать ему самостоятельность, но не подумал, сколько горя принесло бы известие о моей смерти. Сколько бы мы ни спорили, сколько бы дорог ни прошли. Сколько бы крови ни пролили за собой... Мы – это всё, что у нас было друг у друга. - Ну что ты повис как сопля, живой же, - я похлопываю его по спине. Отстраняюсь, напуская прежнюю стойкость. - С ума посходили?! – неистовствует Амен, протопав к испуганной Эве и невменяемой Дие. Выглядит грозно. И грязно: руки перепачканы в крови шезму, на лице и одежде также алеют брызги. – У нас тут разгул чёрной магии, смертельная хворь, мумии по городу шастают, в конце-то концов! А вы дом сжигаете, девки пропащие!! Оторвы, да вас выпороть мало!! Эвтида вздрагивает и в смятении хлопает ресницами, крепко прижимая к груди мою одежду. Хамских фразочек не заготовлено, значит, взаправду потрясена произошедшим. Дия сидит на земле, опустив мутный взгляд и потирая заболевшие ожоги. Не нравится мне, как он на них орёт... - Увольте, Амен, у Дии всего лишь лампада выпала из рук, - использую я рассказанную Эвтидой историю. - Чистая случайность. Дия хмурится в проблеске удивления. Надеюсь, хватит мозгов не ляпнуть что-то против. Я её спас не для того, чтобы потом к крокодилам мешком полетела. - Случайность, да? – эпистат указывает на девицу. – Гляньте, она же пьяна, стыдобище! - Даже если и так... Вы сами взяли с собой молодёжь и не запретили им пить, - развожу я руками. - «Пить» – не значит «напиваться и дебоширить», тем паче, на миссии самого фараона. Немыслимый беспредел! - Опрокинуть лампаду мог и трезвенник. От этого никто не защищён. А Эвтида тут вообще ни при чём, она со мной была. Оставьте их в покое, девочки и так пострадали. Его лицо кривится в неоднозначном выражении, то ли от слова «девочки», то ли от упоминания Эвы. Сведённые вместе брови и приподнятый уголок верхней губы. Отвращение. Презрение. - Одна из «девочек» безнаказанной точно не останется – пусть учится ответственности, раз уж больше научить некому. И вы, Реммао. Вот к чему привела ваша безалаберность – и дом сожжён, и сами чуть не сгорели. Вам следовало бы получше присматривать за студентами вместо того, чтоб устраивать личную жизнь. По-видимому, у Амена чешется нос, и он, не удержавшись, растирает его испачканной рукой. Широкие мазки крови ложатся как нарисованные усы. Немного попадает и на прядь белёсых волос. Словно зверь, терзавший жертву зубами и когтями. Ты меня ещё делам сердечным поучи, мясник. Или преподаванию! - Да как вы смеете позорить моего брата?! – возмутившись, рявкает Рэймсс. – Он жизнью за нас рискует, а всё, что сделали вы – это притащили нас против воли за тридевять земель. И для чего? Для вашей охоты на людей! Весь посёлок от хвори вымрет, а вы так и продолжите за «мантиями» гоняться! Да вы человека пытаете прямо у нас под боком! Как тут не запить-то? - Ты сейчас играешь с огнём, парень, - глухо рычит эпистат – гора мышц с кровавыми усами, свирепый буйвол против осмелевшего волчка. – Может, и сам причастен? Расписание выкрал для своих дружков в мантиях? Рука сама собой нащупывает кинжал на поясе схенти. Если эта белая извёстка тронет Рэйма, буду драться, пока всё тут кровью не залью. Но, взглянув во храбрые, пронзительные глаза брата, понимаю, что не хочу его разочаровывать... - Это уже слишком, Амен! – повышаю я голос, с огромным трудом отпустив рукоять. – Назовите нас сразу предателями родины, и помаршируем на костёр. Как раз ходить далеко не надо! Кажется, наша разгоревшаяся свара в любом случае рискует перерасти в рукоприкладство, но тут Дия хрипло давит из себя: - Я... Я украла расписание... Чтобы встречаться с Исманом вне посёлка... Мы все глядим на неё в недоумении, лишившись дара речи. Вот те на. Чуял ведь, что врёт, мымра талантливая... - Твоё наказание обсудим позже, - цедит наконец Амен. – А теперь подите с глаз моих, все четверо! Мне ещё пожар после вас тушить. Он отворачивается от нас, как от кучи навозной, и раздаёт указания ищейкам. Мне слышны чьи-то шепотки: - Понесло писцов! - Реммао - Сет в ребро, загулял мужик! - Наших учил, своих проворонил! Меня трясёт. Дию подхватывают под руки и ведут к лекарям. Эвтида, очнувшись от шока, протягивает мне одежду. Спешно ухожу к себе в хижину, пока не высказал деревенщине и эпистату всё, что думаю. Заперевшись, обтираюсь смоченным в воде полотенцем – измазан в саже, как сердце дерзкой девчонки. Через какое-то время ко мне стучится и она сама, держащая маленький флакон с чем-то густым. - Заходи, - разрешаю я, не допытываясь о причинах визита. Скорее всего, ей некуда больше идти. Синее платьице – всё, что осталось от вещей. Эва ставит флакон на одну из полок и оборачивается ко мне. - Амен не имел права так с тобой разговаривать. Рем, ты же лучший для нас... Для меня... Она делает шаг вперёд и крепко, порывисто обнимает меня. Прижимается всем телом, обвив руками спину. Совесть кричит: «Всё слишком далеко зашло, неправильно, оттолкни, оттолкни!» Но я не могу ей ответить. Заключаю женственную фигурку в таких же тесных объятиях. Теряю счёт времени, зарывшись в душистые волосы и закрыв глаза. Не желая отпускать своё бесноватое, потерянное, утешающее тепло. Отверженные грешники ведь могут держаться вместе? Хоть ненадолго... - Этот хаос всегда следует за мной... - сокрушённо бормочет Эва мне в грудь. – Не могу остановить его. Не могу не говорить зло... Она думает, хижина сгорела из-за неё?.. Думала ли она, что и родители сгорели из-за её «дара»? - Ты ни в чём не виновата, - я заключаю её прекрасное лицо в своих ладонях. – И ты уже не говоришь мне зла. Обсидиан блестит моим отражением. Ей удалось подавить разрушительную тягу ранить других. Ради меня. Моя измученная... Моя хрупкая... Я поспешно прижимаю её к себе, глажу по голове. Как маленькую девочку из сна. Как нескладного подростка с рынка. Шепчу: «Всё будет хорошо, не бойся.» Если буду думать о ней, как о ребёнке, не смогу позволить себе чего-то неприглядного. - Что ты принесла? – наконец поднимаю я взгляд на странный флакон. - Мазь от ожогов. Я видела твоё плечо, - говорит моя помощница, чуть отстранившись. - Позволишь нанести? Отвечаю кивком и неохотно отпускаю её. Сажусь на кровать, подставляя обожжённое плечо её бережным пальцам. Она касается покрасневшей кожи очень осторожно, не причиняя боли. И ощущение... Знакомое. Эвтида накрывала одеялом мои плечи, проводя по коже чуть шершавыми пальчиками. Когда заставала уснувшим за очередным свитком. А наутро приносила вкусный, сготовленный ей самой завтрак. Это было странно - эмпатичная забота совершенно не вязалась с её дурным поведением. Я думал, она пыталась меня задобрить. Хочу поговорить о чём-нибудь, сказать, что она может не волноваться. Не трону, попрошу у смотрителя лишний спальник и лягу на полу. Ревнивец-Келадон наверняка выдаст блохастый кусок лохмотьев, но мне же не впервой... Слова не идут. Запах персика остался на мне. Взрослая девушка, вовсе не ребёнок, сидит рядом и нежно проводит ладонью по здоровой коже ключицы. По груди. Мне не нужно видеть Эву, чтобы понимать – я бы прирезал толпу людей, лишь бы коснуться её в ответ. Что же ты творишь, беда моя... - Знаешь... недавно мне снился сон, - шепчет она на ухо. Я прикрываю глаза, представив её, склонившуюся совсем близко. Как хищница, играющая с жертвой. Опасно близко. Приятно близко. - Расскажешь? – тщетно пытаюсь я собраться с мыслями. - Поначалу сон был плохим, - греет меня её дыхание. – Прошлое, с которым мне помогли распрощаться окончательно. Меня спасли. - Мм... Как загадочно. Представляю себя бесплотной ночной тьмой вокруг неё. Я – дыхание Шу. Я – синева нитей платья. Я везде и нигде. - Спаситель привёл меня на цветущий холм с красивейшим древом. А потом исчез, не зная насколько важен был для меня его поступок. Я поворачиваюсь к ней, к её идеальному лику. С бархатом кожи. С застенчивым многоточием солнца. Объятой тьмой. - Теперь я всегда вижу во сне это великолепное место. Только... - Эва заглядывает мне в глаза. – Там не хватает тебя... - Как ты узнала? – я говорю тихим, охрипшим голосом, не находя в себе сил отвести взгляд. - На тебе была маска. Но я запомнила, как ты перебирал волосы. Запомнила всё, что ты говорил. Она проводит рукой по моим волосам. Затем по скуле. По щеке. По всему телу бегут мурашки. Её касания – неистовый пожар, пьянящий дурман, сильнейшее колдовство. Она забирается ко мне на колени, грациозная, ласковая, как ручеёк, точащий скалу. Словно боится услышать «нет». Или боится спугнуть добычу. Она сводит меня с ума. - Не хочу быть очередным грузом, который ты взвалил себе на плечи, - шепчет на ухо теплота её дыхания. - Раздели его со мной. Мягкие, пухлые губы обжигают мою щеку. Ищут уголок моих губ. Её спина под моими ладонями - словно струны арфы. - Красавица моя... - трепещет шёпот, невесомо скользя по её смуглой, бархатистой коже. Прячется в густой копне волнистых волос. Исчезает в аромате персика вместе с обрывками мыслей «ошибка», «ученица», «предаст». Девичьи губы находят мои, и хищная деликатность движений постепенно перерастает в раскованную жажду большего. Столько лет... Обсидиановые глаза поймали меня на рынке. Не отпускали на лекциях. Всегда выхватывали из храмовой толпы. Не красавчиков-богачей. Не смазливых глупых студентов. Не Рэймсса. Меня одного. Потому я был раздосадован её сонливостью на уроке онейромантии. Мне казалось, она теряет интерес. Даже не думал, что для меня будет столь важно... Не потерять её. - На мне больше нет груза... Я больше не в силах оттолкнуть её. Не в силах убежать. Моё тело - перо. А её - папирус для летописи ласк, гимна безудержных поцелуев. Где-то догорает частичка привычной жизни, а мы растворяемся друг в друге, как в забвении. И сладость новой, непривычной ночи мы будем вкушать без остатка.