Хижина

      Где-то далеко, настолько далеко, что дойти туда мог не каждый человек, за озерами, покрытыми толстым льдом, через который до воды так просто не доберешься, за безжизненной белой пустошью, по которой гуляла вьюга, за высокими деревьями, покрытыми столетним инеем; в холоде, что пробирал до костей и замораживал их, стоял дом. Не деревянный, а из небольшого красного кирпича, обитый деревом, сеном и большим количеством глины. Неизвестно, как был построен этот дом и кем, как единственное окно выдерживало силу ветра, что выл там довольно часто. Как этот ветер не сносил черепицу и как двигался сквозь эту бурю человек, идущий в направлении к дому. Это был точно человек: не было видно его лица, но видно, что он тащил за собой сани, большие сани, туго перемотанные веревкой, чтобы сложенные поленья на ней не скатились.       Он останавливается около дома, привязывает сани к столбу и не идет внутрь, обходит дом, видит незакрытые ставни, которые моментально закрывает, цепляя на все крючки и петельки. После уже идет под навес, набирает охапку рубленых поленьев так, что те чуть ли не выпадают из рук, и только после оказывается внутри дома.       Внутри дома, который пахнет хвоей, сухими травами, а так же чем-то кислым, приятно кислым. Опустив дрова около входа, плотно подпирает дверь, вторую, опускается на пол, откидывая голову назад. Скидывает капюшон, меховую шапку и обнажает растрепанные, хоть и собранные в хвост, каштановые волосы. Домик внутри не такой большой, как кажется, однако живущим внутри хватает.       Входная дверь на углу, чуть в углублении, чем остальной пол. Удобно, чтобы складывать дрова да и вот так садиться, почти как на стул. Большая печь, очень большая, внутри можно уместить целого человека, а сверху, за шторкой, как раз и умещалось ложе, где спокойно влезало уже двое. Небольшое место, похожее на коридор от двери вдоль печи, могло похвастаться окном и двумя сундуками, не более.       Устало скидывает перчатки, разматывает длинный шерстяной шарф. Хлопья снега на ресницах тают, капают каплями на ледяные пальцы, что расстегивают пуговицы — Я уже собирался идти за тобой! — Моментально реагирует на движение второй житель, ставит глиняный горшок на стол и, отставляя ухват, прикрывает печь. — Ты снова не закрыл ставни. — Человек, что вошел, качает головой — Однажды мы так останемся без окна!       Под шубой скрывается свитер, платок, что вешается так же около печи, двое штанов, которые снимаются, чтобы такие же шерстяные платки развязать и оставить лишь штаны. Одеваться в таком холоде нужно теплее, не поспоришь, вот и одеваются, как и во что могут. Он снова откидывается головой на печку и улыбается, смотрит на того, а он стоит, сложив руки на груди.       Все такие же белые волосы, уже спадающие до плеч, большие, словно у ребенка, неестественно желтые глаза, не менее бледная кожа, пухлые, хоть и почти не выделяющиеся, губы. Тоже теплый, без рисунка, свитер. Еще и имя ему дали такое, Люцифер. Кто мог наградить столь нежное создание таким именем?       Он скидывает валенки, видит, как белоснежный, да, именно такое описание ему подходит, белоснежный словно снег мальчик… нет, парень, достает вторые носки, протягивает их вошедшему. — Какая ужасная у тебя привычка задерживаться до бури! Аластор, я же весь на иголках сижу!       Аластор, так звали вошедшего человека. Он выше Люцифера, который достает ему кое-как до груди своей макушкой, но все равно крепко обнимает, стоит подойти ближе. — Спешу тебя расстроить, каким-то жалким ветерком меня не пробьешь! И, чем же будешь меня потчевать сегодня? — А тебе лишь бы поесть! — Но белоснежный паренек, посмеиваясь, прекращает прижиматься к явно уставшему Аластору и усаживается за небольшой, но выглядящим массивным, деревянный стол на толстых ножках. Еды немного: один, но полный горшок мяса, что-то похожее на грибы и, кажется, кора деревьев. В общем, все, что можно раздобыть в таком месте. — Сегодня, к сожалению, как и вчера… — Люблю стабильность, — Перебивает Люцифера с широкой улыбкой Аластор. — Отсутствие перемен, еще никому не вредило — О, ну конечно, я уверен, небольшие перемены, не помешали бы нам! — Люци закатывает слегка глаза, вооружаясь вилкой с толстыми и плоскими зубчиками — Например незванные гости? Хочешь, я приманю сюда что-то большое и зубастое? — Такого как ты? — На вилках оказываются мелко нарезанные куски мяса. — Сочту это за комплимент Люцифер!       В ответ звучит пожелание «Приятного аппетита» сопровождаясь тихим звуком пережевывания еды и легким хлюпаньем носа. На самом деле им повезло, что они в таком лесу встречают что-то съедобное, а уж тем более мясное, в такие места даже животные ходят редко. А это мясо еще и по-особенному нежное, Аластор превосходный охотник! Сегодня оно даже не очень жилистое, с жирком, мягкое и такое красное, объедение! Соли бы еще и того перца, что привозят из-за границы… Тогда было б блюдо достойное королей!       Когда их сюда привели звезды, нет, именно большая звезда под луной указала им дорогу, они нашли эту хижину, совершенно пустой и заброшенной, но при этом не разрушеной, словно ждавшей их. С надеждой, что хозяин не прогонит, молодые остались. Хозяин так и не появился, вот и остановились они тут навсегда.       Подскочив из-за стола, когда мясо было съедено, а котелок вылизан чуть ли не до блеска, вновь залезая в печь, паренек вытаскивает котелок поменьше, и буквально сияет, доставая что-то, внешне напоминающее хлеб. — Я знаю, что оно далеко не такое как хотелось бы, но я попытался!       Он никогда не пек таким образом и в таких условиях раньше, но сейчас вытаскивает что-то похожее, хотя бы внешне, на хлеб. Сейчас, когда они поселились тут, он учится готовить, изучает, чтобы не отравиться и не отравить партнера.       Нет, это точно не хлеб, тут нет никакой ржи или овса, это кора, долго и упорно мелко перемолотая с водой и с другой корой. Внешне от хлеба почти не отличишь, он почти даже мягкий — не сломаешь зубы точнее. Он очень старался. Нарезает его, открывает маленький глиняный горшочек, а там ягоды, можно сказать варенье. Правда как и все в этом месте, почти.       Откуда в лесу взяться сахару, что бы добавить в варенье или вырастить дрожжи, откуда взяться соли, перцу или даже элементарной муке? Хотя к пресной еде привыкаешь быстро, вот и они привыкли. Кислые после обработки ягоды хоть и пахнут приятно, но аж сводят скулы; на странном хлебе из коры дерева, который соответствующе горчит. Люцифер пережевывает, не торопясь, сглатывает этот комок, а следом крупные слезы скатываются по щекам. На что со стороны Аластора слышится грустный вздох. Он приобнимает его осторожно за плечи, облокачивая на себя. — Не реви. — Произносит не громко, почти на ухо и откладывая этот странный бутерброд. Аккуратно вытирает выступившие слезы приподнимая худое личико ладонью. — У тебя все прекрасно вышло — Это так ужасно, что словами не передать, так кисло и горько одновременно… — И шепотом, почти не слышно добавляет — но словно, так вкусно…       И оба замолкают. Этот выбор — спрятаться в этой хижине, закрыться навсегда от мира людей и питаться лишь своими силами, дался им нелегко, ужасно нелегко. Хотя ситуация была тогда непростая, мало, что можно было выбрать. Они никогда не попьют больше сладкого чая, не вкусят кофейных бобов, лишь еловое, терпкое варево. Не выпьют дорогого вина или виски, лишь иногда позволяя себе сделать сухое, и то получающееся через раз, подобие алкоголя. Они никогда не поедят мягкого хлеба, не отправятся на базар за сладостями, не прокатятся на конях во время ярмарки и не искупаются в теплой реке, не поругаются с соседями. Но это их общий выбор — отказаться от радио, отказаться от тепла и всего мира, спрятаться в холоде, под тоннами снега и льда. Невозможно не скучать по прошлому, по тем вкусам, дому и родным. И они скучали. Правда скучали, при этом считали свой выбор, единственным верным.       Все было съедено, вымыто, сложено в ровные ряды, чтобы обсыхало. В доме становилось холоднее, пора было тушить свечи, но они не торопились, хоть и чувствовали, что уже наступила ночь.       Аластор кстати носит очки, но не спешил надевать их — в темноте они не помогут, а в лесу, во время вьюги, от них и пользы нет, вот они и пылятся без дела на полке. Хотя иногда он ими пользуется. Например, когда знает, что вьюги не будет, чтобы разглядеть Люцифера среди снега. Или же за каким-то вечером их отдыха. — Ляжем сегодня пораньше? — Люцифер передвигает скамейку от стола к печи, на что Ал лишь молча кивает, со своей стандартной улыбкой, наблюдая как парень раздевается, надевает ночную сорочку, что достал вместе со второй из сундука, и со скамейки забирается на высокую печь. Она даже для Аластора высока, а для Люцифера и то выше его самого, но он всегда сам на нее забирается. Может, ему так нравится, а может, не хочет помощи просить, хотя Аластора всегда это забавляет, как он запрыгивает и перебирает ногами в воздухе в попытках забраться.       А следом и сам повторяет за ним, переодеваясь, туша свечки и на ощупь забираясь наверх. Задвигает шторку, и оказываясь в полной темноте. Хоть глаз выколи — ничего не видно, хотя прекрасно слышно: не скончаемую вьюгу за стенами, треск дров в печи под ними, хруст веток на улице и много других непонятных звуков природы. Они просто знают, что к стене прибита большая шкура, чтобы та была не такая холодная, что на печи постелен плотным слоем тонюсенький хворост, почти как сено, который накрывает еще несколько тяжелых шкур, создавая почти идеальный матрац, пушистый и теплый, хоть и местами твердоватый. Такая же подушка из хвороста и шкур, шерстяное одеяло, оставшееся от предыдущего хозяина, тяжелое но теплое. Они ложатся, слушают эту громкую тишину, рядом, вместе, под одеялом и стараются уснуть. Хорошо лежится на теплой печи. Соседство и одеяло быстро их согревают, шторка же защищает от потери тепла, не выпуская его.       Люцифер нащупывает своего соседа. Сон у него не идет, хоть и сам предложил уже ложиться. Нащупывает холодные пальцы, что тут же подносит к губам начиная выцеловывать их, старается согреть, подтягивая Ала ближе, подальше от края печи и поближе к себе. — Когда вьюга спадет, нужно дров нарубить… Я хочу помочь! — Не желая прерывать тишину шепчет о предстоящем дне белоснежный. — Дорогой, ты знаешь мой ответ. — Хочу стать сильнее, чтобы помогать тебе. Я все время переживаю… чувствую себя бесполезным…       Холодные пальцы вырывают из теплых рук, хватая чужие щечки, а затем прислоняются к ним и такими же ледяными губами. — Послушай меня, ты не бесполезный. Ты добываешь нам еду помимо мяса, умеешь ставить и собирать ловушки, готовишь, поддерживаешь дом, умеешь обращаться с этой безумной вещью «веретеном», ты, в конце концов, заботишься обо мне. Мы не можем оба заниматься одной и той же работой вместе, все хорошо. Так и должно быть.       За этими словами, не давая ответить следует поцелуй. Аластор не хочет вновь слушать, как он переживает об этом. Последнее время это всплывает достаточно часто и начинает раздражать. В то же время пугая и подпитывая мысль внутри Аластора, что из-за него Люци лишился нормальной жизни и не имеет возможности повернуть обратно.       Поцелуй становится глубже и жарче, дыхание выравнивается в унисон, становясь громче и единственным, что они теперь слышат. Секунды передышки, отстранившись друг от друга, без слов и на интуиции двигает их к дальнейшему действу. На ощупь Люцифер усаживается прямиком на Аластора, укрываясь и уже он держит того за щеки, не спеша начиная спускаться ниже и забираясь под одеяло, в которое Аластор вцепляется. Люцифер не торопясь, кончиками пальцев нащупывает его ножки и начинает выцеловывать. Такие же холодные, слегка подрагивающие в чужих руках. Лишь эта дрожь все выдает, все, о чем Аластор молчит. Молчит что тоже устал, устал от этого места, устал за день, таская километры эти сани с дровами, хотя мог бросить у одного из помеченных ранее деревьев, там то их они потом найдут. И все равно дотащил, привез им дрова, чтобы они оба не замерзли в этой глуши. И ведь дрова не сами появляются, Аластор сам их добывает. Рубит деревья, а те еще отобрать нужно, нельзя просто взять и вырубить все, иначе вместо леса, появится ледяная пустыня, да и дрова сразу не используешь, их просушивать нужно… — Ты все еще не согрелся…       Трудно согреться, когда рацион не сбалансирован. Да, мясо, да, каждый день, но организму не хватает, мало. Они стараются, пытаются есть все, что находят, но здесь трудно найти хоть что-то. Что можно найти в снежной пустыне? Мясо, мхи и лишайники, кору деревьев и некоторую траву, растущую под вечной мерзлотой, которую не так-то просто достать, что уже говорить про ягоды и остальное. — Могу я… — Не спрашивай       Аластор разрешает все, а как тут не разрешишь? И Люцифер целует его, целует его коленки, спускаясь ниже, прикладывая губы к каждому пальчику на ногах, целует стопы, каждый сантиметр его тела, каждую мурашку, бегущую по икрам, поднимаясь выше и целует уже более влажно. Не спрашивает больше, хотя и хотелось бы, целует его член и слышит сдавленный стон. Как же быстро его тело реагирует на такое, ни смотря ни на что. — Тебе не нужно сдерживаться, ты же знаешь… — Люцифер…       Ответа не следует, в дело вступает язык, он облизывает член по всей длине, ведь больше смазки, больше ощущений. Не так много дел в безмолвной пустыне посреди леса, лишь тяжелый ежедневный труд. Правда такое развлечение не может начать надоедать. Аластор быстро скидывает сорочку и язык Люцифера скользит выше, по животу, поднимаясь к груди, где губами пересчитывается каждое выпуклое ребро, но лишь на ключице остается небольшой засос. — Люцифер — Просит Аластор, хватаясь за тоненькие плечи своими длинными ногтями, впивается ими в кожу, на что сверху недовольно рычат. Люци не особо любит такое, это будет долго заживать, саднить… Приходится отпустить, вновь сжимая одеяло, что накрывало их обоих, а ведь оно единственное у них, если кто-то его порвет, ворчания не избежать! — Пожалуйста…       Долго упрашивать не приходится. Люци кусает, слегка прикусывая кожу плеча лишь совсем немного, чтобы оставить след от зубов, но этого хватает на новый и уже несдержанный стон. Аластор прогибается, просит больше, ждет больше. Уже менее аккуратно, руки обоих мужчин скользят по телу, ощупывая каждую клеточку, изучая каждый позвонок и выпирающие косточки, ощупывая все доступные места. Тоненькие теплые пальчики, наконец спускаются, раздвигая длинные ноги Аластора. Люцифер пристраивается, и замирает, лишь прижимаясь, чтобы он знал — все взаимно. Ненадолго они оба замирают, тяжело дыша и пытаясь безуспешно высмотреть в темноте друг друга. Люцифер, чуть погодя, задирает ногу и начинает ее целовать по новой, трется своей щекой и даже слегка покусывая, сгибаясь почти пополам стремясь к внутренней части бедра. Столько времени прошло, и он знает, что Аластор любит долгие ласки, когда кусаешь, кусаешь везде, целуешь каждую его часть, и не важно, как и где. Ох, если бы они могли позволить себе, он бы кусал его больше, оставлял следы своих зубов, словно метки по всему телу. Нельзя. Тело нужно беречь, чтобы просто выжить. — Кусай… — Аластор аж скулит, отпуская одеяло, которое падает где-то за спиной Люцифера, запускает руки под подушку, в хворост, сжимая его до хруста собственных костей и веток. И Люцифер прокусывает кожу наконец добравшись до внутренней части бедра, получая столь сладостный стон. Почему он так любит боль? Будто хочет забыться, будто ненавидит это? Нет, Люцифер никогда не поймет, но он может быть уверен, что ему это нравится, ведь каждый поцелуй заставляет вздрагивать и согревать все его тело. Каждое движение, к которому он тянется навстречу, каждое прикосновение, что он ждет, каждый поцелуй, что отдается мычанием. А редкие прикусывания — жалобным стоном, просящим укусить посильнее! — Аластор… — Сам Люцифер не меньше это любит. Точнее, он любит касаться, любит касания в ответ, когда он слышит партнера, когда от нежности начинаешь плавиться, когда можешь позволить себе поцеловать его любым даже неизвестным тебе способом! А после, облизав свои пальцы, оставив там максимально слюны, опустить их в низ, поднести к плотному колечку мышц и ввести сразу оба внутрь. И следующий просящий стон, сопровождаемый движениями бедер вперед. Люци не видит, но чувствует, чувствует, и обе руки уже заняты лишь низом. Он вынимает пальцы, использовав всю слюну, что есть, чтобы смазать и войти. Пытается быть нежнее, двигаться постепенно, но его руки хватают, сжимают так что после там останутся следы. Его просят, чтобы не медлил, чтобы двигался быстрее, чтобы сжал ногтями, продырявливая бедра, а лучше даже расцарапав. — Люци… прошу… — И он двигается, двигается вглубь, нагибаясь и целуя, целуя грудь, ведь не достает выше. Целует руки, тянущиеся к нему, и ускоряется, перемещая свои на бедра, но не сжимая до крови, лишь до синяков, на что его руки сжимают сильнее.       Они изливаются оба, почти одновременно, под хруст хвороста, завывание ветра и сливаясь в один общий стон. Аластор тянет Люцифера на себя, роняя к себе на грудь, сразу же захватывая его губы в поцелуй, не давая отдышаться. Они дышат друг другом, в эту секунду, становясь одним целым, без какого-то стеснения и других мыслей. А затем Люцифера переворачивают, вдавливая обратно в лежащую под ними шкуру. И прямиком в само ушко, Аастор начинает шептать о том, как же любит его, все еще задыхаясь. Не спеша они кутаются в одеяло, прижимаясь и переплетая между собой ноги, пальцы и растрепавшиеся волосы. Так и начиная засыпать, пока Люци не пищит почувствовав как холодный нос прижимается в его щеку. — Аласто-ор. — В ответ слышится ленивое мычание и это даже немного смешит Люци. — Пусти меня на секунду. Он выкручивается из уже полусонных рук, которые пытаются схватит его то за ноги, то за рубашку и спускается с печи. Слышится грохот, что тут же отбивает Аласторовский сон — Дорогой, ты там впорядке? — Да-да, оступился в темноте со скамейки, сейчас… — Нащупав свечку, сует ее в печь, поджигая об красный уголек с краю от огня фитиль. В избе появляется свет, давая разглядеть насколько он растрепан. — Вернись сейчас же под одеяло! — Люцифер игнорирует злобное ворчание, находя в сундуке, две пары вязаных носков, которые закидывает за шторку, успокаивая разгневанного зверя. И раз уж спустился, быстро подкидывает дров. Он оставляет свечу на скамейке затушив ее, не успевая забраться самостоятельно, его под плечи подхватывают, затаскивая обратно. — Ты все испортил, мне не холодно — Не ругайся, я просто забочусь! — Я знаю. — Стоит им одеться, Аластор утягивает Люцифера под одеяло и расслабленно закрывает глаза       Наконец они обнимаются вновь, прижимаясь друг к другу так, что слышно биение сердца и засыпают. Засыпают, чтобы проснуться утром отдохнувшими, по разным частям печки, но под одним большим одеялом, сквозь тусклый свет дождаться и найти друг друга, снова слиться в ленивом утреннем поцелуе. Кажется у них давно стерты все рамки приличия и нормальности, оба уже давно сошли с ума, но вместе, и не жалеют о сделанном выборе, оставив в прошлой жизни все, что только можно.       Никогда они не поднимут тему этого выбора — таков уговор: не жалеть, а жить. Искать и не сдаваться, что бы выжить. Для чего? Для них, чтобы сохранить этот маленький уголок на печке, эту, пускай и сдержанную, но любовную ночь. Как бы условия не ухудшались. И эта их жизнь, и она была им дороже всего на свете, придавая сил просыпаться по утрам и двигаться дальше, не давая опустить руки как бы тяжело не было.

***

— Солнце встало — Я знаю Ал, я знаю — Если мы не растопим печь… — Аласто-ор… Ну пожалуйста… совсем немного… ну пообнимай ты меня! — Как ты еще не устал обниматься? — Ты сам говоришь это, из моих волос! Между прочим из-за этого я и проснулся! — Твои волосы пахнут елкой… И чем-то еще, мне кажется сладким… Можно я откушу от тебя кусочек? — Ммммфр, неугомонный, даже не думай!