Хижина

Аластор

Аластор

            Аластор

                                                                                                                                                                                                                  Аластор

Голоса продолжали кричать, то становясь громче, то угасая с каждым мгновением. В них было что-то отдаленно знакомое, словно он их знал. Они звали, разливая теплое чувство в груди, но в то же время заставляли сердце сжиматься сильнее, но не спеша, словно беспокоились о нем. И в то же время это было невыносимо. Невыносимо как жажда, нахлынувшая посреди улицы или не меньшей силы заставший в пути мороз.

Кажется, было что-то безумно важное, о чем он позабыл, и голоса словно пытались напомнить ему об этом. Потому они и пытались кричать.

Почему так жарко? Разве не должно быть холодно? А почему должно быть? Если тут так тепло и уютно, разве это плохо? Ему так давно не было полностью спокойно, как сейчас. Будто с плеч падает огромный груз.

.

Аластор

.

Что же важного он мог забыть?

.

.

.

.

.

.

      Матушка всегда любила парное молоко, прям с пенкой, только-только из-под коровы. Оно пахло сеном, слегка щекотало нос и, казалось, было сладким на вкус. Всегда было жирноватое, куда лучше этого набирающего популярность сухого молока. В нем ведь и вкуса толком нет, и запах как от воды! Да и вкуснее нет молока, чем то, что именно матушка приносит по утрам.       Кажется, она просила не хулиганить, пока вышла в магазин. Аластор уже не помнит, но не могла ж она просто молча уйти? Какая, кстати, знакомая мелодия по радио играет, скрипка, еще и в соло! Знакомая, но не разборчивая. Ноги не слушаются, отчего он не может встать и подойти к радио, чтобы увеличить громкость и насладиться в полную силу. Было чертовски лениво, тем более за окном бушевала вьюга. Вьюга? А если там так много снега, то почему не горит камин, и где же матушка? Вот она! Такая родная, такая молодая, в платье даже в такую погоду. И с передником, на котором еще остались отпечатки муки. Она готовила? Интересно, какое блюдо? Может его любимый пирог, или пирожки? Почему его волнуют эти вещи с утра пораньше? Просто перепутал с другим днем, а может уход матушки и вовсе приснился. Да скорее всего, перепутал спросоня. — Просыпайся, дорогой. — Зачем она просит его проснуться, он же не спит. Так ласково гладит по волосам, нагнувшись, берет его на руки. Ох, это зеркало? Тогда почему там матушка на руках с каким-то ребенком, еще таким маленьким… Стоп, если это зеркало… Верно, матушка держит его на руках. Почему он ребенок? А хотя, кем ему еще быть? Правильно счастливым ребенком, что отвернется и крепко обнимет свою мать! — Могу я еще тут остаться? — Такой недетский голос, он пугает, хрипит и словно уставший, побитый жизнью. И это из его рта эта жуть? — Как пожелаешь. — Ей не показался его голос странным? А ему самому почему он кажется странным? На руках у матушки хорошо. Она усаживает его на свои колени оказавшись вновь на диване и сует ему конфетку, такую вкусную, с рисунком елочки. Как не обычно! Он никогда такой не ел! — Тебя ждут, дорогой. Твой друг, помнишь? Ты обещал ему вернуться. — Вернуться? А куда? — Какие у матушки большие руки. Так приятно, когда она гладит по голове, смотрит своими глазами, полными любви. Ну что же еще нужно для счастья? Почему ее брови так грустно изгибаются и улыбка становится не такой широкой, сползает так стремительно…?       Сидеть у матушки на коленях, безумно хорошо. Ребенок вновь чувствует себя счастливым, утыкается в белый передничек своим крохотным носиком и глубоко вдыхает. Матушка пахнет молоком и свежей выпечкой. Верно, ведь еще утро и время завтрака! Маленькие ручки вытягиваются вперед и обнимают матушку, не в состоянии полностью обхватить, цепляясь за ее коричневое, непримечательное и довольно простое платье. А матушка гладит по растрепанным волосам, мычит в такт скрипке и слегка укачивает, практически отправляя в полудрему малыша. Из комнаты приходит отец… Отец? Он разве не убил его?

Всмысле, убил?

      Отец начинает говорить, что-то про гадкую погоду и людей вокруг, но отдалено, его не слушают. Ребенок заинтересованно разглядывает вышивку на фартуке, давно он его не видел. Тоскливое ощущение вертится в голове, когда он видет знакомые кропотливые стежки. Серыми нитями, вышит интересный узор, среди которого особенно выделяется изящный и стройный олень.

Олень начинает краснеть, а пятна крови стремительно растекаются по всему фартуку.

      Точно, отец убил мать! Аластор смотрит на матушку, отрывает закрывающиеся глаза от такой любимой груди, а та гладит его по голове и улыбается, хоть и печально, но держит улыбку для него, для ребенка. Но он же… Он ее убил… Люцифер подтвердит. Он же скрывался у него из-за того, что после он убил… Люцифер, а где он? Матушка про этого друга говорила? Ноги не держат, чтобы вскочить, хоть разум и просит, а мышцы, словно у игрушки, не слушаются! — Отпусти меня… — Голос такой тихий, похожий на плачь, резко перестал быть грубым и взрослым. — Я вернусь, но мне нужно проверить… Я не уверен… — Тогда поторопись. — Все тело скованно, руки трясутся, сбивается дыхание, пока воспоминания проносятся перед глазами. А матушка ставит его на пол, она такой высокой кажется. А он падает на спину, в бесконечную пропасть, слыша удаляющийся голос. — Но ты с возвращением повремени, я никуда не уйду, буду ждать тебя, сколько потребуется, мой дорогой.       Он бы и рад что-то ответить, но тело не слушается, ноги болят ужасно, голова раскалывается, и становится безумно жарко, кто-то закрывает его глаза теплой, нежной рукой, и темнота поглощает Аластора. Обхватывает своими темными склизкими щупальцами, пробираясь ими в рот, проникая глубоко в кишечник и вызывая судорожное желание проблеваться, дерет изнутри, заставляя биться в агонии даже внутренности и рвет их следом на куски, смешивая и превращая в собственную часть темного нечто. Звучит знакомый, но громкий хруст костей, и темнота приобретает знакомые очертания, вот только, кажется, не покидает его тело.

***

      В горле стоял ком, пока сухие губы раскрылись в болезненном стоне. Ломило все: и кости, и тело. Но больше всего болела нога, которой даже не было возможности пошевелить. Болела она противно тянуще по всей области, да так, что стоило осознать, ее тут же свело судорогой, что все равно, ощущалась менее болезненно по сравнению с основной болью. — Аластор? — Люцифер сидел у раскрытой печной дверцы, ставил туда глиняный горшок, старался разогреть и его, и печь. Он грел и свои трясущиеся пальцы, что из синеватого принимали здоровый оттенок кожи. Его слегка начинало морозить, а лицо безумно болело, словно по нему прошлись железной щеткой для чистки рыбы. — Пить… — Аластор же ощущал себя в разы хуже, тело продолжало не слушаться, а боль появилась и в голове, стуча молоточками по вискам и сползая в горло. Казалось, что темные щупальца из сна остались, продолжая драть изнутри, впрочем и снаружи тоже. Кожа ощущалась не родной, стянутой, перед глазами все начинало расплываться (не то, что бы он видел все прям четко), а боль в ноге только продолжала разрастаться.       Наконец, шторка отворяется, слабые лучи солнца светят в глаза, но из-за их силы даже не могут сделать больно, да и затем Аластор видит силуэт Люци, его дорогого. Это даже вызывает слабую улыбку, хоть и ненадолго. Ал ведь не слепой. Когда все перестает плыть, он замечает, что тот выглядит ужасно: впалые щечки, большие чем он помнит синяки под глазами, сухая, потрескавшаяся кожа и лопнувшие губы. Он и так был худым, да выглядел слегка болезненным, а теперь и вовсе все бросалось в глаза. Немытые волосы, даже не собранные в хвост, лежат пластами на плечах, а глаза еще и красные, с каким-то словно мутным взглядом. — Люци… — Аластор зовет его, но на зов не реагируют. Молча приподнимают голову больного и приставляет к губам деревянный ковш, наполненный холодной водой.       Она бьет по больному горлу, словно царапая его, но жажда была ужасная и Аластор выпивает всю воду, только после облизывая все еще сухие губы с очередным болезненным стоном, наблюдает за тем, как его дорогой скрывается за шторкой. Не было сил даже остановить его, хоть и хотелось безумно. Хотелось узнать, что случилось, что произошло, и почему у него ощущение, словно по телу проехался поезд. Еще и такой резкий холод бежит по телу от ледяной воды. А Люцифер молчит, занимается чем-то за шторкой, не разговаривает. Аластору остается лишь вновь попытаться уснуть, что не получается от слова совсем. Болело все, было холодно, и он еще думал, что это сначала казалось ему, но потом понял — печка и вправду холодная… Что-то случилось. А Люцифер молчит! Не говорит ему ничего! Стучит ножом, даже не пытается придумать или вспомнить глупенькую песенку, как делал это обычно при готовке. Аластор может только догадываться о происходящем, хмурясь и прислушиваясь, как любимый подкидывает дрова в печь. Молча, ничего не рассказывая и не объясняя.       Лишь спустя какое-то время — несколько часов, если точнее, он наконец чувствует исходящее от печи тепло, а затем и вовсе Люцифер с тарелкой забирается наверх. Ставит её на край, поднимается сам, аккуратно усаживает лежачего и, несмотря на болезненные, сдавленные стоны, впихивает ему посуду в руки, вытаскивая вилку из кармана. Начинает кормить заранее порезанными кусками мяса. Ал выдыхает, ведь он знал, сколько мяса оставалось, а значит, если оно в тарелке, он пробыл не долго в этом состоянии. Вот только его смущает молчание. Где привычная болтовня обо всем? Почему Люци не рассказывает ему, как прошел день или почему, в конце концов, не поругает за то, что тот опять в бурю опоздал домой, заставил его волноваться! Однако, Аластор поддерживает тишину, раз так нужно, да и у самого сил немного, их будто чем-то откачали, словно он всю ночь активно работал. И как же он голоден, кажется, будто того, что он уже съел, не хватает. Ал дает себе передышку, но видя, что его дорогой собирается уйти, слабо хватает того за руку, заставив обернуться. И какой же пустой получает в ответ взгляд, направленный прям в душу. — Люци, поговори со мной… — Говорить тяжело, голос осипший, и слова даются с трудом, а Люцифер еще и руку убирает, почти вырывает ее, молчит, спустившись с печи, и задергивает штору, кажется, не только между печкой и комнатой, но и в диалоге. Что полностью подтверждает подозрения Аластора о том, что что-то случилось. Люциферу тяжело. Он буквально только осознал положение всех этих дел, осознал, что происходит вокруг и… Нужно поговорить об этом с Аластором. Они оба сейчас не в лучшем состоянии. Нужно, но как же ему не хочется знать, что ему сейчас скажут! Итак тошно от всего!       Люци смотрит на свою порцию, что стоит на столе и ждет его. Она намного меньше той, которую он скормил лежащему на печи Алу, но мясо, что лежит в ней… Аппетита нет совсем, хотя живот сводит от голода. Светловолосый аккуратно подцепляет на вилку кусок и сует его в рот. Сейчас мясо кажется сладким, даже будто подсоленным, рот наполняется слюной, и Люцифер проглатывает, заставляет себя, ведь организму нужна энергия. Ему кажется, что он отчетливо чувствует, как этот кусок спускается по пищеводу. А после поднимается стремительно обратно и Люци сразу же бежит к двери, вылетает без одежды на улицу, где его выворачивает. Во рту вновь этот горький привкус, вновь глаза намокают. Он отплевывается и от злости пинает пенек для колки дров, что стоит рядом, тот падает и немного прокатывается в сторону. Возвращаясь в дом, видит, как Ал, отодвинув шторку наблюдает за ним. Точно, он же все еще сидит… Люци не смотрит ему в глаза, боится. Стирая остатки слюны с губ и запирая двери, парень забирает свою порцию и поднимается обратно на печь к Аластору. — Добавка. — Понимает, что ему не верят, чувствует, как Аластор начинает нервничать, чувствует, но не поднимает на него взгляд. А ведь должно быть сейчас наоборот. Он должен отдыхать, а Люцифер нервничать. — Люци… — Аластор кладет руку на чужую ногу, что оказывается рядом, слабо сжимает и поглаживает ее как может. Они оба замолкают. Виснет тишина, в которой тарелка отставляется подальше, на край, и Аластор аккуратно перехватывает чужие пальцы. Он будто чувствует, насколько они ослабели. А ведь у самого руки дрожат, ведь и сам сейчас сидит, из последних сил двигаясь. — Поговори со мной, прошу. Люцифер все же решает, что да, им нужно поговорить. И это тяжело. Он устал, устал за последние дни. Это место и так активно высасывает силы своим ледяным неизменным пейзажем, тем, что работать тут нужно без продыху, так еще и гора с маленькой тележкой навалившихся проблем. Люц смотрит на Аластора. Еще совсем недавно они клялись друг другу в любви, совсем недавно они еще буквально… Были счастливы? Почему он ставит этот факт под сомнение? Он был счастлив с ним, ждал его возвращения и не жалел о сделанном много лет назад выборе. А сейчас так тошно от всего, словно вот-вот опять вырвет. — Ты не вернулся тогда с охоты… Помнишь это? — Начал свой рассказ издалека Люц, заставляя сразу же задуматься и вспомнить, что случилось в тот день. Ал вспомнив события лишь кивает, и тогда он продолжает. — Ночью тоже не вернулся. И я пошел искать тебя! А еще началась метель, и я переживал, что совсем тебя потерял! А потом я еще и нахожу тебя… Холодного, неизвестно, живого ли и вообще не около обычных троп! Я всем звездам тогда молился, чтобы ты был жив. Люци смотрит на Аластора, ему становится больно. Мысли, что в тот момент бушевали в его голове возвращаются, что, если Ал пропадет, исчезнет? Вот возьмет и умрет? Из глаз льются слезы, с новой силой, как тогда когда Люцифер искал его, даже ощущения на щеках те же. Становится жалко, жалко того себя, что остался в этом ледяном плену один, совершенно один. Сердце сжимается сильнее, ведь он прекрасно понимает, на каком волоске был Аластор. Вокруг ни врачей, ни лекарств. Ничего! Шанс, что Аластор просто перестанет дышать, лежа на этой печи, рос с каждым днем! — Я не знаю, — голос прерывается, он словно вновь возвращается в ту ночь, когда только чудо указало ему дорогу, — не знаю, как ты выжил, я… — Он закрывает лицо руками и утирает слезы, чуть вздрагивает, когда Аластор пытается слабо коснуться его лица, но укладывает его руку обратно к себе на ногу. — И потом, когда я думал, что все хорошо, когда чудом каким-то тебя сюда затащил, я… — Смотрит на Ала. На печке темновато, но даже так они оба чувствуют, что говорить не легко. Люцифер, переходит на шепот, а слезы резко заканчиваются. — Я нахожу твою пещеру.       В воздухе будто вновь появляется мороз, хоть старая печь и нагревается. Он пытается подобрать слова, пока внутри все еще бушуют эмоции, противоречат друг другу, сталкиваются, создавая эти противоречия и полный ступор, от чего он просто не знал, что делать. Но то, как их много как они душат, говорит лишь о том, что Аластор все еще не безразличен Люциферу. От чего становится еще более тошнотворно. — Люци… Мне жаль… — Ал подает голос и замолкает, смотря, как он поднимает руку, как вытирает свои и без того красные глаза стирая остатки капель. Так вот в чем дело, ему не показалось. Ал всегда чувствовал, когда Люциферу плохо, но сегодня словно особенный день, все хуже некуда. — Мне правда… жаль. Ему ставят в руки тарелку, и Люцифер отодвигается, прислоняется боком к дальней стене со шкурой, подгибает ноги и отводит взгляд, не откликается, когда его зовет Аластор. Он чувствует себя собакой, чей хозяин молча уехал из дома и оставил ее. Чувствует себя преданным и глупым, ведь верил ему. Ведь он верил Аластору! И хуже того, что он обманывал его, это то, что он делал. Ал знал, что Люци пугали эти убийства, еще тогда, знал, как он относился к смерти, а тут еще и поедание людей, и все равно! Он понимает, что тут играли примитивные инстинкты: чувство голода и простое желание выжить. Он понимает, почему Аластор так поступил, понимает, что ему было тяжело не меньше. И возможно, эгоистично винить его в этом, но ведь и Ал знал, как Люцифер к этому относится, вот и молчал. Аластор не выдерживает, отставляет тарелку и пытается переползти по кровати, правда, ему не дают этого сделать, останавливая и уже укладывая обратно, на спину. Люцифер давит на его плечи, стараясь не пересекаться с ним взглядом. — У тебя сломана нога, тебе нельзя шевелиться. Лежи! — Сердце разрывается, ведь Ал видит и чувствует Люцифера: на его лице опять все написано. — Пещеру нашел еще один человек… И побежал в деревню. — Значит… Мы опять в розыске? Что ж, кажется, нам не привыкать к побегам… — Он выдавливает из себя вымученную улыбку, старается хотя бы пошутить, отвлечь. И несмотря на прижатые к кровати плечи, приподнимает кисти рук, чтобы положить их на спину Люциферу. — Нет. Он… не успел убежать… — Люци жмурится, делает глубокий дрожащий вдох, а затем и скулящий выдох, словно прося пощады, что после переходит в нервный смешок. — Я догнал его Он пытается отвлечься, садится, тянется за злополучной тарелкой с едой. Та падает на пол, однако, уйти ему не дают. Чужие руки соскальзывают со спины на талию, Ал сжимает свои пальцы, насколько может, стараясь не отпустить, боясь, что они не вернутся к этому диалогу, боясь, что Люцифер уйдет. — Ты же знаешь, что ты поступил так, как должен был? — Я убил его, Аластор! — Люцифер резко срывается на крик, поворачиваясь к возлюбленному лицом и затем переходит в истерический смех. — Ничего страшного в этом нет, Люцифер. Я понимаю, тебе больно и страшно, но это пройдет. Ты даже не вспомнишь его потом. Постарайся принять это и… да и ты же знаешь, это я во всем виноват — Но ты не виноват! Я знаю, что ты… Что ты хотел как лучше! Но от этого не лучше! — Люци размахивает руками, эмоции принципы, страх, всего сейчас слишком много, что бы Люцифер так просто успокоился. — Люци… Любовь моя, прошу дыши. В том, что ты сделал ничего плохого нет. — Люцифер вновь усмехается на слова Аластора, будто они не об убийстве говорят, а о сорванном цветочке или испорченном галстучке. — Это не так. Это плохо и не правильно. Ты даже лучше меня это знаешь! Вспомни свою мать, ты… — Люцифер! — Мать это его больная тема, но Ал быстро берет себя в руки, ну, насколько можно взять себя в руки в таком положении? — Скажи мне, чем это отличается? Почему это убийство хуже, тем то, что я убил отца? — Ты защищался… и у тебя… — Аластор перебивает его, не давая высказать глупость про выбор — Но и ты защищался. — Из последних сил, отпуская Люцифера, Ал перекладывает свои руки, одну укладывая на впалую щечку. Почти не слышно, шепотом добавляя, надеясь не на очередной взрыв эмоций, а на успокоение. — Мы просто выживаем как можем мон шэри.       После небольшой паузы и наконец вновь появившейся вымученной слабой улыбки, Люци поднимает усталый взгляд. — Ты до сих пор помнишь эти фразочки? — Нет, как высшее общество все учили французский и все же, за годы жизни в лесу, кое кто уже и забыл его вовсе. — Я между прочим, мог хоть весь эфир, на французском провести! Мне просто добро не давали! — Что нам теперь делать? — Укладываясь наконец рядом с больным, спрашивает Люцифер, давая Аластору выдохнуть. Признаться честно, он на этот диалог потратил все свои оставшиеся силы. — Ну… Ты мог бы бежать, оставив меня тут, найти милицию и сказать, что я держал тебя в плену… Глядя на твое лицо, тебе безоговорочно поверят. — Не могу. Я не могу так поступить. Я все еще люблю тебя. Что я буду делать без тебя? — Ал вновь слышит в его голосе слезы, правда ответить не успевает, он закашливается и закрывает глаза с тяжелым болезненным стоном.       Люцифер поднимается, попутно успокаиваясь, спускается вниз и разбавляет хвойное варево, заменяющее чай, уже почти кипятком. Давая чуть остыть он быстро подкидывает дров в огонь для жара и убирает упавшее месиво из тарелки с пола, возвращаясь вновь наверх. — Чаю? — Буду безумно благодарен — Приоткрывая уставшие, между прочим, с не меньшими синяками глаза.       Ему помогают усесться. Слишком много движений, нога вновь напоминает о себе, да и Ал сам не может уже удержаться в сидячем положении. Он кружку то с трудом держит на коленях. Ничего, за последнее время, Люциферу не привыкать кормить Аластора с рук. А после они вместе лягут спать может конечно, не в обнимку и по разные стороны кровати, но все же, вместе. Аластор уснет быстро, проваливаясь в темноту без снов, может ночью у него поднимется температура или посреди ночи он проснется, но остальное время спать он будет крепко. Люцифер же наоборот, уснет нормально лишь под утро, перебирая в голове их диалог и пытаясь найти компромисс с услышанным и своими принципами.

***

Утром ситуация становится не лучше: если Аластор еще просто не успел набрать сил, то Люцифер на своей диете из воды и древесины да без сна, наоборот, их теряет. Причем стремительно! Он очень тяжело поднимается с печи, потом и вовсе приземлившись падает. Аластор определяет на слух это, как и то сколько раз из его рук выпал нож. Но комментировать не спешит, уж не ему, что сидеть вчера сам не мог, говорить что-то про питание и остальное. Вот только, время обеда, еда у Аластора есть, а Люци опять воротит нос. — Вкус же не поменялся, в чем проблема? — В том, что это человек и это не нормально! — Как заезженная пластинка, нет, он всегда был таким упертым, но периодами, у Ала дергался от того глаз. — Нормально будет просто выкинуть все? — Люцифер опускает голову на чужие слова, и слышит тяжелый вздох рядом. — Пожалуйста, поешь. Представь, что там другое мясо. Я понимаю, это тяжело для тебя — А почему… Ты так спокойно ешь? Не могу вспомнить, что бы ты не ел… — Он хмурит свои брови, напрягаясь и уже с некой опаской поглядывая, на Аластора — Давай, после еды я тебе об этом расскажу? — Аластор прикрывает глаза, все это напоминает разговор с ребенком, а не со взрослым мужчиной! Может, у него уже старческая болезнь? Аластор слышал, что после определенного возраста, люди откатываются назад в развитии — Не-ет! — Я ел людей и до того, как мы начали жить в лесу — А? — Еще, до того как мы познакомились. Хотя, тогда это было скорее интересом, словно попробовать какой-то деликатес. — Аластор расплывается в улыбке. Первый раз, человечину он вкусил сырой. Его эмоций тогда не описать было, хотя отвращению среди всего спектра, места тогда не нашлось. — Кхм. Не скажу, что увлекался этим, однако признаю, блюда с таким мясом, выходили куда изысканнее… — А где ты… Брал это мясо? — Тебе не понравится ответ, Люцифер. — Он слегка качает головой, надеясь, что чудесным образом диалог закончится сам — Я догадываюсь. Получается, ты занимался убийством… Подожди… — И да и нет. Я помогал подчищать улицы от мусора и сбывал тела одной милейшей даме. Одни были насильниками, другой бил свою жену, о-ох и встречались особенные уроды, например один священник, разводил маленьких девочек на… — Стоп! Стоп-стоп, я понял… Я понял… Можно пожалуйста без деталей… — Аластор неоднозначно пожимает плечами, словно: «ты же сам спросил» — Звезды… Это с кем же я живу… — С очаровательным убийцей сердец? — Аластор кладет одну руку на грудь подмигивая Люциферу. Правда, попытка перевести все в шутку не удается, заводя шатена в неловкое положение. Он даже отводит взгляд, неловко перебирая волосы.       Молчание никто не прерывает, Аластор в неловкой тишине возвращается к еде, а Люцифер стараясь не думать о полученной информации, глубоко вдыхает подхватывая небольшой кусочек мяска. Кусок вновь оказывается во рту. Люцифер почти не жует, проглатывая так. И все повторяется, рвотный позыв, практически сразу же. Разве что, в этот раз его не успевает вырвать, Ал хватает руку Люцифера и прижимает его ладонь ко рту, стараясь давить сверху своей рукой, насколько может. Не дает выплюнуть все обратно, заставляя проглотить сквозь появившиеся слезы. На самом деле этот взгляд режет как ножом по сердцу, он ведь знал, что будет такая реакция когда Люцифер узнает. Знал и все равно допустил, что бы все раскрылось. — Мы все время ели людей? — О нет-нет-нет. Если я мог что-то поймать, я обязательно это ловил. Ты молодец. Теперь тебе нужно съесть всю тарелку. — А сам прикрывает глаза, облокачиваясь на Люцифера, пряча лицо на его плече, он то уже опустошил свою тарелку. Да и голова кружится, все же он потерял много крови, еще и ноге легче не становится, наоборот появляется ощущение словно ей только хуже с каждым днем.       Люцифер какое-то время молчит, гипнотизируя тарелку взглядом. Словно, от этого мертвые оживут или мясо вдруг станет крольчатиной. Голова тоже начинала болеть, от размышлений. Люцифер все же сдается, потихоньку начиная заканчивать трапезу, под конец, вроде бы даже справившись с рвотными позывами. Заметив, что Ал уже спит полностью облокотившись на чужое плечо, его уложили обратно на спину и оставили на печке укутав и укрыв всем, что там было. Люци максимально тихо спустился, закрывая штору. И вернулся к привычным ему делам: уборка, где он зачерпывает снега с улицы, ставит воду греться в печь. И пока тот греется, принимается выметать скопившуюся за все время пыль. После идет на улицу за дровами, а то скоро уже топить нечем будет, попутно подмечая, что давно никто не чистил снег и скоро они не смогут открывать дверь. Дел накопилось очень много и, пожалуй, когда Люци их стал переделывать, ему даже полегчало.       Когда вода нагрелась, парень мочит одну из тряпок и идет вручную протирать все в их маленьком доме. По правде говоря, научился этому он лишь здесь, ведь в обычной жизни, у него для таких дел, были горничные. Люцифер в лесу вообще многому научился, по большей части благодаря Аластору, тот же словно всю жизнь готовился к своему заточению в лесу. Это даже слегка смешит Люцифера. Выходит, он совсем не знал, того с кем живет?