Как уничтожить ангела

      – Я несколько удивлён, что…       – Тц-ц, собаки не умеют разговаривать, только лаять, – давление на шее вынуждает Галлахера кротко и сипло вдохнуть, глаза – закрыться, пальцы – поджаться, возбуждение – расплыться по телу, но особенно ощутимо наслоиться в паху, зудя и чешась между твердью напряжённых мышц.       Рабочие смены редко заканчивались для него вот так, вернее сказать – это первый раз, когда его приставили сидеть в ногах на цепи. Но жизнь бывает причудливой, а Галлахер довольно податлив и любознателен, оттого с большим рвением обошёл все лабиринты и ловушки в доме одного из лидеров Семьи, и с большим энтузиазмом позволил надеть на себя ошейник.       Мягкий звон цепей оставался для него где-то за границей слышимости, вместе с шорохом выглаженной одежды, мелодией исцарапанной пластинки и едва различимой болтовнёй Часика, круглосуточно транслируемого на уличных экранах. В пурпурном цвете неона тонул бархатный диван и пустой письменный стол, застрявший на потолке комод и несколько повисших в воздухе бутылок с колыхавшимся содержимым.       О, одна из этих бутылок была бы сейчас как нельзя кстати.       – Голос, – интонация приторно-сладкая, но в поддельном спокойствии двойное дно – от неё сквозит опасностью, от которой не спастись бегством и не найти безопасного места. Уж Галлахер знает.       Он подаётся вперёд и послушно открывает рот: утробно рычит, обнажая подточенные собачьи клычки. Широко и мокро лижет – прямо по промежности, – и послушно смотрит снизу вверх, застывая в янтаре расширившихся зрачков.       – Кажется, прошлый хозяин не научил тебя хорошим манерам, – Сандей ставит стопу на его грудь, отталкивая от себя скорее в предупреждающим жесте, чем в грубом, и с улыбкой отмечает след от подошвы обуви, отпечатавшийся на влажной коже. Помимо пыли, капелек пота и шрамов на ней не было ничего. Почти ничего. Если не брать в расчёт блестевшие серебром штанги в пробитых сосках, плотно сидевшие мягкие ремни портупеи и объёмные чёрные перчатки, полностью ограничивающие движения пальцев и почти не отличающиеся от боксёрских, но служащие для игр более… интересного характера.       Уперевшись кулаками в пол, Галлахер встаёт на четвереньки, лукаво ухмыляется и склоняет голову в бок. На языке чешется множество слов, но пока что он глотает безмолвие.       – Рассказать, как ведёт себя послушный пёс? – с манерами и дисциплиной Сандею надо бы в конфессионале сидеть, а перед его бархатным голосом колени приклонять и каяться-каяться-каяться. Вот только Галлахер никогда не исповедовался и начинать не собирался. Он вообще ни коем боком к вере не относился: истина непостижима, а знания о мире слишком размыты чтобы делить его на чёрное и белое, поэтому ему всё равно и на святош, и на грешников, и на всех остальных. Но если Сандею так сильно полюбилась роль ведомого светом серафима, то он не против побыть для него тринадцатым апостолом. – Послушный пёс не доставляет проблем своему хозяину. Когда ему говорят сидеть – он сидит, лежать – лежит, а когда говорят заткнуть свою пасть – он не издаёт ни звука. Понимаешь, к чему я веду?       Связки слегка тянуло от долгого упора на холодный паркет, но Галлахер не отводил взгляд, лишь по-собачьи встряхнул головой, попытавшись избавиться от тесноты чужих слов, севших на него словно одежда не по размеру. С очередью недоброжелателей немудрено, что его присутствие на Пенаконии не осталось незамеченным. Мало ли какой ищейке удалось донести или увидеть его в обществе Келуса или других выходцев со Звёздного экспресса. Впрочем, особой погоды это не делало пока главные козыри оставались при нём, а в его личности не обнаружилась прореха. Всё это ничего. Совсем ничего по сравнению с игрой с прекрасной маленькой пташкой, увлёкшейся старанием подчинить всё себе и переставшей замечать, как вокруг воздвиглись прутья золотой клетки.       Сандей поднялся почти не слышно, с какой-то выверенной грацией и лёгкостью, и медленно пошёл в обход. Звенья цепи перекатывались с каждым его шагом, вынуждая Галлахер вязко сглатывать и отчётливо чувствовать его прожигающий взгляд, единым скользящим движением клеймивший кожу. От него сплющивало лёгкие и особенно сладко тянуло в паху; дотянуться бы, потрогать, но…       – Ненавижу, когда что-то не поддаётся контролю, – Сандей наклоняется так близко, что теплота его дыхания мокрым пятном оседает на колючей от щетины щеке. И от него ли или от тянущегося с пола холода, а по коже, закрытой броским корсетом из шрамов, тут же рассыпалась горсть мурашек и разлетелась по плечевым дугам. Сандей потянулся к ним и собрал на внутренней стороне ладони сколько смог, а затем жёстко обхватил чужой подбородок и развернул к себе. И ох, выражение Галлахера стоило того, чтобы желать поставить его на колени ещё разок: упрямый, крепкий и хорошо сложенный, он выглядел совершенно очаровательно сидя на поводке, а не за стойкой безвкусного бара, выслушивая неудачников пришедших избавиться от скребущей о грудь меланхолии. Тот может и умел выслушивать, да только роль бесплатного психолога не слишком насыщала жадный строптивый характер; сменить бы декорации, костюм, и вот, уже лучше. Однако и в этом образе находилась несостыковка: даже в таком положении офицер Гончих не растерял свою смелость. Ни единого грамма смущения или страха. Напротив – он словно воспылал какой-то невообразимой животной энергией. – Удивительный ты.       Сев на колени и позволив посадить себя на цепь, Галлахер не надломил даже кусочек собственной гордости. Это… распаляло и производило большее впечатление, чем попытка понять что в его личности не так; думая об этом, Сандей словно хватался за стремительно улетавшего воздушного змея, но ниточка то и дело выскальзывала из его рук.       Галлахер прикрыл глаза, послушно выгибая спину и стоически игнорируя твёрдо стоящий член, едва холодные пальцы бесконечно-медленно прошлись по линии позвоночника; другой рукой Сандей по-прежнему держал его лицо повёрнутым к себе. Довольствовался, крылатый, каждым проблеском вожделения, каждым движением желвак и реакцией на свои ласки-пытки, от которых впору бы попросить прикоснуться к себе. Галлахер мог – самолюбие это не сотрясло бы, – да только временное клеймо «молчуна» всё ещё на нём.       Ладонь настойчиво давила на поясницу и заставляла прогнуться ниже, отставив крепкие ягодицы вверх. Сандей действовал со знанием дела, словно вычитанным в одной из многочисленных книг в своей огромной библиотеке: тонко чувствовал грань, дозируя грубые прикосновения с нежными. Прямо как чёртов бармен, только вместо жидкости – чувства и ощущения, а вместо хайбола – чужое тело, жадно принимающее всё что дают.       О, Галлахер ненасытен до этого и прогибается ещё ниже. А потом ещё и ещё, до лёгкого дискомфорта в пояснице, пока пальцы ласково ведут вдоль ягодиц, опускаясь ниже и принимаясь исследовать внутреннюю поверхность бёдер: оглаживают чувствительную кожу, дотрагиваются то до углубления между ягодиц, то до бархатных складочек, то опускаются ниже – задевают мошонку и яйца.       – Видел бы ты себя, – мягко смеётся и указывает взглядом на влажный член. – Никак начался гон?       У Галлахера скулы сводит от желания показать своё красноречие и поговорить о хозяевах, но вместо слов он издаёт тихий скулёж, тычется носом в чужую ладонь и мокро лижет поперёк. Топчется кулаками в перчатках и разве что хвостом не виляет; будь в арсенале этого психа пробка, она бы непременно уже была в нём.       – Весь течёшь и выглядишь таким нуждающимся. Хочешь, чтобы я тебя потрогал? – старается быть ласковым, но иронии в его интонации хоть отбавляй. – Ох, мне так жаль, что ты не умеешь разговаривать.       Галлахер тяжело вдыхает, широко расправляя крылья носа и выжидает, когда Сандей вдоволь наиграется с его телом, поднимется и повернётся спиной. Стоп-слово они не успели придумать, а вот знак был. Потому как только тот отходит к столу, Галлахер садится на пятки и натужено выпрямляется. Его кожа трепещет под движением узловатых мышц, а разлёт плеч наконец расправляется. Как же он этого ждал.       – Я не позволял самовольничать.       Смешок мешается со звоном пряжки, когда офицер Гончих прикусывает ремешок на запястье и тянет в сторону, освобождая язычок и вытаскивая из шлёвок. То же самое проделывает с другой рукой, и вскоре освобождается от стесняющих перчаток.       Его зловещая тень падает прожорливым пятном прямо на Сандея; тому не нужно поворачиваться чтобы увидеть это, а ещё почувствовать лёгкую дрожь, проскользнувшую от верхних позвонков вниз. Он не боялся – нет, скорее застоялся в тягостном ожидании после того, как тот послушно разделся и склонил перед ним голову, не в силах дождаться собственной казни. Уж очень очаровательно он выглядел в тот момент, с этим налётом беспомощности и покорности – именно то, от чего несло крышу.       Сандей шестым чувством видит, как тот вытягивается и поднимается с колен. Он, чёрт возьми, чувствует его самоуверенную ухмылку, чувствует на себе звериный оскал, который вполне ожидаемо мог бы перемолоть его плоть. Но у Галлахера совсем иное на уме – он смеётся вполголоса и подходит ближе, сосредотачивая в каждом движении силу и мощь, а в руках – желание, которое прикладывает к чужой талии, крепко обхватывая с двух сторон.       – Хочешь спастись? – вопрос риторический. – Ох, мне так жаль, что у тебя подрезаны крылышки.       От чувства направленной на него угрозы, смешанной с растущим возбуждением, Сандей выдыхает громче чем хотел бы. Выдаёт себя с головой, инстинктивно притираясь бёдрами о чужой пах и на мгновение теряя контроль над крыльями. Обычно этого с ним не происходит. Но под «обычно» никак не отнести наличие стоящего позади Галлахера, нависшего над ним адской гончей, разве что слюна из пасти не капает. Но и то дело времени. Ибо то, как сильно сцеживалась животная аура вокруг них, вынуждало заглатывать больше воздуха, а желание расти размашистыми толчками. И как здесь не поддаться? Как что-то возразить?       Рассечённая светлыми шрамами ладонь проложила путь к животу и мягко огладила его, словно собираясь согреть – о, Галлахер собирался его согреть, только иным путём, – влажные губы оставили поцелуи на верхних позвонках и закружили в опасной близости у основания маленьких крыльев. Как только кончик языка дотянулся до крохотного пушка, Сандей тут же подобрался и задрожал. Толкнулся руками на стол и перенёс тяжесть веса на них, пытаясь удержаться на своих двоих.       – Моя маленькая птичка растеряла всю свою храбрость? – Галлахер мягко прикусил кожу и протянул ладонь по животу ниже, пропуская выпуклость чужого члена между пальцев.       Одежда мешала, а жажда прикоснуться без препятствия в виде нескольких слоёв ткани достигала своей вершины. В конце концов, он не дела пришёл обсуждать. Несдерживаемое желание отчётливо помещалось в его ладони, да и собственное давно растирало белесые капли на округлых бёдрах, поэтому он развернул Сандея к себе и удивился. Удивился тому, что его лицо было уже не таким серьёзным и упрямым; по нему уверенно прошлось… что-то, что позволило сложенной мозаике самоуверенности потерять несколько деталей. Галлахер представлял, что «это» – это боязнь упустить ещё больше контроля. Он ведь до чёртиков помешан на нём, и, очевидно, одна мысль о том, что ведомым может стать он – заставляла чувствовать его намного более уязвимо. И Мифус, если Галлахер прав, то он пойдёт на всё, чтобы увидеть это.       Не отрываясь от ласк, он проник пальцами под ткань чужих перчаток и, мягко проведя вдоль нежных ладоней, помог их снять. Дальше разобрался с одеждой, уделяя внимание мелким деталям, которые раньше не замечал: вот узор из колючих лоз, оплетающих запястья, вот напоминающая престолы вышивка, здесь – на спине, – силуэты четырёх крыльев, а вот эта штука на шее походила на орарь… чёрт возьми, да ему не хватало только распятия за спиной.       Как только остались одни лишь брюки, Галлахер опустился на колени и стянул их вместе с бельём, оставив их болтаться на щиколотках. И да, он почти не удивился тому, с какой готовностью член этого «безгрешного» оказался перед его лицом, и провёл широким мазком прямо по матовой коже.       Глядя на его ухмылку, Сандей не ждал ничего хорошего. Впрочем он на это «хорошее» и не рассчитывал. Вопреки своему виду – ну вы только поглядите-ка на эту примерную собранность, на уровень манер и образованность, на это нежное невинное лицо и отглаженный костюм, – мысли в его голове тянулись прямо противоположные и никак не связанные с порядочностью. Путь Гармонии не про добропорядочность. В её основе столько же благодетели, сколько порочности, а Шипе славилась не только своей добросердечностью, но и способностью сожрать другого. Поэтому всё закономерно; где добро – там и зло.       Об этой испорченности предстояло узнать, и Галлахер не собирался терять ни минуты чтобы обрести это знание и сохранить его как святой грааль.       Сандей судорожно вдохнул, схватившись ладонями за край стола. И сделал это ещё раз, почувствовав, как теплота чужого рта начала укрывать его член сантиметр за сантиметром. Как обняли его атласная поверхность щёк и нёба, а кончик языка заскользил вдоль ствола, старательно нежа со всех сторон. Галлахер двигался ритмично, глубоко заглатывая и касаясь горячего лобка носом. Он не то чтобы был экспертом в подобном навыке, но желание довести холёное личико до слёз – взяло приоритет, и потому он действительно решил постараться, умело давя рвотный рефлекс и пережимая у основания собственный член.       Возведя подбородок к потолку, Сандей закатил глаза и крепко вцепился в чужие волосы. Низ живота пылал, невыносимо горел, и вот же, тело так сильно требовало разрядки, что он постарался задать свой темп и бесконтрольно толкнулся вглубь открытого для него рта, с каким-то восторженным ликованием отмечая, насколько он в этом нуждался. Можно было бы сказать, что это естественная реакция организма, и удивляться тут в общем-то нечему, но на самом деле многим важнее было кто и как проделывал это с ним. С каким упорством и желанием.       Воздух стал горячим словно в пустыне. Галлахеру приходилось изрядно постараться чтобы втянуть его крохи. Сквозь хлюпанье он отчётливо различил едва сдержанный стон; лёгкий и мелодичный, тут же скрывшийся в монотонном городском шуме и торопящемся вырваться сердцебиении. Ему потребовалось немного времени чтобы сложить два плюс два – с членом во рту думалось не слишком хорошо, – после чего он не удержался и расплылся в улыбке. Доносившиеся сверху звуки определённо придавали мотивации завершить дело. И в любой другой ситуации Галлахер бы поступил именно так – проглотил бы всё до последней капли и как хороший пёс показал язык, – но сперва Сандею стоило постараться. А по крепкой хватке в волосах и дрожи в ногах было понятно, что держался он из последних сил и стараться особо не собирался, а потому Галлахер подался назад, позволяя члену выскользнуть изо рта.       – Я ещё не…       – Ты ведь не думаешь, что я позволю тебе так просто кончить?       – Стоило получше заткнуть твой рот.       – Как видишь, мой рот можно заткнуть не только приказами.       – Я возьму это на заметку, – усмехнувшись, Сандей направил его лицо к мокрому от обилия слюны члену, а затем с завидным энтузиазмом мазнул им по опухшим губам и стал мягко толкаться вдоль щетинистых скул. На коже оставался скользкий влажный след от каждого движения, но его не остановили и позволили испачкать лицо.       И надо же с каким нескрываемым удовольствием он это делал; одно загляденье, словно ребёнок, нашедший в кармане конфетку, или лудоман с сыгравшей ставкой. Не хотелось прерывать такой момент, но собственный член ныл и требовательно пульсировал в руке. Галлахер отстранился и нащупал первую попавшуюся вещь: чистенький выглаженный пиджак, а затем прямо на глазах Сандея обтёр им лицо и довольно продемонстрировал испорченную вещь.       – А теперь… – атмосфера в комнате резко поменялась вместе с тем, как он поднялся, воздух показался вязким и плотным, а пол под ногами размягчился и больше напоминал зыбучий песок. Не в его силах проделывать такие трюки, но в его силах показать, насколько сильно ширило желанием рёбра и насколько затуманилась его голова, что только и могла что подводить к Сандею: к его прекрасному личику и телу, к его голосу и глазам. Кажется, анатомия сошла с ума, раз приняла его светлый образ за воздух. – Ты сказал, что я пёс в гоне, тогда побудешь для меня течной сукой?       Встав на носочки, Сандей зацепился за чужую шею, переступая через висевшие в ногах штаны и обувь:       – Не слишком ли громко ты говори…       Не успевает озвучить мысль как его тут же разворачивают и прижимают к поверхности стола. Тяжёлая ладонь опускается рядом с головой, а вторая обхватывает щёки и приставляет пальцы к трепещущим губам. Лишь из вредности не пропускают их внутрь, но как только давление на спине усиливается, а чужой член настойчиво проходится между сжатых бёдер и останавливается у яичек, Сандей благоразумно сдаётся и берёт пальцы в рот.       – Умница, – Галлахер подаётся чуть вперёд и с придыханием целует его щёки. – Ты такая умница.       Сандей реагирует на похвалу не как обычный человек, а по-особенному: притираясь ягодицами о стояк и бесконтрольно прикусывая губы. Это выглядит как-то по-девчачьи мило, соблазнительно, приятно потягивая где-то в сокрытых недрах человечности и желая ещё. И кто такой Галлахер чтобы отказать себе в удовольствии и не спровоцировать вновь.       – Старательный мальчик. Так много работаешь и делаешь для Семьи. Вот только Хозяин Грёз о тебе совсем не заботится. А вот я бы мог…       – Кем ты себя возомнил?       – Тем, кто может снять тяжесть всего мира с твоих плеч.       – Не смеши.       – Разве я похож на шутника?       Сандей мелко дрожит и жмурится. Дрожат и его маленькие крылья, попытавшиеся закрыть лицо; Галлахер осторожно обхватывает одно, не сильно понимая как правильно с ними обращаться, и оттягивает в сторону. Ранее ему не давалось касаться их, но сейчас он приятно изумлён: перья очень мягкие и невесомые, словно у маленького птенчика.       – Не… трогай, – Сандей поворачивается и Галлахер теряет крохи рассудка, не позволявшему ему окунуться в искомый омут, потому что вот оно – его настоящее лицо. Не та маска, которую видит Семья и зеркало в ванной, а настоящее нежное нутро. Такое крошечное и хрупкое, уязвимое, что Галлахер хочет запомнить каждую его деталь: собравшиеся на сетчатке солёные лужи, слипшиеся от влаги стрелки ресниц, порозовевшие щёки и трепещущие мокрые губы с искусанной нижней.       Вид на такого главу клана Дубов полностью обескураживает и немного запутывает, вычленяя какие-то тёплые чувства, о которых Галлахер не привык думать. Он встряхивает головой, отгоняя непрошенные мысли, и находит губами чужие губы. Целует требовательно и по-собственнически, немного грубо, но несомненно умело, настойчиво проталкивая язык внутрь и прикусывая другой. На самом деле он толком не знает что именно хочет вложить в это действие, более того – не в его привычке целовать партнёров на одну ночь, тем не менее он руководствуется внутренним порывом и отдаёт себя, выцеловывая и обожая каждый изгиб любезно приоткрытого для него рта.       Как только влажные пальцы коснулись сжатых между ягодиц мышц, Сандей подаётся вперёд, но его заботливо удерживают на месте. От нимба над его головой доносится слабое внеземное звучание, а крылья трепещут и пытаются закрыть глаза. Они скорее инстинктивно пытаются защититься, но довольно скоро расслабляются и позволяют носителю выровнять дыхание.       Галлахер не слишком любезничает с ним, проталкивая пальцы на несколько костяшек, но усердно ловит каждый выдох, целует и зализывает губы, пропускающие тихие всхлипы и какие-то невнятные слова. Чужое выражение лица прекрасно, но Галлахер бы соврал, сказав, что его привлекала только красота.       – Вот так, – он несильно прикусывает кость на крыле и оставляет поцелуй на матовом плече, а затем поднимается.       Медленно скользит ладонью вдоль позвоночника и останавливается между лопаток, переключая внимание на две пары заживших, но не стянувшихся продолговатых ран. Они не кровоточили, не выглядели болезненно или уродливо, скорее… сочувственно. И Галлахер поддаётся: касается кончиками пальцев почти невесомо, осторожно, отмечая про себя, что покрытая корочкой кожа слегка грубовата, а срезы костяных гребней неровные, словно бы их рубили второпях и без жалости.       Так он лишился своих четырёх крыльев?       – Насмотрелся? – голос Сандея сквозит уязвлённой интонацией, будто ему только что дали пощёчину. – Только трепаться можешь.       Всё сочувствие испаряется как кипящая вода в кастрюле. Галлахер отстраняется и хватает парня под бедренные кости, тянет на себя, плотно приставляя мягкие молочные ягодицы к паху. Жадным охотничьим взглядом осматривает сверху. Что ж, может и не так плохо что птичка лишилась своих крыльев: для их использования потребовалась бы крепкая и мощная мускулатура, а Сандей довольно стройный и тонкий, мышцы почти не развиты, талия узкая и худая, что наверняка можно обхватить двумя ладонями. На фоне Галлахера он совсем крошечный, и представление этой разницы сладкой патокой струится по стенкам внутри рёбер. Ему нравится эта разница.       Он не стонет – рычит, и крепко обхватывает худую ягодицу, оттягивая её в сторону. У Сандея спирает дыхание и он жмурится, пытается податься, но большие ладони держат его и не дают самостоятельно насадиться на член. И он елозит, провоцируя сам себя: мокрая от смазки головка проезжается прямо по сжатым мышцам снова и снова.       – И кто теперь выглядит нуждающимся, а? – Галлахер смеётся, растягивая ягодицы в стороны и дразня. Смакует в голове мысль, что этот бойкий малыш действительно подумал, что это у него не хватит выдержки. О, самообладания и терпения у него хоть отбавляй.       Сандей плавится как мягкое масло и в голове у него молочная пелена, из которой он старательно выскребает адекватные мысли. Получается из ряда вон плохо. Границы ощущений размываются и теряют форму, мешаясь во что-то единое, страстное, а чувство тревоги постепенно отпускает его, отходит на второй план. Кажется, в руках последователя Энигматы он не должен чувствовать себя так, однако…       Формирование мысли моментально лопается и вместе с остатками благопристойности вылетает изо рта низким протяжным стоном. Сандей беспомощно скользит пальцами по гладкой поверхности стола, а его маленькие крылья расправляются и трепещут, равно как трепещет его тело, в которое Галлахер медленно загоняет твёрдый член. Действует тот с подчёркнутой обходительностью, не намереваясь позже брать за неё благодарность. Потому что, Эоны, внутри тесно и мокро; гладкие стенки мышц сжимают крепким объятием со всех сторон, вынуждая мужчину остановиться и мысленно досчитать до трёх.       Невероятный мальчик, несмотря на свою больную голову.       Сандей толкается назад и тут же нарывается на звонкий, клеймящий пыльно-розовым шлепок. В моменте ему хочется слишком многого: соскоблить себя со стола и дотянуться до крепких бёдер, ухватиться за их упругую мякоть и вжать в себя, сказать что-то беспринципно-гнусное о том, что возраст детектива берёт своё и тому бы взять паузу, выпить воды и передохнуть. Впрочем, его намерения с треском проваливаются ещё на первом шаге.       От нимба исходит рассеянное свечение, но Галлахеру совсем не до него; всё его внимание сосредоточено на гибкой спине, мягких ягодицах и податливых влажных мышцах, жадно принимающих его член.       – Ты хорошо справляешься, мой храбрый мальчик.       Погрузив член во всю длину, Галлахер сделал несколько пробных толчков, примеряя угол проникновения и запоминая реакции чужого тела. Если войти немного правее – тот крупно вздрагивает, а если вжаться по яйца – прикрывает глаза крылом, а если нарастить темп – низко и загнанно стонет, судорожно хватая воздух и сглатывая густую слюну. Последнее вызывает у Галлахера особый интерес, вынуждая его ухватиться за ягодицы и показать свою животную натуру; псы в гоне совсем несдержанны.       Пытаясь зацепиться, Сандей беспомощно шкрябал короткими ноготками по поверхности стола. Если бы не поддерживающие его ладони, он бы точно слетел с него или как минимум выбил бы себе зубы, но Галлахер вцепился в него мёртвой метящей хваткой, заставив встать на носочки, чтобы сократить разницу в росте. Низкий сиплый рык мешался со шлепками тел и стуком ходивших по паркету деревянных ножек. Где-то там же затесался грохот участившегося сердцебиения и распаляющие возбуждение всхлипы.       Галлахер трахал его грубо и жёстко; кажется, именно этого от него и ждали, а уж точно не базовой романтики. Впрочем, он и сам не за ней пришёл. Не в его манере лить сладострастные речи и давать то, что можно получить от других.       – Так вот какой у птички голосок, – толкается вперёд, крепко вгоняя член до яиц и вынуждая Сандея проскользить вперёд, почти отрываясь ногами от пола. – Споёшь для меня ещё раз?       – Пошёл ты.       – Я уже в тебе.       От ощущения тяжести чужого тела и заполненности внутри, Сандей изнывал и не знал куда деться. Галлахера было слишком много кругом: его въедливого оседающего запаха, напоминающего текилу и гималайскую соль, ложившейся на плечи вуали дыхания, тёплых ладоней, ощупывающих со всех сторон, убаюкивающего голоса и много чего ещё, что составляло и указывало на присутствие этого дикого пса рядом. Галлахера было много: особенно много между вымазанных в смазке и выделениях ягодиц. И это чертовски заводило.       – Знаешь, мне нравится, как ты смотришься подо мной. Намного лучше, чем в своём кресле руководителя, – Галлахер толкает лбом маячивший перед глазами нимб и, ни секунды не колеблясь, прикусывает загривок. Он отчего-то уверен, что Сандей впитывает его слова как почва воду и непременно будет помнить о них. С кем бы он ни был после, непременно вспомнит о нём – о человеке с 52 лицами.       Как только ему удаётся подобраться языком к основанию маленьких крыльев, у Сандея прорезается голос. Кожа там слишком чувствительная и нежная, потому как только по ним настойчиво проходят влажные губы, тот тут же вскидывается: давит животом в стол и подаёт ягодицы высоко вверх. От блаженной неги распирает внутри, и Сандей пытается запечатлеть этот момент. Запомнить каждую его деталь, каждое прикосновение, прежде чем его разорвёт на атомы.       Галлахер успевает подхватить его под влажную грудь и прижать к себе. У него рёберные кости едва ли не распрямляются от клокотания кипящего сердца, а проколотые соски ноют, потираясь о шершавые раны на бескрылых лопатках. Тело в его руках откликалось на каждый толчок, и Галлахер решает обхватить ладонью чужой член.       Окружив собственное лицо крыльями, Сандей заглушает с их помощью тихий скулёж и крупно содрогается, продолжая насаживаться на твёрдую плоть. Офицеру хватает около десятка движений, прежде чем он позволяет Сандею кончить, а после и сам наполняет его, крепко сжимая в своих руках.       На какой-то момент Галлахеру показалось, что всё это чертов сон. Не мог он пробраться сквозь все установленные ловушки прямо в логово главы клана Дубов, да ещё и трахнуть его по согласию. Он, справедливости ради, никогда об этом не думал. Ну, почти никогда. Если исключить из внимания последнюю встречу в «Сладком Миге», или ещё десяток встреч до этого.       Неужели они действительно сделали это?       Он отрывает лоб от влажного плеча и заинтересованно рассматривает следы от своих зубов. Косится на укусы на загривке и шее, на влажные следы оперения и слетевшие с хрящиков серьги.       Извиняться не хочет.       – Не собираешься вытащить эту штуку? – приятно отметить, что голос у парня заметно сел и потерял свою раздражающую вальяжность.       – Что мне за это будет?       – Думаешь, можешь торговаться со мной?       – После того как кончил в тебя – вполне.       Галлахер смеётся и отмечает, что Сандей хоть и едва заметно, но улыбается в ответ. Открыто и искренне, без привычной подоплёки. Такая естественность ему чертовски идёт; хоть и не обходит по привлекательности раскрывшиеся и блестящие от слюны губы, бесстыдно рассказывающие о том, как ему хорошо.       Ради такого Галлахер с удовольствием сядет перед ним на колени ещё раз.